Глава 10 Ответы

Счётчик Гейгера разрядился ещё в середине зимы, потому девочки ехали наугад, предпочитая дороги, где тополя пышнее, а трава зеленее. А зелёного вокруг было много. Природа с остервенением боролась за место под солнцем. Из-под проржавевшего днища «Буханки» прорывался куст сирени, раскинув размашистые ветви из окон. Лиственница, как боксёр, раскидала бетонные плиты порушенной малиновки, тянувшись извилистыми тропами к свету, возвышаясь над бетонной крошкой, мазутом, стальными труба­­­­­­­­­ми и трупами, ставшими удобрением. Асфальт испещрён трещинами, занятыми луговыми травами и мелкорослой крапивой. Хотелось верить, что это хороший знак, тем более, что девочек не мучили недомогания. Одно волновало, очень хотелось кушать и пить, причём постоянно. Видной достопримечательностью в Москве выступал изваянный в бетоне и арматуре Ленин. Он возвышался над любым другим зданием на сотню метров и не просто так! Ильич украшал верхушку Дворца Советов — величественного сооружения высотой свыше четырёх сотен метров, отделанного в стиле сталинского ампира, олицетворявшего многочисленные победы советского народа, что дались большой ценой. От дворца по всей Москве расползлись звёздными лучами широкие проспекты. В просторных залах восседали важные люди со всего Советского Союза. Здесь проводили совещания, собрания, съезды КПСС и принимали иностранных дипломатов. Проект разморозили в 50-е, после войны, а закончили в 71-м году. Девочки знали всё это из школьного курса истории и программ по телевизору. — Оля, смотри. Большой какой! — Ага, и Ленин наверху. — А зачем их так много? — Ленинов? — Ага. Представь, сколько домов можно было бы из них построить. Оля попыталась сдержать смешок, но не вышло: — Думаю, на один, два точно бы хватило. Но поверь, как от памятников от них побольше пользы будет. — Но ведь в каждом городе по штуке! И тут ещё один. Даже в школе говорили, что от… — Тоня уставилась на возвышающийся памятник, — Забыла. — Культ личности, что ли? — Да! Нет в нём ничего хорошего. — Им видимо лучше знать было, поэтому и ставили везде. — Не вижу я, чтобы лучше было. — Так говоришь, будто нам бетона не хватало. — Бе-бе! Понимаешь же о чём я. — Понимаю, только не в Ленинах дело. Есть они или нет, а люди людьми остаются. — Да, но глупо это всё. Даже после войны Дворец Советов поражал монументальностью. Великое достижение труда десятка архитекторов, сотен проектировщиков, тысяч бригадиров и десятков тысяч рабочих со всей страны. Да, все строгие и величавые барельефы уничтожены, колонны из мрамора надкушены осколками, но стены не пропустили внутрь ни единого снаряда. Даже ядерный удар, эпицентром в нескольких километрах отсюда, не разрушил, но лишь повредил искусное художественное обрамление. А Кишка спал, совершенно не обращая внимания на происходящее вокруг. Девочки оставили танк под карнизом бывшего гастронома, направились к главному входу — высоченным дверям, украшенным советским гербом. Внутри встречал просторный зал, такой огромный, каким его и представляли Оля и Тоня. На регистрационных стойках пылились компьютеры. На пропускных ржавели турникеты и помигивали металлоискатели. Откуда-то тут было электричество. У дальней стены мигали таблички экстренного выхода и женским голосом шипел динамик, объявляя об эвакуации. Всё ещё. Другие двери заперты, а выше них горели таблички, гласящие: — «Проход воспрещён». Вот только эти двери спокойно поддавались, потому что большинство были автоматически заперты на электронные замки, а проводка без