Глава 9 Обещание

Москва. Более пятнадцати миллионов жителей. В столице проводили самые масштабные Парады Победы, но видели их девочки только по телевизору. Гвардейские полки маршировали ровным строем. Левой! Правой! Новые модели танков, залповые системы различных видов с десятками ракет на борту, броневики с громадными колёсами и БМП. Лётное представление со сверхзвуковыми истребителями, а перед ними старые покажут, фанерные, которые ещё до них исправно и с честью исполняли долг. И всё жужжит, вертится, моторы ревут и рвутся вперёд по Красной Площади. И по земле, и по воздуху! Это же не только демонстрация силы, но и увековечивание подвига в годах. А если говорить о вещах бытовых, то всё очень просто — столица жила сыто. И денег тут зарабатывали больше. С зарплатами могли посоревноваться только пробки, которых в 70-е становилось всё больше. Однако всё приедается со временем и приходит желание уединиться, прям как тот писатель. Уехать куда-нибудь. Насладиться летним солнышком, рыбалкой посреди озера, щебетанием птиц, а не в очередной раз копошиться в масле или бумажонках. Не думать о планах, а просто созерцать медленно идущую жизнь вокруг. — Оля-я, скукотища-а-а, — утомившись, Тоня лежала, поднявши руку куда-то вверх и чертя в небе круги. — И чего, станцевать для тебя? Я не умею. — А ты расскажи что-нибудь. — Например? — Ну вот, а ты в деревне бывала? Я вот только один раз, да и у каких-то дальних родственников. — Да. Бывала. Часто туда ездила. — Часто, потому что нравилось или потому что заставляли? — Первое. Я к бабушке с дедушкой ездила. — Клёво. А я ничего с моей поездки не помню. — Оно и не удивительно. — На что это ты намекаешь? — На то, что ты неугомонная. — А из тебя слова вытягивать приходиться, — Тоня лукаво улыбнулась, — Стоим друг друга. — Ага. Ладно, расскажу чего-нибудь. Деревня — место, скажу так, специфическое. Вот некоторым она не нравится, другим в сердце западает. Главное, что равнодушным никто не уезжает. Там, привыкнув, просыпается легче. Мальчики сильнее казались, а девочки красивее, что ли. И ходячих энциклопедий было не найти, все простые, влюбчивые. В смысле, что ко всем вещам романтичнее относились. Меня часто в авантюры разные зазывали, а я отказывалась. — А природа какая там? — Ты голову высунь повыше и увидишь. — Не хочу! Я вот лежу и тебя слушаю — мне нравится. — Я теперь ещё и сказочник для тебя? — Ну, — Тоня повернулась к Оле и сказала протяжно, — Пожалуйста. — Ой. Природа, значит. Красиво было. С криком петуха встаёшь и идёшь заспанную морду лица умывать. Дедушка сразу почти уходил в колхоз работать, бабушка по хозяйству, как она говорила, хлопотала. Соловьи поют, воробьи в ветвях смородины чирикают. Листочки у неё такие наливные и яркие были, как яблоки спелые. Если дождь скоро, то над кронами деревьев истребителями ласточки носиться начинали. Сомы на илистом дне побулькивают, туда-сюда щуки зубастые снуют. Коровы пятнистые, жирнючие мычат на всю улицу, и хряки наглые хрюкали так, будто старпом какой-нибудь на корабле заливался смехом. А посреди поля пшеничного, до горизонта простиралось, будто только ты есть и небо — высокое-высокое, ни облачка и солнце голову напекает очень сильно, стоял одним одиноким трактор. Сломанный. Без ковша, двигателя нет, стёкол тоже. Только рычаги и стальной корпус. И на этом самом тракторе мальчишки всегда играли. Помню, одному всыпали ремнём, за то, что тот красную и зелёную краски из амбара слямзил у дедушки. Потом мальчики, если так сказать можно, обшили трактор фанерой, швабру, как пушку налепили. Разукрасили его и огромную красную звезду на башне нарисовали, по трафарету. Ровная была и строгая. А сами потом рябиной от других ребят отстреливались, которые залезть хотели. А вот меня пустили. Нравилась им, наверное. Другим девочкам совершенно неинтересно было, в отличие от меня. Я на крышу забралась, и дух прям захватило, понимаешь! Вокруг поле, надо мной слепящее солнце и чистый небосвод, а подо мной, пускай и воображаемый, а танк! И всё-таки грустно стало очень скоро, потому что мальчики веселились, а мне не с кем было такой красотой поделиться. Не понимали они меня, но я не обижалась. Тоня затаила дыхание. — А ещё представь, что этот трактор такой старый, что, наверное, саму революцию видел! А после неё столько всего было. Электричество, радио, телевизор! Прямо кусок истории посреди поля, а поделиться не с кем. Нет, поделиться я могла, но меня совершенно не понимали. Не нашлось никого или я плохо искала. Только бабушка меня немного понимала. Она, как я помню, раньше в партии состояла. — Если состояла, то хорошо должна была понимать. — Пресытилась, наверное. Она через столько прошла. Коллективизацию видела, как шахты новые бурили, как заводы посреди ничего воздвигали. Как некоторые народы выселяли. У неё и подругу в Сибирь сослали. — Куда в Сибирь? — Не помню. — А за что? — Бабушка не рассказывала. Только один раз упомянула, а я вот вспомнила случайно, — Оля хмыкнула, — А может, и не ссылали никого. Правильно Миша говорил, что память врать любит. — Я тебя заставлю книжку об этом написать. — Ну тебя. И вообще, мы в село какое-то заехали. Широкая поляна. Детские качели. К зелёным металлическим профилям, составляющим конструкцию, крепились цепи, а к ним прогнившая деревянная сидушка. Детская горка тоже не в лучшем состоянии: лестница недосчитывала половину ступенек. Была и карусель. Проржавевшая, потерявшая любые надежды закружиться с ребятами на борту вновь. Вокруг полуголые берёзы, с вот только показавшимися светло-зелёными листочками. Безмятежность вновь прервала Тоня. — А мы что искать собрались? Почти приехали уже. — Разное. Документы всякие. В Москве что-нибудь точно найдём. Зацепку бы только, — Оля спокойно переключала передачи, когда вдруг увидела движение впереди, — Так, поднимайся давай, идёт кто-то. — Кто?! — Кто-то! Я откуда знаю? Навстречу шла низенькая женщина, чуть выше Тони, лет пятидесяти, в