Глава 3 Простуда

Девочки плутали среди однообразных поселений в горах среднего Урала. Причиной тому была и неопытность в деле навигации, и желание поживиться всякой мелочью, где ей в принципе можно было поживиться. Животы урчали, а руки мёрзли. Тушёнку, что отдал Миша, съели оперативно — в течении одной недели. Девчонки продвигались медленно, то и дело блуждая кругами, но несмотря на все невзгоды, почти переправились через Уральские Горы. Рубка у 57-го была открытой, поэтому Тоня сидела ближе к мотору — там теплее. Она не жаловалась, может, не хотела лишний раз тревожить нервную подругу, а может, это было банальное детское упрямство: — Всё нормально, ничего мне и не нужно! Оля не замечала того, концентрируясь на дороге. Тоня набрала воздуха: — Апчхи! — Будь здорова, — ответила Оля вполне спокойно. — Апчхи! — Будь здорова. — Апчхи! — Тоня стукнулась каской об обшивку танка, раздался звон. После некоторых манипуляций Оля остановила 57-й, взглянула на подругу. — Ты чего? Исчихалась вся. — Да нормально в… — Тоня зажмурилась, — Апчхи! — Поехали обратно. — Да не надо, всё в порядке… Апчхи! — Тоня утёрла сопли. — Конечно, нормально, конечно. Не хватало в дороге с простудой слечь. Подмёрзлая грязь не тормозила ход. По правую сторону невысокий, пологий обрыв, а слева холм. Все лиственницы, берёзы, тополя и дубы успели облететь. Остались оголённые стволы и ветви, которые одним своим видом навевали холод. Пускай многочисленные ели остались в хвойных шубах, такая одёжка не казалась серьёзным препятствием перед надвигающейся стужей. Оля кинула подруге свой бушлат, та немного поотнекивалась, но завернулась в него. Девчонок с вещами уже припорошило снегом. Техника, как и любой организм, не любит перепада температур, это всем известно. На морозе двигатель становился крайне привередливым, иной раз вообще не хотел заводиться. Совсем скоро придётся тратить гораздо больше топлива. Девочки уже съезжали с горы, когда пришлось возвращаться обратно. Резкий подъём давался танку тяжело. Тоня продолжала шмыгать носом, Оля тоже начинала замерзать, однако терпела. Этакая деревушка находилась вблизи горной речки. Может, это был перевалочный пункт, а может, люди после войны решили обжиться здесь, но сейчас она пустовала. Никаких благ цивилизации — одна колонка и та поломана. Только пять изб, из которых две уже успели прогнить. Одна из них, стоявшая надёжнее прочих, стала пристанищем девчонок на ближайшее время. Оля наспех припарковала железного товарища, помогла Тоне выбраться. Низкая избушка, дверь закрывалась плохо, места внутри немного. Окна маленькие, прикрытые деревянными ставнями. По полу дул холодный ветер — давала знать о себе хлипкая дверь. В самом деле это было сложно назвать избой, за неимением в ней печи. Только старенькая буржуйка около стылой кровати могла согреть. Пыльный матрас, а рядом кипа грязного постельного белья. Стоило Тоне присесть на кровать, как раздался пронзительный скрип. Оля зажгла керосиновую лампу, осмотрелась. Ни дров, ни бумаги, ни сухих тряпок — ничего. Лишь в углу стоял широкий деревянный стол и пара стульев. — Укладывайся, пойду искать, чем печь топить. — Ты же замёрзнешь, — Тоня принялась снимать бушлат. — Не замёрзну. Каску снимай и ложись давай, сейчас укрою тебя. Всё, скоро приду. — Оля-я, — Тоня тихо сопела носом. — Чего? — Принеси попить, пожалуйста. — Сейчас принесу, отдыхай, — Оля с любовью взглянула на подругу и вышла за порог. От лампы исходил густой и тусклый тёплый свет. В руке безымянные таблетки, помогающие при простуде. Тоня проглотила одну, запила и залезла обратно под одеяло. За окном вечерело, становилось холоднее. Оля торопилась обыскать избы, что стояли по другую сторону дороги. Ни у одной из них не было печей, лишь узенький дымоход, выходящий за стену. Ближайшая избушка. Выбитая вовнутрь дверь, разбитые стёкла, скрипучий