надлежащего обслуживания имеет свойство портиться. А ещё повсюду лежали трупы. Может им день, может неделя, возможно месяцы или даже годы. Они, как и бандит, и Елизавета, совершенно не гнили. Только усохли сильно. — Оля, Оля! Смотри! — справа и слева, сразу за пропускными, виднелись высокоскоростные лифты, — Даже кнопки зелёным горят. — Вижу. — Прокатимся? — Ещё чего удумала. На рухляди этой? Тебя поездочка такая не пугает? — Ну, не пешком же нам подниматься. Тут этажей сто, не меньше! — А я говорю, пешком. — А рюкзаки? — Тоня, — упёрла Оля руки в боки. — Что? — Говорю тебе. Нет. — Он же рабочий! — Говорю нет, я не хочу между этажей застрять или вниз упасть. Кто нас потом вытащит? Если нас вообще в лепёшки не раздавит. Тоня расстроенно цыкнула. — Ты никогда на лифтах не каталась, что ли? Тоня кивнула. Оля присела, взяв её за плечи. — Найдётся ещё на наш век лифт. Пойдём, и керосинку зажги, там темно будет. Одна из широких лестниц уходила высоко-высоко, что видно было по узкому проёму между сегментами. Пыльная и грязная, как любая другая. Долго. Очень долго идти. Этаж за этажом, а изменений никаких. Только на редких не перегорели лампочки. Можно было осмотреться. Однако ничего не находилось, помимо очередных пересохших трупов. На семидесятом этаже внимание привлекла пара широко открытых чемоданов, из которых вывалились все бумажные документы. Тоня принялась перебирать их и тут выхватила один из охапки. — Оля, иди ко мне! Я нашла что-то. — Чего там? — Отчёты какие-то. От января семьдесят шестого года. НИИ Заражений и Иммунных Систем. — А где находился? — В Челябинске! Тут что-то о бюджете. Написано, финансирования у проекта мало. — Как проект называется? — Сейчас скажу. Не вижу, — Тоня поднесла керосинку поближе, перевернула лист, — Какой-то проект двадцать один. Как у нас на танке! — Совпадение. Наверное. Что ещё есть? Дай посмотрю. — Держи. Оля перечитала всё на два раза: — Тут ФИО министра стёрлось, кому документ адресовался. — А кому мог? Здравоохранения? — Не знаю. Здесь о деньгах речь идёт. Он разве таким занимается? — Тебе лучше знать, ты старше. Оля принялась рассматривать другие документации, но все они были или рваные, или вообще не о том. Найденный листочек был единственной зацепкой. Оля окинула бардак взглядом. — И что нам делать в таком случае? — Дальше бродить. Но мне тут не по себе. Горло болит. — Мне тоже как-то душно. И тошно. — А ещё я есть хочу, — у Тони заурчал живот, подтверждая сказанное. — Угу, ия. Пойдём вниз. Вдруг пропустили что-то. — Чтобы потом снова подниматься? — Да не будет тут уже ничего. Спустившись и объевшись, девочки принялись вновь исследовать каждый уголок. На всех компьютерах пароли — не зайти, все немногочисленные документы о каких-то бытовых московских делах, жалобы случайные. Отчаявшись найти что-то полезное, Оля хотела подняться вновь, но её остановила подруга. Тоня забежала в крохотную подсобку за толстенной дверью на мёртвом электронном замке, где наступила на что-то, отдавшееся стеклянным звоном. — Ой! — Что случилось? — Я разбила что-то. Оля вошла в кладовую: — Да тут и так уже всё давно разбито. — Не-а… Смотри! План эвакуации. — Какой-то он неправильный, — Оля подняла большой холст, на нём в боковом разрезе был изображён Дворец Советов, но большую часть занимал план первого этажа первого сегмента, — Что это внизу? — Какой-то подвал. Как думаешь, там есть что-нибудь интересное? — Обязано быть. Чего они только этот план тут хранили? — А может, он правда неправильный. Старый, например. — Возможно, — Оля