какой-то затрёпанной куртке и с охотничьем ружьём позади. Впалые щёки, мешки под глазами. Взгляд поникший. Она шаркала по тропинке разваливающимися ботинками. — Тонь, достань пистолет, мало ли что, — Оля медленно высунулась из рубки с винтовкой в руках, — Здравствуйте! — И вам здравствуйте… — Вы в порядке? Помочь вам? — Оля цыкнула Тоне напоследок, чтобы та сидела молча, а сама пошла к женщине. — Помочь?.. Молодая такая. Солдат? — Э-э, нет. Женщина пристально рассматривала Олю, остановив внимание на бляшке. — Тогда с кого сняла? — Ни с кого я ничего не снимала. Подарили. Я не воровка. — А по виду и не скажешь, — женщина вздохнула, присела на траву и принялась сверлить Олю недоверчивым прищуром: — Ты, девочка, откуда? — С Урала… — Врёшь же, — перебила женщина. — Вы сами откуда? Пауза. — Меня Оля зовут, а вас? — Для тебя Елизавета. — Может, помочь вам всё-таки? — Сердобольная попалась. Если едой поделишься, то в долгу не останусь. Оля попятилась к 57-му. Встала за кормой и поглядела на Тоню. Та вопрошающе приподняла брови, на что получила ответ. — Галет дай. Тоня смутилась, но просьбу выполнила. Оля протянула галеты Елизавете. Та открыла пачку, начав спешно пропихивать печенье в рот. — Вы совсем ничего не ели? Елизавета тяжело сглотнула ком в горле: — Недели две. Извини за грубость. Редко сейчас хорошего человека встретишь. Пойдём, проведу тебя до дома. — Можем доехать, залезайте. Заглянув внутрь, Елизавета пересеклась взглядом с Тоней, которая отсела, освободив место попутчику. Кишка же даже не высунулся поздороваться с пассажиром. *** Тоня сидела зажатой и стеснённой, что ей категорически не нравилось, однако она знала способ развлечься. — Елизавета?.. — Елизавета Григорьевна. — Елизавета Григорьевна, кем вы раньше работали? — Учителем математики. — А где? — В сельской школе. — А почему в сельской? — После педагогического по распределению попала. Подумывала уехать потом, но детки смышлёные попались, способные. Они ко мне привыкнуть успели, я к ним, вот и осталась. — А вы одна совсем живёте? Почему не уехали отсюда? Елизавета взглянула на Тоню с упрёком и снова отвернулась: — Муж на фронте погиб, друзей и прочих болезнь забрала. Год спустя собрались человек тридцать, уехали на юг. Ближе к Туле. А я одна осталась — куда мне уезжать? Тут хотя бы дом родной. Вот он, кстати. Кирпичный. С облицовкой из косых досок. Снаружи чистый и ухоженный, в меру возможностей одинокой женщины, конечно. Двухэтажный. Танк спрятался под брезентовой тканью камуфляжной расцветки, что нашлась в кладовке. К парадной вела лестница из двух ступенек, но и их Елизавета преодолевала с трудом. Дверь не заперта. Недалеко из земли торчал колодец, выложенный из крупных отёсанных камней, скреплённых бетоном. Весь он был пошарпанный, обглоданный временем. Не осталось ни единого целого камушка — каждый имел изъян. Пулевой скол, простая трещина или глубокая потёртость. За домом большой участок. От забора, что ранее разделял соседей, остались только одинокие железные трубы. Электричества нет. Оля выглянула в окно, за которым был виден сад: — Вы столько всего выращиваете. — Приходится. Ветвистые яблони с побеленными стволами; стеклянные теплицы, деревянные конструкции которых давно рассохлись; пустые грядки для картофеля от дома и до самого конца длинного, метров пятьдесят, участка; засаженные грядки с морковью, со свёклой, судя по табличкам, вбитым в землю. Много чего, даже хрен растёт, если это он конечно. В садоводстве Оля была не сильна, как и Тоня. Младшая рассматривала семейные фотографии на полках и увидела одну. Высокий парень лет шестнадцати, широкоплечий, добрый взгляд, на речке в плавательных шортах со здоровенным карасём в руках. — Сын мой. Ваня, — Елизавета даже не посмотрела на фото, — С отцом сейчас. У девочек с языка непроизвольна сошла одна виноватая фраза: — Извините. — Сама начала. Лучше садитесь, рассказывайте. Откуда? Мы, может, на всё Подмосковье одни остались. Извините, правда, только воду могу предложить. Елизавета выставила на обеденный стол три стакана, графин с чистой водой. И всё, ничего более. Оля недоумевала: — Вы так вторую неделю обходитесь? — Четвёртый год как, каждую весну. Никогда верующей не была, а тут против воли пришлось посты соблюдать, — Елизавета искренне засмеялась, — Рассказала бы кому раньше, не поверили бы. — Чего же смешного? Так и с голоду умереть можно. — Живая, как видишь, — Елизавета усмехнулась вновь, — Не волнуйся, этой пачки вполне хватит желудок раззадорить на недельку. Не только садом живу. Да и за первые годы многому научилась. — Чему, например? — Я сразу приметила, какие у вас головы грязные. Оля почесала затылок, Тоня стыдливо натянула на себя каску. — Что вы, что вы, зря стыдитесь. В следующий раз, когда костёр жечь будете, золу соберите. Побольше, главное. Закиньте в банку с тёплой водой и перемешайте. Через дня три сверху будет плавать мыльная жидкость — это щёлок. Захотите помыться, хоть полностью, водой разбавьте и мойтесь. Тоня удивилась: — И вы так делаете? — Конечно. Печь большая осталась в пристройке, только дымохода с дороги не видно. — А откуда вы всё это знаете? — Не просто же так учителем была. Чтобы хорошо учить, нужно самому уметь учиться, а с этим у меня никогда проблем не было. И Ванька в меня пошёл, — Елизавета на секунду замолчала, — Давайте дом сразу покажу, не на холоде же вам спать. Крыша со временем очень прохудилась, поэтому на чердаке хранились десятки вёдер, звенящих в дождливую пору. Все ненужности перекочевали на второй этаж. На первом были ухоженная гостиная, которая, если присмотреться, становилась и кухней, и обеденной, и игровой, и две спальни: большая, в которой спала Елизавета, и маленькая, никем не занятая, однако тоже прибранная. Пристройка ничем не отличалась от прочих комнат, кроме одной детали. Белая печь. Как с экрана сошла, из сказочного мультфильма. Большая, из кирпича. С потёртостями, в паре мест отлупившимися