пол. Некоторые прогнившие доски могли проломиться и под весом Оли. Две сломанных кровати, большая и поменьше. Вторая идеально заправлена. С верхней несущей балки свисали несколько верёвок. В дальнем углу деревянный стол с кучей бумаг, там же рядом лежали и дрова. Оля сняла простынь, скинула на неё охапку дров и бумагу, пошла обратно. Лампу погасили, убрали в дальний угол. Тоня потихоньку засыпала. Её глаза медленно слипались. Оля почти обожгла руку о лоб подруги, такой он был горячий. Сухие газеты и записи отлично горели, Оля методично добавляла полено за поленом. Из трубы плотным столбом повалил чёрный дым. Вторая изба была чуть меньше. Заместо кровати старая раскладушка, с тряпками поверх неё. Тряпки эти напоминали разорванные мешки из-под картошки. Пол здесь такой же скрипучий. Прямо в углу расположилась большая, пустая паутина, оттого не менее пыльная. Тяжёлый и затхлый воздух. Около дальней стены стояли потёртая табуретка, стол, упавшая буржуйка. — Везде эта рухлядь? — риторически возмутилась Оля. Ничего интересного, только залитый воском на столе подсвечник и пустой спичечный коробок. Возле них лежал и помятый листок, на нём было что-то написано. Решив, что Тоня в любом случае спит, Оля села отдохнуть, уставившись в стену. Из-за всей беготни совершенно не холодно. Перевела взгляд на этот самый листок. Даже на расстоянии почерк казался довольно неказистым. Он был рваный, и всё же вполне различимый. Казалось, будто писавший это был очень нервным или с тремором, а может всё вместе. Оля взяла листок, что оказался письмом. Промокшим письмом. Вероятнее всего крыша здесь уже давно прохудилась, и всю избу с завидной регулярностью заливало водой. Но даже так самый обычный простой карандаш был различим на старой мятой бумаге. Любопытство взяло верх. «Внучек мой, Митя, здравствуй! Желаю тебе счастья, здоровья, бей этих гадов, как твой дед, бей! Мы все заслуживаем лучшей жизни, особенно ты. За нас не беспокойся. Помнишь, хотел прокатиться с дедом на лыжах? Мы сейчас на той самой лыжной базе. Вышло перебраться сюда. Только я, да наши соседи с пятого этажа. Дед твой с нами не поехал, говорил: — «Я войну прошёл! Я мужчина, коммунист! Мой долг остаться тут». Ни единого письма от него так и не получила. Отправил меня с твоей тёткой да соседями куда подальше, только обнял на прощанье. Старый дурак. Очень страшно было, а сейчас просто жду день ото дня, совсем старая стала. А дочку Журавлёвых помнишь? Полину. За неделю до всего этого день рождения её отмечали. Они тогда ближе нас к центру были, в магазине. Чудом выжили, но года не прошло, Поле плохо стало. Всю зиму все вместе за ней ухаживали, а в марте она во сне умерла. Андрей с Соней после похорон два дня не выходили, заперлись. На утро только записка на двери, мы дверь выломали, а там они висели. Мельниковы два месяца ещё оставались, не выдержали всего, собрались и уехали в сторону Перми. Тётка твоя совсем тронулась головой, забрала ружьё и ушла куда-то. Я совсем одна, никого со мной не осталось. Митя, возвращайся скорее, всё будет хорошо, я уверена! Нас всех ждёт счастливое будущее, главное — возвращайся. Дед твой — герой, но дурак полный, хоть ты не бросай меня, как твоя мама, как он. Я не хочу, я не могу так жить. Пожалуйста, победите, ты победи и вернитесь На родину, все вас ждут, я тебя жду. Очень тебя люблю! Горячо обнимаю. Твоя бабушка Аня». Оле в школе рассказывали о героях Великой Отечественной Войны. Храбрые пионеры, мужественные лётчики и танкисты, доблестные солдаты и офицеры, бесстрашные артиллеристы, партизаны и пограничники и многие-многие другие. К детям приходили ветераны, которые рассказывали о войне. На уроки приносили и безымянные письма, которые приходили на фронт и с фронта, и бесхозные посылки, и даже что-то своё, что смягчало суровый нрав старого бойца. Десятки разных марок, самые