посмотрела на оборотную часть, где располагалась государственная печать и столбик с информацией, — Конечно, от шестьдесят второго года. Они ещё достроить-то не достроили, а план эвакуации уже сделали. — Тогда пойдём туда. Там точно что-то есть! Оля сложила план и сунула в рюкзак: — Чего же ты громкая такая? — Просто все великие открытия произошли случайно! Главное идти вперёд. — Не все и не случайно, скорее неожиданно. Но ладно, пойдём. На этаже всего четыре входа, девчонки пошли к ближайшему. Вновь лестница, может, в сотый раз на пути, если не тысячный. Широкая, будто вход в метро, но потолок низкий — неуютно. Единственная радость: с электричеством всё в порядке. Благодаря указателям получалось сориентироваться в начавшемся лабиринте. Очередная дверь со скрипом открылась, в лёгкие попала концентрированная, тяжёлая и падкая на вызывание чахотки пыль. — Апчхи! — девчонки чихнули в унисон. — Не нравится мне тут. Жутко как-то, — Тоня с неуверенностью делала шаг за шагом по узкому и витиеватому коридору. — Не тебе одной. Глухой звук берцовых сапог и ботинок возвращался эхом со всех сторон. — Есть хочу, — пожаловалась Тоня. — Мы недавно поели. — И пить хочу. — Мы недавно попили. — А ещё голова болит. — Мы недавно головами болели. — А ещё… — Не тебе одной тут дурно. — Я виновата, что ли? Хоть попить дай, голова кружится. Оля вытащила бутылку, дала Тоне. Та с жадностью выпила литр и пила бы дальше, если бы Оля не остановила. — Я ещё хочу! — Хватит с тебя. И так почти всё выпила. — Чего злая такая? — Не злая. Тут пыльно, душно, темно и сыро. Ещё и не ясно, куда мы идём вообще. Относительно узкий коридор вывел девочек в огромный, шириной метров десять, высотой все четыре, что целиком упирался в гигантскую гермодверь. Над ней надпись монументальным шрифтом белой краской на кирпичах — «Убежище Вход №4». Осмотревшись, девочки нашли светящуюся голубым панельку с механическими кнопочками. Оля постукала по одной из них костяшкой указательного пальца. Послышался тихий женский голос. — Демидов? Почему так рано вернулись? Случилось чего? — Ой, здравствуйте, — ответила Оля. — Вы кто?! Тоня вклинилась: — Путешественники! — Путешественники? — женщина затаила дыхание, — Посмотрите-ка в камеру, она сверху справа, в углу. Девочки смутились, но выполнили просьбу. — Как вы вылезли? Чёрный ход замурован давно. Тоня зашла за Олю: — Так мы пришли, а не вылезали. — Отставить шутки! Дети, вы что там забыли? Юрьевич, у нас тут потеряшки две, как-то выбрались, — женщина отдалилась от микрофона и что-то ещё кричала. — Лена, о чём ты вообще? Какие ещё потеряшки? Я же просил… Твою-то, — послышалось не самое цензурное слово, — Открывай скорее, под мою ответственность. — Дети, отойдите. Девочки послушно отошли от двери на метра два. Оная с шумом и лязгом, скрипом и громом стала заезжать в стену, что толщиной метра три — не меньше, и состоявшую из разных слоёв. От кирпича, до стали, свинца и каких-то полимеров. Юрьевич выпалил: — Сразу в карантинную их. Лена была спокойнее: — Идите в правую створку. — Постой, — перебил Юрьевич, — Это что у тебя за спиной? Оля оглянулась: — У меня? — Да, что это? — Винтовка моя и рюкзак. Створка уже закрывалась: — Ты кого к нам впустить хотела? Судя по голосу Лена определённо вжалась в стул или кресло: — Так ведь же… — Тебе глаза на что? Даже наши такого старья не носят, кто это по-твоему? — Да не ори ты! Винтовка и винтовка, это дети совсем, видишь они без защиты даже? — Идиотка! — Юрьевич вспылил, как свистящий чайник. — Они