кусками краски. Формой напоминала сапог. И спать сверху можно, где теплее всего. В пристройке не было окон, лишь двери: в дом и наружу. Вторая была заперта изнутри на толстенную доску. Елизавета раскрыла шкафчик в гостиной, достав оттуда много толстых свечей. Там же был и подсвечник. Она повернулась со всем этим добром к гостьям. — Вы не против со мной на кладбище сходить? Девочки переглянулись. Если это немногое, что можно сделать для одинокой женщины, то нужно согласиться. Оля, как старшая, ответила. — Конечно нет. — Спасибо большое, тут недалеко совсем. Кладбище располагалось посреди леса. Оно было огорожено бетонным забором, окрашенным в чёрный. Ворота сорваны с петлей. Обычно такие места на девчонок навевали грусть, но конкретно это оставалось по странному аккуратным для такого времени, будто и не кладбище вовсе, а музей под открытым небом. Внимание приковывали отмытые ограждения с витиеватыми рисунками и протёртые гранитные скамеечки. На одних могилах возвеличивались обыкновенные камни с выбитыми зубилом, будто в спешке, нечёткими гравировками. На других, старых, гранитные плиты. На третьих хорошо сколоченные кресты — без единого сучка, украшения или неровности, только табличка с информацией об умершем. Участки, где захоронены старики, все поросли кустарниками. Елизавета остановилась около двух десятков ухоженных и чистых могил, что под самыми размашистыми соснами. На них были возложены подснежники. Много подснежников. Один из немногих цветков, что можно было найти в этой мешанине грязи и щебня. Елизавета упёрлась руками на одну из многочисленных оградок и тихо заговорила. — Анечка Острова — отличницей была. А тут вот справа Гришка Морозов — биатлонист, медали на регионе брал. Слева Вася Медведев — тяжелоатлет. Силач наш. Там дальше, Настя Ручкова —писателем хотела стать. А вон там лентяй наш — Илья Жданюк, всегда забывал домашние задания приносить… Двадцать три могилы. Елизавета замолчала, вытащила из кармана коробок спичек. Выхватила одну, чиркнула разок, та загорелась высоким и ярким жёлтым пламенем: ветер не смел сейчас тревожить его. Вот она зажгла свечу, а затем сжала разгорячённую головёшку указательным и большим пальцами. Сильно сжала и останавливаться не собиралась, впитывая огрубевшей кожей всё тепло, что очень скоро дойдёт и до мяса, и до костей, вызывая адскую боль, которая, однако, неспособна была перебить ту, что живёт глубоко в сердце. Она поставила свечу тепло-белого цвета на холодный и чёрный могильный камень. Достала ещё двадцать две и методично, зажигая их одну от другой, расставила по оставшимся могилам. Девочки молчали, наблюдая за ней. Елизавета отложила оставшиеся свечи и вновь упёрлась руками в ограждение. — Они утешили меня тогда, когда Ваня погиб. Все. Помогали, чем могли, навещали. Потом война, отцов отправили на фронт. Ни один так и не вернулся. Матерей болезнь забрала… А я осталась, — Елизавета опустила голову, — Осталась их единственным родителем, старалась заменить им всех. Аня была самой стойкой. Староста, следила за всеми, а они друг за другом. Я видела каждую смерть, а Аня не сдавалась. Каждый год отсчитываю дни до того самого, когда она ушла. Последняя. Третьего Марта. А я ничего не смогла сделать, только проводить их. И всё. Лучше бы я захлебнулась в крови, чем мой сын, чем они. Вспороли бы мне кишки, расстреляли, пытали, да что угодно, — Елизавета натянула улыбку, подняв голову, — Был у нас такой хороший учитель искусства. Александр Иванович. Постоянно говорил, что нужно быть искренним, стараться выразить себя, понять другого. Дети его очень любили. А я слушала и тихо злилась. Никогда такого не умела. Понять, услышать, школьную программу донести — да. Но ничего другого. Только учить могла, следить за классом. Хотела отправиться к Ване, к мужу, к ним, но не смогла. Вот и продолжаю просто следить. Понимаю. Знаю, не единственная, у кого горе. Кто потерял всех. Но от того совсем не легче. Она была спокойна, только глядела на колыхающиеся свечные огоньки, украшающие мягкой игрой светотени недвижимые каменные плиты. Бегала взглядом от одного к другому и в каждом, наверное, видела что-то своё, потому что выражение её лица каждый раз еле заметно менялось. Тоня встала рядом: — Всем нужно порой, чтобы их услышали. Елизавета грустно улыбнулась и медленно закивала. Немного погодя, обратилась Оля: — Сколько лет уже прошло? — Восемь. Из кустов вышел Кишка. Весь грязный, злой, маршевой походкой и громко мяукавший. — Ой, кот? Откуда? Тоня подняла его на ручки и принялась отряхивать: — Он с нами ехал, вы не видели? — Нет. — В ящике сидел, вы не заметили его, наверное, он тихий. Хотите погладить? — Нет-нет, не надо, у меня на них аллергия. Будем в разных комнатах спать, иначе я учихаюсь вся. Кишка неодобрительно взглянул на Елизавету, задрыгал задними лапами, требуя поставить его на землю, а когда требование было исполнено, побрёл впереди всех. Пушистый рядовой всё время оборачивался на хозяек, вертел порванным ухом и что-то высматривал по кустам. Тоня следила за ним. — Оль, а чего с ним? — Есть хочет, наверное. — Нервный он у вас, чего-то ждёт. Может, ночью гроза будет. Нужно дров захватить, печь растопим. Оля поджала плечи: — Не по себе мне, с чего вдруг гроза в начале весны? — Они у нас часто бывают. Или он испугался чего-то, вот никак и не успокоится. Девочки помогали Елизавете по хозяйству. Посреди участка стоял высокий ветроуказатель в красно-белую полоску, позаимствованный с ближайшего запасного аэродрома. Тремя рядами по земле пролегали трубы, по которым раньше давали воду для полива. На вбитом колышке с крючком висели закрученными шланги. Недалеко от участка располагалась водонапорная колонка, окрашенная в светло-голубой. Рядом несколько вёдер. Над головами собирались тёмные тучи. Даже мрачные. Тоня взглянула на хмурое небо, высунула язык, на него сразу упала холодная капелька. Компания спряталась в доме. Непогода терзала тряпичный