разнообразные почерки и неподдельная искренность в каждом таком крохотном послании. От этого у Оли и был слабый, чуть заметный мандраж. Не ясно, кто именно адресат и адресант, что тут произошло и когда. Будто это письмо было маленьким, застывшим во времени, кусочком чьей-то жизни. И сама история. Судьба девочки, которой было возможно не многим больше или меньше, чем Тоне. Оля, в попытках отвлечься, вновь обратила взор к комнате. Она не старалась найти что-то конкретное, скорее просто пробегалась взглядом по тёмным уголкам в надежде наткнуться на что-то эдакое. Пыль, снова пыль, пустая паутина, снова грязь и снова пыль, ниоткуда взявшаяся раскиданная солома, рваная ткань, куча угля в мешке. — Написать что-нибудь? Оля нагнулась к мешку, взяла один уголёк. Чернит пальцы, шершавый и холодный. Крошится, если сжимать сильнее. Оля продолжала крутить его в руке, поглядывая на письмо. Что-то во взгляде переменилось. Она с долей злости швырнула уголь о стену. Зимой быстро темнеет. Луна спокойно убывала, ночь обещала окутать всё густой мглой. Оля схватила охапку старых мешков в намерении накрыть рубку. Порыв ветра ударил в лицо. Вновь пошёл снег. Оля пощурилась, но вдруг расплылась в глупой улыбке, когда щёки и нос покраснели от холода. Белые крупные хлопья медленно опускались на землю. Вслед за открывшейся дверью, нос, а затем и лёгкие наполнились тёплым воздухом. Тоня проснулась, дыхание её было тяжёлым, но спокойным. Оля же принялась затыкать мешками щели в избе. — Как ты? Всё чихаешь? — Не-а. — Может, пить хочешь? Тоня помотала головой. — Хорошо, сейчас закончу и ляжем спать, — протяжный зевок наполнил комнату. Последние поленья полетели в буржуйку, набив её до отказа. Должно хватить на часов шесть, так Оля во всяком случае думала. Это было не далеко от правды. Рубашка, отягощающая тело, висела теперь на стуле, а тяжелые берцы, ранее сковывавшие нежные девичьи суставы, убраны под кровать, где уже лежали ботинки Тони. На ногах остались только потные шерстяные носки. — Оль, а тебе страшно? — Мне? — Оля задумалась, держа в руках один носок. — Да нет, ничего конкретного. — Понятно, а мне страшно… — Чего так раскисла, всё будет хорошо, не в первый раз же болеешь! — Мы совсем одни. Никого нет. Даже дядю Мишу позади оставили, — Тоня спряталась под одеяло. — Мне страшно, я не понимаю. Когда я болела все были рядом. Все. А сейчас никого, никого нет и не будет. — Тоня, Тонюша, ну ты чего? Я же тут, всё хорошо, Тося, — Оля залезла в кровать. — Почему? Сначала мама с папой, а что, если и тебя не будет? — Тише, чего же ты? Всё хорошо, всё будет хорошо, не волнуйся. Доберёмся, узнаем всё. Вернёмся. Всё будет хорошо, и у Миши, и у нас, всё будет в порядке, — Оля нежно прикасалась к Тониной макушке. Девчонки лежали так в тишине ещё долго. — Не уходи от меня так, пожалуйста. — Никогда не уйду, не бойся. Извини, что напугала, — Оля уткнулась ей носом в волосы. — Ты обещаешь? — Тоня подняла на неё зарёванный, но такой серьёзный взгляд. — Конечно обещаю, — Оля вытерла ей слёзы. — Ну, что, будем спать? — Обними. — Конечно, — с облегчением вздохнула Оля. Рассохшиеся ставни дрожали под порывами ветра. Подложенные Олей мешки делали звук мягче и тише, отчего он скорее походил на похлопывания по старому пыльному ковру. Сквозняк больше не тревожил. Старая чёрная буржуйка стояла в метре от кровати, её тепла вполне хватало этой ночью. Дрова внутри мерно и едва слышно трещали. Оле не спалось сейчас, каждый день вспоминала слова Миши. С трудом, но она возложила на себя весь груз ответственности, хотела быть достойным человеком, по крайней мере для младшей. Продолжала смотреть на подругу тяжёлым взглядом. Из тонкой щели в печке на потолок падали лучики света, которые и сами дрожали, подобно языкам пламени в костре. — И ты не знаешь куда деваться, да, огонёк? Завтра такой тяжёлый день, Тоня