бы там без неё и часа не провели. — Может они её скинули где. Охрану вызови! — Не надо охрану! — вмешалась Тоня, — Мы хорошие. Мужчина на мгновение остыл. — Так, ладно. Сколько лет? — Мне двенадцать, вот скоро тринадцать будет. — А тебе? — Семнадцать. Молчание. Лена по ту сторону динамика прервала паузу: — Чего решим? Отвечал Юрьевич: — Винтовку оставь, тогда впустим. — Нет, — чётко и ясно сказала Оля. Он вздохнул: — Значит, там оставайтесь. — И пусть. Дальше пойдём. — Кому ты врёшь? — Не хотите — не верьте. Пойдём, Тонь, наверху поищем. Вмешалась Лена: — Одумайся же ты, хрущ старый! Хочешь, чтобы они там померли? — Я с оружием кого попало впускать не буду и тебе запрещаю! — Девочка, что тебе стоит винтовку оставить? — говорила Лена. — Многого стоит. Юрьевич звучал словно разгневанный учитель: — Я же говорю, две мародёрки… Ты что делаешь? А ну, куда? — Заходите скорее, — сказал женщина и створки снова открылись. — Да я тебя. Ах ты, бестия… — послышался глухой удар. — Вот же пень неуклюжий. Идите направо, там карантинная, сейчас подойду. — Ты у меня пожалеешь. За неисполнение должностных… — Шишку на лбу обработай, хрящ, ещё и бессовестный к тому же. Акваланг этот где? — Там… Нужно на склад сходить, остальные Демидов с командой разобрали. — Вот и сиди тут. Динамик умолк. Девочки оказались в светло-серой комнате с красными лампочками на стенах. Налетело облако белёсого газа, скорее похожего на пар. На привкус сладкий. Спустя некоторое время его откачали. Открылась створка поменьше, с оранжево чёрным обрамлением по контуру. За ней было большое, белое помещение, до нелепости похожее на кабинет терапевта. Девчонки зашли, створка позади шмыгнула в сторону, а в нос ударил запах старой больницы. Серые ширмы, потёртые стулья, стальные кушетки, стол из ДСП. Дверь с окошком, за которой Лена старалась собраться с мыслями и войти. Оля держала всё это время винтовку в руках. Убирать за спину не отваживалась. Наконец дверь отворилась, к девочкам зашла взволнованная Лена в герметичном костюме. — Садитесь, дети, садитесь, — Лена присела за широкий стол с кипой бумаг и стопкой карандашей на нём. Подозрения в мародёрстве Олю очень задели, отчего она недоверчиво смотрела на эдакого вахтёра. — Тебя Тоня зовут? — Да. — А подругу твою серьёзную как? — Её Оля. — Да, я Ольга. — Ольга и Антонина. Запишем. Вы как тут у нас оказались? Не успели девочки ответить, как динамики в кабинете включились. — Лена, Демидов передаёт, танк во втором секторе нашли, совсем недавно брошенный. С котом внутри, что самое интересное. — Это наш! — ерничала на стуле Тоня, — Скажите, чтобы не трогали! Там число двадцать один на корпусе. А кота Кишка зовут! Позовите его, он и откликнется. — Слышал, Юрьевич? — сказала Лена. — Сейчас передам. Прошло секунд пять. — Да, откликнулся. Говорят, какую-то мышь ел. И цифры те же. — А вы можете котика забрать? — Нет, у них дел полно. Лена повернулась к динамику: — Всё, не подслушивай, — обернулась к девочкам, — Бывает же, на танке? — Да, из Челябинска, — говорила Тоня. Лена положила листок с записями на стол, чтобы девчонки его видели: — Оля, Тоня. Семнадцать и двенадцать лет. Вы приехали на танке. Из Челябинска. Сквозь огромный радиационный фронт. С котом. Живым котом. И все трое живы. Нет, это прекрасно, что живы, он даже мышь поймал, — у Лены вдруг стал заплетаться язык, она замолчала на мгновение, — На танке двадцать один написано? — Ага, — Оля опомнилась, отложила винтовку, достала из рюкзака документ: — Вы не знаете, о чём это? Лена