флюгер уже второй час. Медленно разгоралась печь, из дымохода валили серые клубы дыма. Облака сгущались, но ливня всё не было, только моросящий дождь. Гроза задерживалась. Наконец понадобились подсвечники. С одним таким Елизавета постоянно ходила по дому. В большой спальне она привычным ей движением раскрыла стеклянный шкаф. Девочкам предстала сотня книг в мягком переплёте. Какие-то неизвестные авторы и великое многообразие жанров. Оля взяла одну, что менее прочих выделялась кричащей обложкой — только трудновыговариваемый псевдоним, название «Гроза» и отсылка на творчество авангардистов в виде нескольких цветных фигур, чем-то напоминающих горящее здание. — Что эта за книга? На пьесу Островского мало походит. — Какая? — Елизавета пыталась что-то вытащить из-под доски в полу, но обернулась, — Эта? Чушь всякая, но вечер скоротать можно. — А жанр? — Ужасы, вроде. — Ужасы? Не, не моё. Наивные они все. — На то и ужасы. Нелепые, глупые и используют клише. Люди же похожих вещей боятся. Доска поддалась и с треском вылетела из паркета. Елизавета вытащила из потаённого промасленного ящика под полом мешок, в котором что-то бряцало. Оля нагнулась. — Патроны? — Да. — Ага… А зачем они вам? Елизавета встала и отряхнулась: — Стрелять, для чего же ещё? — Понятно, — Оля тоже выпрямилась, — А часы у вас есть? — Какие в наше время часы, дорогуша? Посмотри, что за окном творится. И так ясно, что пора спать укладываться. Оля оглянула спальню: — Где расположимся? — Там, — Елизавета указала в сторону двери в пристройку, — Можете хоть сейчас ложиться. — Можно тогда вопрос? Вы в Москве бывали? — Конечно, бывала. Курсы повышения квалификации проходила. — Не подскажите тогда, куда лучше за ответами там отправиться? — За ответами? Извини, конечно, что отвечаю вопросом на вопрос, но какие ответы вам нужны? — О войне в основном. И личные тоже. Елизавета снисходительно вздохнула: — О войне. Самое очевидное — Дворец Советов. Если где-то и есть ответы, то только там, но туда трудно добраться. А на счёт личных сами думайте, тут не подскажу. И вообще, зачем такие приключения? — Нужна же какая-то цель. Смысл. Да и мы уже многое прошли. Тоня не обращала на старших внимания и уже зевала, потому было решено расходиться по кроватям. Начался ливень. Кишка, как и полагалось любому коту, улёгся в тёмном углу мордашкой к выходу, прикрыв левый глаз. Огонёк от свечки, что на прикроватной тумбочке и в железном блюдце, порождал беснующиеся тени. Они на мгновение, словно паутина, обвили всю комнату, когда Тоня освободила волосы от плена декоративной резиночки. Оля залезла в кровать, а вот Тоня оккупировала верх печки, где потеплее. Кот не стал возмущаться, только лениво перевалился на бок. Девочкам легко представлялась картина снаружи. Дождь барабанил по шиферной крыше, широкие ручьи сбегали вниз прямо в жёлоб из нержавейки, а затем в большую бочку. Тропинки утопали в дождевой воде, а молодые травы и величавые стволы деревьев омывались мощным потоком, уносившимся вниз. Высокий фундамент и крепкие стены спасали от бушующей стихии. Слабый огонёк едва освещал спальню. Восковые капли меланхолично стекали по стенкам медленно тающей свечи, укрывая дно тарелки белёсой лужицей. Но отчего-то Оле совершенно не спалось. — Тоня, ты спишь? Тоня зевнула и немного приподнялась: — Да. Сплю. — Вижу. Тоже не спится? — Угу, не могу. Кишка сам не свой. Сидит в углу, хвостом машет, по сторонам смотрит. Мне страшно. — Из-за дождя, наверное, в квартире же не было такого оркестра. — Не знаю. Послышался гром. Кишка повернулся в сторону двери, что ведёт на улицу, зашипел, выгнулся в спине. Оля инстинктивно вцепилась в винтовку, жестом приказав Тоне закрыть рот и спрятаться в угол. Оля затушила свечу, комнату окутал мрак. Во тьме тесно, неуютно. Чернота и только пара кошачьих глаз, отражающих незримые крохи лунного света. Прошла, может, минута, а Кишка продолжал смотреть на дверь. Стоило Оле расслабиться, как среди ливневого оркестра послышались тихие шаги. Кишка встал в позу, когда кошачьи готовятся атаковать, и прижал уши к голове. Уже начал переминаться, но вдруг повёл головой в сторону. Кто-то обходил комнату. Кишка запрыгнул на выступ на дымоходе, принявшись сверлить взглядом дверь в большую спальню. Сквозь дождь послышался знакомый скрип — открылась входная дверь. Стало различимо мужское бормотание судя по интонации и резкости. Тихая брань. Тоня говорила шёпотом: — Кто это? — Тише. — Он видел свет, да? А если она там уснула и не слышит? — Тише я говорю. — Мхм, — Тоня почти слилась со стенкой, так сильно прижалась к ней. Паркет под ногами мужчины пронзительно заскрипел, тут же раздался крик. Тоня схватилась за пистолет, Кишка готовился к атаке, а Оля встала в угол около межкомнатной двери. Все они прислушивались к происходящему за стеной. — Кто вы?! — Заткнись, стерва! Научила сыночка стучать? — Не трогай меня! Началась потасовка. — Сдох, сукин сын, и ты сдохнешь, если рыпаться посмеешь! Оля тихонько вылезла из укрытия, сняла массивный засов с двери на улицу. Мужик орал всё громче. — Мелкий уёбок всю жизнь мне испортил! — Не трогай меня! — Псина вшивая, укусила! Я тебя загашу, мразь! Тоня боязливо перебралась на край печи: — Оля, мы должны ей помочь. — Слезай и беги к танку. Пока он не слышит. — Оля, нельзя так. — Быстрее, я помогу. Тоня нехотя вылезла из укрытия, но и тут старые доски оказались предательски громкими. — Кто там?! — заорал бандит. Елизавета закряхтела, кровать под ней издала пронзительный мерзкий скрип. Тоня выбежала на улицу — 57-й находился в метрах двадцати от дома. В такой темени она нашла его по памяти. — Морду в подушку. — Не уйдёшь, урод! Выстрел, за ним второй. В стене в пристройку появилась дыра от пули крупного калибра. — Сука, чё же ты такая тупорылая. Мужик открыл дверь, в углу пряталась Оля со Светой в руках. Показался широкий, невысокий силуэт, неостриженные волосы. Оля вскинула винтовку и направила ему в