болеет. Ещё и женщина с ружьём. Вдруг она бродит где-то тут, по лесу? Страшно. С лешим-то хоть договориться можно. И Тоня такая маленькая, комочек любви прям. Громкая всё время, неугомонная, а сейчас спит. Даже не разделась толком. И всё-таки дура. Глаза постепенно смыкались, Оля зевнула, чуть поёрзала головой. — Пора бы и мне спать. Сны стали редкостью. Голова, уставшая и раздираемая переживаниями, уже не способна была выдать даже кадра такой желанной и счастливой жизни, прошлой или будущей — неважно. Но эта ночь была другой. Оля улыбалась. Походы семьёй в магазин, поездки в деревню, покупка нового платья и разных безделушек. Пушистая, полосатая уличная кошка. Отец показывает двигатель в мастерской. С мамой в выходные в кино или театре. Но это были смутные воспоминания, скорее похожие на сказку. Казалось, память играла с Олей. А может, наоборот старалась восстановить пробелы в самой себе. Старые фото заменялись новой плёнкой. Городские улицы сменились шумом резвого двигателя, видами проносящихся сельских автобусных остановок, поваленным посреди дороги тополем, ощущением грязных, маслянистых патронов на пальцах, пищащим жуком-усачом, увиденным девочками летом, и мягкой улыбкой. Ночь подходила к концу.

***

Дрова в буржуйке полностью прогорели. Остался лишь белый пепел и ещё тёплые угли. Оля нехотя просыпалась и, чуть приоткрыв глаза, сразу потрогала у Тони лоб. Холоднее, но горячий. Оля мягко улыбнулась, оделась и вышла на улицу. Раннее утро, слепящие солнце и сугробы, навалившиеся за ночь. Воистину, Уральский климат, который, однако, близь Перми уже должен был утратить власть. Ясное небо. Стягивая зябкое одеяло с 57-го, главное — не забыть надеть перчатки. Стоило потянуть за холщовую ткань и большой снежный настил двинулся вместе с ней. Стихия не тронула вещи в рубке. В ящиках лежал будущий завтрак: сухпай и вода. Обычно девочки ели всё холодным, но раз есть печка, даром, что таковой её можно было назвать с трудом, почему бы не использовать её? Оля вскрыла консерву тупым ножом и поставила на буржуйку. Сухие дрова быстро разгорались. Не самые лучшие консервы, но всё лучше, чем ничего. Немного резкий, но от того не менее приятный запах разбудил Тоню. Она медленно открывала глаза и принюхивалась к уже разложенному на столе завтраку. — Ну чего, проснулась? — Доброе утро, — Тоня протяжно зевнула, потягиваясь в кровати. — Доброе. Вот, держи. Руки помой перед завтраком. Сейчас стяну с огня и будешь есть, — Оля осторожно, намотав на руку мешок, словно прихватку, забрала горячую мясную консерву с буржуйки, выставив на стол. — Должно немного остыть и галеты тебе вприкуску. — А ты? Не хочешь кушать? — Нет, тебе нужнее, — Оля пододвинула к кровати стол. — Ну ладно. А что дальше делать будем? — Тоня сунула в рот печенье. — Побудем тут ещё немного. Ты отдохнёшь, а я поищу кое-что. Может, даже сегодня и уедем. Оля упёрлась щекой в кулак, а другой рукой ритмично отбивала какую-то мелодию. Тоня схватила очередное лакомство и съела вслед за ложкой тушёнки. — Что искать будем? — Не будем, а буду. Тент нужен или что-то вроде того. Если снегом всё заметёт, плохо будет. Не думаю, правда, что мы тут что-то найдём. — По-нят-но. Слушай, ты же тоже кушать хочешь, — Тоня схватилась за консерву. — А ну, ешь. — Голодной же будешь! — Не буду, — Оля дала ей еле ощутимый щелбан. — А я говорю — будешь! — Тоня потёрла лоб. — Не буду. — Будешь! — Не буду. — Будешь! — Что с тобой делать, а? Съем я что-нибудь, съем, главное — сама наедайся, — Оля вышла. Тоня ещё немного поела и легла обратно спать — сказывалась простуда. В сгнившей избе нашлись шило да мыло. Здание больше остальных, но на второй этаж Оля пойти не осмеливалась. Первый уже пугал обилием поломанных досок с то и дело торчащими ржавыми гвоздями. Ниток или чего-то подобного она так и не смогла найти, оставалось надеяться