взяла листок, вчиталась, покрутила его в руках. Глубоко выдохнула и принялась разглядывать Олю. — Чего вы на меня так смотрите? — Да так, ничего. Знаем о чём документ, но для начала расскажите о себе. Кто вы? — Мародёры. — Не злись, работа у него такая — ворчать, потому что старый уже. Никакие вы не мародёры. Вот, например, что у тебя с ушком? А с рукой? Оля стала сколько не злой, столько нервной. — Неважно. Просто поранилась. — Угу. А ты, Тоня? — А что ещё рассказать? Вот недавно только поднялись на семидесятый этаж, вроде, но там так душно, что голова кружится. — Наверное, как в Москву приехали, ещё и голод с жаждой постоянно мучают? — Ага. Лена взглянула на девчонок с досадой и упёрлась щеками на руки. — Мне ваше молчание не нравится, — Оля нахмурила брови. — Скажи мне, у тебя месячные есть? Оля впала в ступор. — Оля, это же?.. От неловкого объяснения спасла Лена: — Такая особенность женского организма. Ну так что, Оля, есть? — Сейчас нет. — А были? — Да, были. — Понятно. Дайте сюда пальчики. Не стесняйтесь, это быстрый тест. — Не люблю я кровь из пальца, — с отвращением на иголку взглянула Тоня. — Я только проверю вас и всё. Стерильная иголочка, зелёнкой вымочила, вот ватка и спирт, не бойтесь. Смущённая Оля брезгливо поглядывала на иголку: — Обязательно? — Нет, что за дети? Я вас проверить должна на наличие болезни. Порядок такой. Оля нехотя протянула мизинец. Холодный металл на долю секунд погрузился в кожу, впился в мясо, из ранки потекла свежая кровь. Лена капнула ею на бумажку, которая тут же окрасилась в синий цвет. Тоня же зажмурила один глаз и отвернулась. Вторая бумажка тоже окрасилась в синий. Лена посмотрела на результаты, на девочек, снова на результаты. Смяла бумажонки и выкинула в мусорку под столом, зашуршала чем-то у себя за спиной. Скафандр стал пышнее, она сняла с себя шлем. Коротко подстриженные рыжие волосы, добрый и тоскливый взгляд, узкие брови. Щёки, как обычно у Оли, бледные, а на нижней губе справа большой шрам, как от рваной раны. — А вы заболеть не боитесь? — спросила Тоня. — Нет, сами вы здоровы, а всю заразу в карантинной с вас сняли, — Лена нажала на какую-то непримечательную кнопочку на столе, — Юрьевич! Каменёву скажи, чтобы приём готовил. — Чего случилось? — послышалось из динамиков под потолком. — Чего девять лет ждали. — Да быть не может. — Каменёву ты скажешь или нет? Динамик замолчал, Оля косо посматривала на винтовку. — Спокойно, защитница наша. Никто вас не тронет. — Верю. — Правда, не стоит нервничать. Там старики и дети, ты их пугать удумала? У нас и еда есть, и вода, и всё, что нужно. Переночуете у нас, отдохнёте, а мы вам расскажем всё. — Тётя Лена, а почему вы с ним так общаетесь? — вновь перебивала Тоня. — Как? — Грубо. — Грубо разве? Мы так, шутим. Вообще, он отчим мой. Человек хороший, потому и ссоримся часто. Он правила чтит, в войну партизаном был. А я больше справедливость люблю. Она, запомни, не всегда с правилами сочетается. Да и когда ругаемся, то любя это делаем, — Лена улыбнулась левой половиной рта. — А что за звук там был? Вы его ударили, что ли? — уже встряла и Оля. — Да ты что! — звонко засмеялась Лена, — Конечно, нет! Я ему парик сорвала, а он за ним и головой о дверь ударился. Подняла его, вас впустила. Я ж не изверг какой… Юрьевич! Ну, что там? — Да готово всё, готово. Вас ждёт. — Пойдёмте за мной, покажу вам всё. Технические помещения. Народа нет, зато есть пыль, трубы, вентиля и люминесцентные лампы. Некоторые из них помигивали, другие вовсе не работали. — Две тысячи