спину. — Стоять! Бандит засмеялся и без толики страха повернулся: — Убери ствол, не ври себе. Лица не видно. На свету различалась лишь жиденькая бородка и лохмотья заместо одежды. Он поднял руку, уже хотел схватить винтовку, как на него запрыгнул Кишка и вцепился в морду. Мужик истошно заорал. Он упал на пол, ударившись о печку головой. Кишка убежал на улицу, за ним Оля, наступив бандиту на пузо всем весом, отчего того ещё и стошнило. Когтистый скрылся в неизвестном направлении. — Тоня! Тоня! Где ты?! Тонь! — Тут я! Беги сюда! — послышалось где-то справа. Оля побежала напрямик, сквозь колючие кусты крыжовника и загребущие еловые ветви, уже хотела запрыгнуть, когда по броне срикошетили два патрона, пришлось прятаться за кормой. Все коленки ободраны, руки исцарапаны. Приклад болезненно упёрся в бедро. Деревянное цевьё, кажется, превратилось в ежа. Сжимать его было очень больно, пальцы бледнели. Дождь не прекращал, громовые оскалы были оглушительнее пушечной канонады. Олю и Тоню ослепляли вспышки многочисленных молний, раскалывавших напополам даже вековые дубы. Оля прильнула спиной к броне, пытаясь отдышаться, к ней, вся зарёванная, обратилась Тоня. — Ты в порядке? — Да. Да, жива. Бандит ревел, как медведь. Очередной выстрел. — Мелкие мрази! Мужик был в ярости, стрелял наобум, лишь бы в сторону девочек. Дождавшись очередного дуплета, Оля высунулась. На фоне дома косой походкой к ним приближался едва заметный силуэт. Оля вновь вскинула винтовку и выстрелила пару раз в его сторону. Безуспешно. Он не останавливался. Тонкая броня 57-го из танковой стали стойко держала удар — только краска отлетала. А Тоня всё всхлипывала. — Где он? — Да не знаю я! — у Оли с языка слетело тихое бранное слово. Прилетела ещё пара болванок, уже правее, Тоня вскрикнула. Оля сжала винтовку ещё сильнее, поймать нужную мысль из водоворота было крайне сложно. Небрежно, ползя по грязи, она начала перебираться за другой борт, попутно пальнув куда-то в сторону дома. Бандит продолжал истошно орать и материться. — Оля! — Да не кричи же ты! — Бляди! Всех вас перебью! Руки ноют от ссадин. Тёплая кровь сочится из царапинок, тошнотворно обволакивая зудящую от ран кожу, пропитывая собой белоснежную изорванную рубашку. Ноги не слушаются, голени покрылись синяками, а связки верещат от малейшего движения. Выдохнув, Оля выглянула из-за танка. Бандит был в шагах тридцати, даже не прятался. Вспышка молнии на мгновение осветила окровавленную морду. Глаз выцарапан. У Оли тряслись руки. Она попыталась спугнуть бандита, стреляя куда-то в его сторону. В землю, в куст рядом, над головой. Однако ему было без разницы, он заряжал обрез. Мысль сжигала изнутри. Никакие обещания не в силах были оправдать факт отнятия жизни. Однако было кое-что более весомое. Картина из размозжённых мозгов, вытекших голубых глаз, рваных светлых волос, вспоротых кишок и раздробленных костей приводила в чувство. Она вызывала такую необходимую решительность. Оля отползла ещё чуть дальше, за левый борт. В магазине три патрона. Их достаточно, но мало. Оля немного высунулась, и тут её щёку обожгла пуля. Правое ухо облилось резкой болью и теплом, а вся шея омылась кровью, что стекала всё ниже: на грудь и живот. Теперь не только рукава, но и вся рубашка стала алого цвета, а чёрные волосы окрасились в тёмно-бордовый. Деревья содрогнулись под криком. Оля спряталась, рукой держась за место, где ранее была мочка уха и здоровая щека. По касательной прошло, чудом не задев челюсть и артерии. — Оля! Послышалась пара выстрелов из ТТ. Они были тише прочих, не похожи на гром. Совершенно иная стихия. Что-то чужеродное. Отчаяние. Ему здесь не место. Оля дала крови спокойно течь. Боль, запах и тепло давали то, чего раньше не было — ненависть. Дождавшись очередного выстрела, Оля вылезла и с полной уверенностью взяла мужчину в прицел. — Не убьёшь! — он залился прерывистым, заикающимся смехом, покачиваясь из стороны в сторону. Оля выцелила голень, нажала на спусковой крючок, но свинец лишь цапнул кожу; ещё один выстрел отправила в плечо — бандит отшатнулся, успев, однако, вскинуть ружьё. Оля сиганула вниз. Ещё пара болванок пролетела в сантиметрах двадцати над головой. Боль и ненависть заставляли сердце биться изо всех сил. Тоня рыдала. — Тоня, патроны! — Мне страшно! — Живее! — Не могу! — Мне тоже страшно! — Оля вдарила окровавленным кулаком по борту танка, кровь с костяшек отразилась на бледные щёки, вслед за этим прозвучал новый выстрел. Бандит приближался. Над Тоней показалась Олина рука. Младшая утёрла слёзы, схватилась за обойму. Поспешила отдать её подруге, но снова выстрел. Оля не успела взять магазин, сидя теперь в оцепенении, с ужасом смотря на левую кисть. Как Оля не пыталась сжать её, а безымянный и средний пальцы не слушались. Только ещё больше крови. Но старшая не кричала. Человеческая воля сильнее страха. Из рубки вверх вылетел магазин, упал на траву. Оля схватила его, смахнула грязь и перезарядила винтовку, встала в полный рост. Мужчина шатался, корчась от боли, в шагах десяти от Оли. Не промахнуться. Лицо его было обрюзглое, в ссадинах. Тоня видела Олю. Видела её решимость. Видела её взгляд. Чувствовала в нём любовь и ненависть. Чувствовала злобу. Нескрываемую злобу. Окровавленная кисть вцепилась в деревянное цевьё мёртвой хваткой. Палец без промедлений дожал спуск. Плечо, как и всё тело, ноющее от изорванных в шее нервов, сдержало самую пронзительную в жизни отдачу. Пуля вылетела из ствола, утягивая за собой пламя. Олю, казалось, ничего не могло сейчас ранить. Но Тоня. Её испуг придавал сил действовать дальше, однако во взгляде, до того источавшего искорку и огонёк, терялось всё светлое и невинное, что отдавалось бритвой по лёгким. Бандит замедлился, когда пуля пробила ткань и мясо, раздробила ребро на десятки частей, впившихся в лёгкое. Но урод не останавливался! Новый выстрел, и пуля проделала то же самое, разорвав мягкие ткани, раздробив кости. Третий