на последнюю, покосившуюся, прогнившую избушку, что меньше прочих. Походила на сарай. Лыжи, лыжные палки и ботинки, какие-то железные крепления. Тут же лежала и хорошая лопата, и спортивные куртки из непромокаемой ткани, которые, может, и напоминали кучу тряпья, но так даже лучше! А в карманах всякий хлам: спички, выцветшие билеты в кино, сигареты и прочее. Лёгкой рукой все находки отправились уже в карман к Оле. Курить она не собиралась, но желанию забрать что-то эдакое сопротивляться сложно. Отчаявшись найти что-то, Оля уже хотела уходить, но пытливый взгляд пал на тумбочку для обуви, на которой стояла алюминиевая коробочка, расписанная розовыми и голубыми цветками. При лёгонькой тряске она издавала глухой звук. С характерным хлопком, будто треугольничек молока лопаешь, коробочка раскрылась. Иголки, маленькие заплатки и главное — разноцветные нитки. Оля с радостью захлопнула коробочку и побежала обратно. Расположившись в окружении более десятка курток, Оля пыталась вспомнить с чего стоит начать. Для начала, во избежание всяких болячек, она обработала иголку медицинским спиртом. Ловкие пальцы вогнали прочную и длинную нить в игольное ушко, крепкий узел положил начало большой работе. Здоровье не одного пальца было попорчено в этой нелёгкой схватке! Одежда была облита кровью! Оля действительно давно не практиковалась в шитье, но труд и упорство делали своё дело. Десять минут, двадцать, тридцать, сорок, и вот две широченных мужских ветровки были накрепко сшиты, почти как швейной машинкой, пускай что выглядело это очень неказисто. Лишь малая часть работы. Вздохнув по привычке, Оля схватила ещё одну. С каждой новой курткой удавалось справляться всё быстрее. В гробовой тишине легко потеряться, отчего заработавшаяся Оля не сразу увидела оставленную на столе тушёнку, что успела порядком остыть. Консервы консервами — ничего необычного. Во рту сухие галеты разбухали от слюны и растопленного жира, становясь сочными и вкусными. Единственные ощущения, которые можно посмаковать сейчас, ни на какие иные гастрономические изыски можно было не надеяться. Всё те же несчастные непромокаемые тряпки познали судьбу салфеток, когда Оля наелась. На некоторых из них были красные нашивки, на других синие, но каждые имели сзади номера. Вот первый, этот второй, а потом сразу седьмой, затем вообще тридцатый. И правда, лыжная база, только странная слишком. Никто так варварски не будет на одежду номера нашивать, для этого накидные есть. — Первый, второй, на перехлёст... Может, я могла бы стать швеёй или известным дизайнером? Придумывала бы интересную одежду. Интересно, какого это быть всемирно известным «кем-то»? Если подумать, многие из них такие самовлюблённые были. Аж противно. И почему? Они популярными из-за этого стали или стали такими из-за популярности? В первом случае, значит, кто-то это поощрял, а зачем такое поощрять? А если второе? Я такой быть не хочу. Неужели что-то потаённое в характере открывается? А виноват ли тогда человек, если не знал, что таким стать может? Глупо, пожалуй, одного его винить, но я такой точно быть не хочу... Вот же, — Оля поморщилась, — Укололась. Ощущение от иглы, протыкающей полотно, сравнимо перебиранию чёток. Время летело незаметно. Тоня начала ёрзать, секунда и одеяло поднялось словно привидение из «Карлсона». Оно присело на постели, подняло руки. Уставилось на человека, но смертный был слишком занят, чтобы заметить это. — Бу! — Тоня, блин, ты чего делаешь? — Оля замерла, чуть не вогнав себе иголку под ноготь. — Ха-ха-ха, У-у-У-у-У! — привидение размахивало руками. — Как я посмотрю, тебе намного лучше? — А привидения не болеют! У-у-У-у! — А привидения могут быть полезными? — Конечно могут, но ты разве не боишься-Я-я-Я? — оно нависло над Олей. — Раз оно полезное, пусть превратится в человека и дальше спит. Мы тут надолго. — Ну и скучная