выстрел. Указательный палец продолжал жать на спуск. Из рук обидчика выпал обрез, взгляд урода переменился: наполнился кровью, жизнью и сознанием. Как же всё-таки не вовремя! Лёгкие разорваны на лоскуты, но он продолжал дышать, харкая кровью. Пуля размежевала сотню нервов, вылетев насквозь. Мерзкое, сгнившее душой и сердцем, тело упало. Но почему-то этот взгляд не давал покоя. Он будто пытался въесться в память, начинал разъедать изнутри. Уставшая Оля, еле перебирающая ногами, пошла к нему, не обращая внимания на боль. Тоня прокручивала в мыслях рассказы дедушки о войне. Будто все его истории — одна киноплёнка. Заметила толику сходства между его взглядом тогда, в моменты воспоминаний, его тихим и приятным, как топлёное молоко, тембром голоса, и Олей. Слушала о том, как он защищал Родину, семью, себя, друзей. Нет, он не мстил. Он сражался. Вспомнила, как он с радостью доставал проектор, а потом с печальной улыбкой смотрел старые кадры. Однако для неё это было чем-то далёким. Чем-то случившимся даже не с дедушкой. Он же больше не солдат! Дедушка показывал свои старые накидку и фуфайку. Рваный бушлат, которых в его части почти не было. Показывал свой старенький Пистолет Коровина, который хранил после войны. Тоня не могла и подумать, что это было взаправду, ведь дедушка всегда был таким весёлым, таким заботливым. Таким задумчивым. Почувствовала на щеках прохладные, почти белые кисти рук с красно-фиолетовыми венками на них. Когда она, будучи маленькой, проводила с ним выходные. Он учил её кататься на велосипеде и подыгрывал детским капризам. Умело мастерил ей фанерные планеры, которые так же умело застревали в ветках. Мальчишки, что знали дедушку по его недюжинной смекалке в нахождении оправданий, лезли потом на дерево, доставая жертв детской неуклюжести. Два дедушки — два фронтовика. Один оставался спокойным и серьёзным, другой лёгок на подъём и шутник, но оба глубоко в душе страстные романтики, любящие жизнь и дорожащие ею. Её прекрасными и мимолётными, как искорки из костра, моментами. Одно Тоня понять не могла. Что же со всеми случилось? Не хотелось издавать и звука. И вот: лицо, охваченное страхом перед смертью, лицо, осознавшее ошибку слишком поздно, лицо, желающее повернуть всю жизнь вспять. Какая разница, чего оно хочет? Вылетает только жалостливый, мерзкий хрип. Оля не опускает винтовку, продолжает смотреть на испускающую последний дух зарёванную морду сквозь мушку. Он кряхтит, рожа бледнеет, а тело начинает подёргиваться в агонии, словно брюзжащая ядом гадюка в раскалённом добела котле. Он делает безуспешное, последнее в жизни движение с характерным гортанным скрипом. Мстительное, бесчестное. Выстрел. По щекам Тони вновь потекли слёзы. Остался только страх. Не за себя, но за подругу. За её доброту, за её вдумчивость, за её заботу, за её бледноватые, но такие тёплые руки, за её милую, и такую нежную шею, за её чёрные, приятные, будто льняное платье, волосы, за её спокойный голос, за её вдумчивые монологи. За неё саму. Ещё выстрел, и на месте глаза остаётся дыра. Ещё выстрел и разрывается переносица. Ещё выстрел и лоб раскраивается на две части. Ещё один выстрел. И ещё один! И ещё! Ещё! Между ними не проходило и секунды. Оля продолжает нажимать спуск, но в ответ только клацанье механизма. Однако за кровавой кашей можно было разгадать отвратную морду. Проклиная себя, собственный эгоизм, инфантильность и слабость, Оля подняла берцовый сапог. Наступила на ненавистное лицо со всей силы. Тоня услышала хруст костей. Ботинок вновь опустился! Черепушка раскололась, как грецкий орех. И снова. И снова! Жестокость сейчас — единственный выход. Берцы покрывались мозгами, кровью, грязью, но Оля продолжала. Вдруг ноги перестали держать, живот скрутило, нутро попросилось наружу. Челюсти невольно раскрылись до боли в сухожилиях, сознание помутнело, Оля взвыла, но держалась. Перемешались в потоке рвота и крик, желудок опустошился. Всё болело, но больше всего голова. Кровь продолжала течь. Оля секунду, стоя на четвереньках, смотрела на вышедшие злобу, ненависть, беспомощность, жалость, жестокость, глупость и не смогла сдержать слёз. Руки тоже ослабели, она упала окончательно. Однако, собрав последние силы, медленно отползла, сдирая кожу о щебёнку, покрывая окровавленную одежду слоем мокрой земли и рваной травы. У Тони остались силы лишь ждать — не могла двинуться, но не из-за страха, теперь не из-за него. Тучи наконец разошлись, дождь перестал, а на небе показался полумесяц. Кое-как, навалившись всем телом на борт, Оля отряхнула берцы от мозгов. Тихонько забралась в рубку. Щёки поблёскивали. Окровавленные и грязные руки она вытерла о рубашку. Схватила бутылку противно тёплой воды. Чуть приподнялась, умылась, достала из аптечки медикаменты. — Оль? — осторожно обратилась Тоня. Но подруга молчала. — Оля… Оля! — М? — А… Ты в порядке? Оля прикрыла глаза на мгновение и медленно кивнула. — Кишку видела? Оля помотала головой. Тоня протянула подруге бинт. Оля достала антисептик — запах напомнил городскую поликлинику и прививки. Облила им левую кисть. Больно. Показалась рана. Осколок пули пробил ладонь насквозь. Обработала шею. Зубы сжались до болезненного скрежета, Оля хотела кричать, но не могла. Не могла себе позволить и не хотела позволять. Следовало бы зашить раны. — Дай помогу, не всё же тебе самой делать. Что достать Оля? Чем помочь? Оля потянулась за каким-то блестящим в полумраке блистером. Тоня, заметив, достала большие белые таблетки, вложив их подруге в ладонь. Матовые и от потных пальцев немного плавились. Оля выпила одну. — Спасибо, — прошептала Оля, взявшись за бинт с мазью Вишневского. Зажглась керосинка. От её света рубка начинала походить на купе в убитом временем вагоне. Большими ножницами Оля обрезала слипшиеся бордовые волосы. Клок улетел за корму, а и без того тупые лезвия покрылись тонким слоем подсохшей крови. Вонь от мази ударила в нос. Олю снова стало тошнить, но она выдавила мази