же ты. — Если скучно, то можешь помочь. Шить умеешь? — Да, бабушка учила. — Тогда хватай ту куртку и пришивай к этой. — А ты тент шьёшь? — Ага. — И долго нам тут? — Я же говорила, да. — Тогда хоть иголку и нитку дай. — Не маленькая, сама возьмёшь — Ты определись, я маленькая или нет? — Чтобы винтовку брать маленькая, а чтобы самостоятельно шить — нет. — Бе-бе! — Не хочешь — не шей, тогда ещё два дня тут просидим. — Хочу я! Дай коробочку хотя бы. Девочки сшивали куртки, подгоняли их под размер тента весь оставшийся день. Следующая ночь ничем не отличалась от предыдущей, кроме того, что стала ещё зябче. Утром девочки уже заканчивали грандиозное по своим масштабам лоскутное, цветастое полотно. — Тоня, держи этот край. — Держу. — Так, тут вот последняя дырка нужна, и всё, будем натягивать. — Мы же в Пермь едем, да? — спрашивала Тоня. — В неё самую. Оля сделала последний виток и раскрыла широкое одеяло. Длины рук не хватало, чтобы увидеть весь объём работы. Попытки разорвать не увенчались успехом, что девчонок несомненно радовало. — Отлично вышло! — Тоня схватила руками краешек, и сама попыталась порвать. — Ага, сама вижу. Пойдём вешать. В рубке они схватили залежалый моток толстой верёвки. Тоня натягивала полотно, пока Оля, протянув верёвку через отверстия, привязывала их к креплениям на 57-м. Точно так же они сделали и с обратной стороны. Покрывало перевешивалось за корму, таким большим оно вышло. Стихия этой зимой была девочкам больше не страшна, на ближайший месяц уж точно. — Ну, давай собираться, — с чувством выполненного долга заключила Оля. — А ты ничего тут больше не нашла? — Ничего полезного. — Вот прям совсем ничего? Оля задумалась, вспомнила о письме, отчего её немного передёрнуло, но виду не подала. — Не, ничего такого. Только билет в кино. — Кино говоришь? Дай-ка взглянуть. — Да, кино. Правда за это время билет уже выцвел, — Оля вынула из кармана смятую бумажку. — Ком… Колец… Солома? А, комсомолец! — Ага, название кинотеатра. Их часто так называли, «Космос» ещё, например, «Пионер», «Буревестник», «Дружба», «Мир». По-разному. Хотя многие фильмы и вылетели из головы, в кино Оля ходила часто и знала о чём говорит. Хорошо запомнились фильмы про войну. О зверствах нацистов. О геноциде, Холокосте, лагерях смерти. Как нацисты организовали блокаду Ленинграда, а финны им в этом помогали. Как расстрелы, сжигание заживо, мор голодом, повешения, выжигания свастик на теле, калечение и многое другое были для них обыденным делом. Всех убивали, в независимости от пола, возраста и профессии. Всех, потому что советский человек для них был хуже свиньи. Потому что советский человек не считал национальность или расу чем-то определяющим, потому что советский человек считал, что каждый имеет право на счастье. Вот только документальные фильмы мало кого интересовали, потому что они заставляют много думать. Оля любила кино, действительно любила, особенно про Сталинград, бывший Царицын, откуда родом её бабушка. Город, что стал могильной землёй для десятков сотен тысяч солдат, что принял миллионы тонн пуль и бомб. Старый диалог всплыл у Оли в голове. « — Нужен Сталинград, так шли бы и строили, зачем мой родимый было переименовывать? — Мне кажется, что это будет всех путать. Говорят, что цари и императоры плохие, а целый город в честь них всех назван. — В том и дело. Если уж они ведут эту пропаганду, то пусть не забывают о том, с чем боролись. Прадед твой, отец мой, сначала белым офицером служил, потом на сторону красных встал, потому что знал, какие зверства белые учиняли. Наши тоже не святые, но всё же. А ты представь, если историю от народа скрывать, то другие её начнут показывать по-другому, а значит, лгать! Вот и нечего её переписывать. В конце концов мы все разные, а история у нас одна. У всех! Вот потом Сталинград этот переименуют и сами будут возмущаться. — А вдруг в честь плохого человека улица названа была? Или даже город? — Пусть объясняют тогда это, и сами жители решают в честь кого и что переименовывать. А то они нам про власть народа, а сами без нашего ведома всё делают. — Ну, не знаю. — А ты меня слушай, Олюсь. Нельзя так делать! Хотят они идею свою в массы нести — пусть несут, но перевирать, лгать и лицемерить пусть не смеют!» — Интересно, сколько мне лет тогда было? Шесть, наверное. — Ты о чём? — Да так, ни о чём. Оля начала выхватывать из памяти маленькие зацепочки. К чему именно они вели, однако, понять было сложно. Вот, например, любовных историй мало, классику экранизировали, а что ещё? Комедий было по две штуки, может, три в год. Достаточно, фильмы же хорошие, пускай их и не сотня. Ещё кинотеатры были ухоженные. Однообразные, но так и ходили туда не ради архитектурных изысков. Свиданья, посиделки с друзьями, целое классовое мероприятие, во всех смыслах, да и культурный отдых, между прочим. Можно было и покушать, благо рядом и ларьки с мороженым, и буфеты. А в кино ходили совершенно разные люди. И дети, и старики, и любовные парочки, и суровые работящие мужики, хотя они реже, а на индийские мелодрамы подружки-домохозяйки с удовольствием ходили. Около кинотеатра, в который часто ходила Оля, был и большой красивый парк со множеством лавочек и клумб и с широченными, тенистыми берёзами. Даже одна размашистая ива стояла, и тополя пушистые. И никто там не мусорил. Народ культурный в этом плане, но ни единого окурка или шелухи от семечек? Странно это, не могут быть все и такие чистоплотные. Всегда найдётся один пакостливый человек, который из внутреннего чувства всемирной несправедливости к нему, из зависти ко всему сущему или просто день плохой выдался, что возьмёт, да и нарушит всеобщую идиллию. Однако в памяти это отразилось так, а не иначе. — Тоня. — А? — Ленин же писал, что из всех искусств для нас важнейшим является кино. — Писал, - Тоня утвердительно кивнула. — Но разве можно забывать, что всем свойственно чувствовать и горечь, и печаль, и наивную, даже глупую радость, и даже по самым глупым причинам? — Нельзя! Но ты это к чему? — Как думаешь, можно что-то новое без старого создать? — Не-а. Нельзя. Как без чего-то можно что-то создать? Нужно же стройматериалы иметь! — Правильно, а я только сейчас это поняла. — А так бывает. Простая мысль кажется глупой, потому что простая, а на деле наоборот. — Забавно... Интересно, почему название фильма не напечатали? — Не знаю, может, им бумаги было жалко или стёрлось. А в Перми есть кинотеатр? — Обязан быть. А ты сходить хочешь? — Хочу! — твёрдо уверенная в своём намерении, сказала Тоня. — Если найдём, то сходим. А сейчас нужно собираться. Тоня достала из глубокого кармана подарок Миши. — Сфотографируемся? — Если только разок. У нас не сильно много кадров. Задержка пять секунд, фокус на пяти метрах, пошёл обратный отсчёт. Девочки отбежали на центр дороги, позади них пять избушек и навалившиеся прошлой ночью сугробы Прозвучал долгожданный «Тык» и выползло фото. Всё такое же яркое, разве что немного в расфокусе. Тоня возмущённо вертела кадр в руках. Оля её успокаивала. — Ничего страшного, в следующий раз лучше получится. Девчонки залезли в 57-й. Теперешний потолок ощущался непривычно. Ткань была достаточно плотная, чтобы не пропускать порывы холодного ветра, но и декабрьское солнце с трудом пробивалось сквозь неё. Тоня убрала камеру в коробку, где поблизости располагался и набор для шитья. Рычаги задвигались, мотор вновь затарахтел. Девочки замерли на мгновение. Опомнившись, простившись с пристанищем, они двинулись в путь. Траки теперь гнали по рыхлому снегу. Берёзы и тополя, дубы и лиственницы грелись под добротной снежной шубой. «Мне страшно было в тишине, Но слышу я твоё дыханье. Мы права не дадим зиме Испортить миропонимание И заковать нас тут в тюрьме!»