побольше и прижала к ране. Холодно. Притупляет боль. Ранение было большим, но неглубоким. Тоня помогла обвить бинт вокруг шеи и головы. Левая рука успела вновь облиться кровью, хотя меньше. Оля пыталась забинтовать её сама, но к тому моменту уже совсем выбилась из сил. Тоня склонилась над раной, забинтовывая кисть согласно командам подруги. Она знала, что Оля способна о себе позаботиться. Но не сейчас. Точно не сейчас. Тоня закончила, выглянула на улицу. Оля закрыла глаза: — Я… В порядке. Иди. — Оля. — Не бойся. Остальное сама. Смогу. Не бойся. Тоня выбралась из рубки. Навстречу ей из ближайших кустов уже медленно брёл Кишка. Мокрый. Привычно хромал. Весь в длинных сосновых иголках и земле. Комочек грязи. Он чихнул. — Ты здоров? — Тоня нагнулась и принялась отряхивать кота. — Мяу-у-у, — он потёрся об её руку и направился к танку. Кишка попытался залезть, но лишь подпрыгнул на десяток сантиметров, приземлился на больные лапы и упал. Встал, попытался вновь и снова не вышло. — Давай помогу, чего же ты мучаешься, — Тоня схватила его на руки и забралась обратно. Оля следила за котом, пробиравшегося к ней сквозь окровавленные тряпки, бутылки с водой, таблетки и хлам. На деле же пушистый нагло прошёл поверх того, усевшись к Оле на коленки. То же порванное ухо, тот же понимающий и уставший взгляд, а сам Кишка грязный до одурения. Он потянул к Оле лапу. — Чего тебе? — Оля приняла лапопожатие. Кишка прижался к ней, свернулся калачиком и замурлыкал. И снова выступили слёзы, а может, это прошлые, так и не нашедшие себе выхода тогда. Полились они обильным ручьём, стекая по холодным щекам, пропитывая окровавленные бинты солоноватой водой. Тоня подсела к Оле и обняла. — Ты спасла нас. В сердцах что-то ёкнуло. Жар. Так хорошо, но кожа, казалось, горела, а руки сжимали Олю сильнее и сильнее. — Сестричка, я люблю тебя. — И я тебя люблю. Томно нависшие над головами густые ветви расступились, уступив место звёздному небу. Всё время оно. Всегда там. Никуда не денется, не пропадёт, не исчезнет. Никто его никогда не украдёт. Кажется, что даже пропади весь мир, оно бы вернулось. Когда-нибудь точно бы вернулось! Оно всегда напоминает о чём-то лучшем, великом. Просторе возможностей, чувств. Всегда способно увлечь, заворожить, унести в фантазии или просто стать темой для разговора. А сейчас? Сейчас оно успокаивало. Так просто, так заурядно. Но разве есть дело галактикам до какой-то там заурядности? Находя во всём свой смысл, девочки нашли в сверкающем миллиардами блёсток небе утешение. И сон. *** Оля проснулась с сильным изнеможением. Пересохшее горло, урчащий желудок. Мелкие ранки залечились сами собой, даже корочек или мелкого раздражения не осталось, только шея продолжала болеть. Когда Оля сняла с неё бинт, в зеркале показалась рана, рваные края которой успели затянуться. Кровотечения нет. Оля наложила новые бинты. Пальцы на левой руке двигались охотнее, но им недоставало силы. Даже бинт удержать не могли. Новая кожа оказалась светлее и очень грубой. Как шрам, но плотнее. Тёплая вода омыла горло и возмущённый желудок. Оля с нескрываемым удовольствием умяла в одиночку целый паёк. Глаза приоткрыл и Кишка, за ним отошла ото сна и Тоня. — Оля, ты в порядке? — говорила Тоня, спросонья протирая глаза. — Да. Жива, как видишь. — А шея как? А рука? — Не кричи же ты так. Живая я. Побаливает немного. Голову поворачивать трудно. Всё в порядке. — Ничего не в порядке! — Не кричи, пожалуйста. Голова болит. — Извини, — Тоня виновата склонила голову. — Пойдём в дом. Тоне не терпелось что-то сказать, но она оступилась и замолчала. Оля, как сотни раз до этого, взъерошила ей волосы на макушке. — Не смотри в его сторону, хорошо? — Не буду. Оля стояла в комнате одна, не пустила сестру. Кровь. Много крови. Засохшей крови. Насекомых и падальщиков нет, как и на трупе бандита. Размежёванные по стене мозги, вытекший глаз, вырванные клоки волос на кровати. Штаны стянуты. Кишки и кости на месте. Взгляд Оли не выражал ни отвращения, ни злобы, ни даже грусти. Только усталость. Оля взглянула на секунду на обескровленное лицо, после чего намотала на голову Елизаветы тряпку. Надрывая спину, она подняла труп вместе с простынёй под ним. Дверь открылась после немощного пинка. — Помочь? — прикасаться Тоня боялась, но чувство долга перед сестрой было сильнее. — Сама дотащу. Лучше найди доски для креста и подходи к тому месту на кладбище. — Угу. От дачных участков несло гнилью, какая бывает в яме для компоста. Повезло, что ни один в ту злосчастную грозу не загорелся. Пришлось порядочно прогуляться в поисках чего-то отдалённо напоминающего деревянный забор, но Тоня теперь не боялась. Она наткнулась на один уцелевший дом с заросшим садом. Маленький, пять на четыре метров. ДСП шкаф для одежды, столик. Жёлтый диван, старый ковёр, а на стенах фотографии двух детей и их, судя по всему, бабушки с дедушкой. На этой же стене были и детские рисунки. На первом изображён сильный мужчина артиллерист со снарядом в руках, а на втором девушка пилот. Позади, судя по очертаниям, был истребитель Як-7. Тоня не стала копошиться в личных фотографиях, документах и вообще брать что-то без надобности. Вот только в коробке для инструментов были гвозди на пятьдесят, а молоток у девчонок уже где-то в вещах валялся. Садовый участок. Пара могил. Пара крестов. Пара табличек. 12.03.1970 — 27.11.1979. Ковалёв Владислав Даниилович. — Совсем маленьким был. Тоже от болезни? 07.04.1971 — 23.01.1980. Ковалёва София Данииловна. — И сестричка его. Ещё младше. Тоня, утерев нос, обратила внимание на искомый деревянный забор, ухватилась за доски. — Иди. Сюда! Дурацкая. Доска! Приложив недюжинные усилия и утопившись ботинками в грязь, Тоня вырвала одну доску из забора. Отдышалась. — И. Ты! Иди. Сюда! — она вырвала вторую. Стальное лезвие лопаты упёрлось в землю. Оля с силой топнула по нему. — Сто двадцать три. Она успела закопаться на полтора метра. В траве лежал кот, греясь под солнышком, недалеко был и завёрнутый в ткань труп. Тоня аккуратно положила две доски и подошла к сестре. — Как рука? — Заживает. Всё заживает. Сто двадцать… — Как же? Такие раны. Их же зашивать надо, а мы только бинты. — Четыре. Без швов заживают, — Оля показала сестре ладонь, — Видишь? Шея тоже. Сто… — Не бывает так. — Двадцать пять. Если бы не бывало, я бы тут не стояла уже. — Не говори так! — Сто двадцать шесть, — Оля опёрлась на лопату, выдохнув, — Прости. — Почему ты такая спокойная? — Тоня села, свесив ноги в могилу. — А чего нервничать? Я так, устала просто. Разберёмся. Оля с Тониной помощью выкарабкалась из ямы. Вытерев пот со лба, плюхнулась на могильную скамеечку. Девочки сидели в тени размашистых и невысоких светло-голубых ёлочек, которые затесались между берёзами. — Я, кстати, всё принесла. — Молодец. Подпили, пожалуйста. Клином. Ещё нужно будет на колонке воды набрать. — А она рабочая? — Должна быть, — Оля схватила бутылку и сделала большой глоток, — Заканчивается. — А что на счёт него? — Кого? — Не-а, неважно. Пойду отпилю. — Я же понимаю, Тонь. — Прости… — Ты меня прости. Это я сначала струсила. — Ничего не струсила. Спасла же. — Ну. Да, — Оля упёрлась лицом в ладони. — Извини. — Всё хорошо. Перегрелась просто. Пилить деревянные доски ножовкой по металлу не самое простое дело, к счастью, они были старыми, так что Тоня быстро управилась. Вдоль волокон работать легче. Оставалось прибить две деревяшки друг к другу. Удар за ударом и кончики обоих ржавых гвоздей показались с оборотной стороны незамысловатой конструкции. Для первого, и Тоня надеялась последнего, креста — сойдёт. Оля в приседе подтащила труп к пустой могиле. Тоня стояла рядом. — Может, всё-таки помочь тебе? — Не надо, — Оля говорила уверенно. Безжизненное тело повалилось в могилу на сырую землю. Оля снова схватила лопату и принялась закапывать. — Тоня. — Да? — Ты хочешь его похоронить? — Нет. Я не хочу. Но раньше плохих людей тоже хоронили. Не знаю, что думать. — Хоронили, потому что трупы гниют и болезни разносят, а не из жалости. Я его тоже хоронить не хочу. И не буду. Интересно, как бы Миша поступил? — Он солдат. Не думаю, что он бы стал волноваться о каком-то бандите. — Наверное. Тоня присела на заросший бордюр. — Почему он напал на нас? И на неё. Тяжёлая, жирная земля летела комьями в могилу, ударяясь об окровавленную ткань. — Рецидивист был. Не перевоспитали. — Почему? — Если человек не хочет становиться лучше, то его не заставишь, — Оля утрамбовала последнюю горсть земли, — Знаешь, где крест вбивают? — Нет, откуда мне знать? — Значит, тут вобьём — Оля подошла к могиле со стороны головы упокоенной. — Почему вообще крест? Зачем его ставить? — Традиция церковная. — Думаешь, она верующей была? — Какая разница? Всё уже. Просто напоминание о месте захоронения. Смотри, у многих тоже кресты. Тоня угукнула в ответ и схватилась за увесистый крест. Девочки принялись вбивать его. Земля была достаточно мягкой, потому скорее вдавливать, нежели вбивать. — Что дальше? — Я неподалёку речку видела. Хочешь? — Да! Тогда я одежду захвачу. Ты во что переоденешься? — Что угодно. Главное мыло хватай, попробую выстирать. Около дачного кооператива протекала речка. Ручеёк скорее. Чуть глубже метра. Не заросший, широкий, через него тут и там были перекинуты деревянные мостики. Тут один целый, там чуть подгнивший, а этот и вообще обвалился, кто знает когда. Оля в одном нижнем белье залезла в воду, только шею не окунала. Ступни сунула поглубже в рыхлый песок, а сама уселась на плоский камень. Прохлада окутала тело. Все грязные, чёрствые, грубые мысли уходили вместе с потоком и листьями деревьев. Тоня тоже залезла, но по лодыжки, больно холодная вода была для неё. Она удивлённо взглянула на улыбающуюся Олю. — Ты не простудишься так? — Нет. Дай-ка мыло. Оля схватила рубашку и штаны, начав полоскать их прямо в реке. От одного раза природа не сильно потеряет, да и мыло натуральное, чистое и 72-х процентное. Однако даже оно не способно было очистить вещи. Рубашка навсегда осталась светло-розового тона, а едкий травяной сок сделал штаны ещё более зелёными, правда другого оттенка. Оля обрызгала Тоню. — И-и-и! Холодно же! — А меня можно было, да? — Оля высунула язык, — Бе-бе-бе! — Вот ты какая? Получай! — Тоня с силой шлёпнула по воде своей лёгонькой ножкой так, что брызги окатили и её, и Олю с ног до головы. — Хей! На мне бинты, нельзя на меня брызгать! — Оля движением руки направила на Тоню стену воды, будто заклинанием. — Хватит! Говорю же, холодно! — И! Ничего! Не! Холодно! — на каждую паузу Оля отмахивала от груди очередной сверкающий в свете утреннего солнца веер. Тоня уже зашла в речей по пупок, утопая пальцами в песчаном дне: — Я тебе покажу! — Боюсь! Съешь небось, вон, смотри какое пузо. — И никакое это не пузо! Нормальный живот… — Ой, ладно тебе, шучу же, — Оля потянула сестру за руку, и та повалилась грудью прямо в ручей. — С ума сошла?! Если утону? — Где утонешь? Тут? Тут и Кишка не утонет, смотри! Сидит на берегу, лакает. — Всё! Я ухожу. — Ладно-ладно. Достираю и пойдём. Оля и Тоня уселись на бережок. Обе теперь чистые. На дуле танка гордо развевались трусы, майки, штаны, рубашки и прочее, где благополучно сохли, а сами девочки, вдоволь нанежившись под солнцем, пошли набирать воды из старой колонки. Закончив со всеми делами, забрав некоторые хозтовары и посетив в последний раз могилу, девочки вернулись к танку. Переоделись. Оля уселась на привычное место мехвода: — Теперь можно в город ехать. — Что мы всё-таки искать будем? — Дворец Советов. Его никак не пропустишь. — Круто! Я его раньше только по телевизору и на марках видела. — Я тоже. И снова двигатель затарахтел. Тоня сидела молча, с нелепой ухмылкой уставившись на небо. «На добрые слова в свой адрес не скупись. Я взгляд увидела, меня ты напугала: По шее кровь стекала томно вниз. Но не бывать здесь празднику финала! Спасибо! И плевать, что путь тернист.»