нас тут, маленький городок. Дети, старики. Вы уже слышали одного, самого ворчливого. В основном у нас тут бывшие учёные, да пара депутатов, Демидов один из них. Умный мужик и наглый. — Значит мы со всеми повидаться сможем? — Тоня вглядывалась в даль идущий коридор с кучей разветвлений, но двери эти как правило были заблокированы или закрыты. — Не сможете. — Почему? — Тоня даже возмутилась. — Позже объясню. — Ладно… А что кушаете? — Чего едим? Вода дождевая в целом безопасная, как и снег, мы её собираем хитровымученным способом, потом сквозь фильтры промышленные пускаем, хотя они порядком износились, кипятим, потом и пьём. С едой сложнее. Плесени мы новой не придумали, да и грибы с такой радиацией есть опасно. Погода чуть лучше станет, теплее, пойдут группы в таких вот костюмах, но поновее, обыскивать окрестности в поисках съестного, за МКАД иногда выбираются за землёй чистой. Овощи разные пытаемся выращивать. Картошку и морковь под лампами ультрафиолетовыми. Животных нет, единицы только приспособились как-то к новым условиям. Он же как-то мышь эту поймал. Что ещё? Фундук собираем, горох пока приживается. Рыбы нет, куриц у нас тоже нет, поэтому сублиматы и концентраты из запасов едим. Вот и Оля заинтересовалась: — Откуда у вас электричество? — Видели столб пара на улице? — Нет, не обратили внимания. — Значит, с противоположной стороны подъезжали. В общем, ещё давно умудрились недалёко по катакомбам ядерный реактор для независимого питания установить. А до него можно на дрезине доехать. От него и городок наш, и Дворец Советов, и даже округа в радиусе километров десяти питается. Простой совершенно, небольшой, оттого надёжный. Стержней урановых рассчитано было на двадцать лет при полноценной эксплуатации. А тут и питать почти нечего, так что на наш век не закончатся. У нас и выход к метро есть. Компания спустилась по узенькой лестнице к коридору пошире. — На какую болезнь вы нас проверяли? — Единого названия как-то и не выбрали. Мы её, например, сушилкой называем. Искусственная. Что-то между бактерией и грибком. О ней и раньше знали, прививали, а в начале войны новый штамм появился. Вечно на поверхностях жить может, но по крайне мере не мутирует со временем, — Лена многозначительно кивнула, — Страшная болезнь. Тоня: — И вы не боитесь? — У нас здесь все или иммунные или переболевшие. Тем более, что я вас этой лакмусовой бумажкой проверила, вы не болеете. Сейчас вам Каменёв всё объяснит, если я права, конечно, — Лена нажала на кнопку лифта, — По лестнице долго спускаться. Оля обратилась к подруге: — Я же сказала, найдётся тебе лифт. В кабинку зашла Лена: — Это ты к чему? — Там наверху есть рабочие, Тоня скататься хотела. — Вот и отлично, накатаетесь. Заходите скорее. Девочки зашли внутрь, Оля встала между подругой и Леной: — Кто этот Каменёв? — Депутат бывший. Их больше было, только померли почти все. Он вам понравится. Добрый мужчина, даже дедушка, умный. Детей любит, только курит много. И где только находит? Компания ехала в тишине ещё некоторое время, когда лифт плавно затормозил. Тоня едва заметно негодовала, желанная поездка оказалась той ещё нудятиной. Двери разъехались, девочкам предстал коридор, стены которого укрылись одеялом из детских рисунков и картинок мелом. За стеной послышался разговор двух мужчин. Тоня глазела по сторонам: — Когда мы дойдём? — Квартальчик минуем только. Вы главное их реакции не пугайтесь, мы редко кого-то нового видим. Лена зашла первой, слева стояли двое мужчин до этого оживлённо о чём-то дискутировавшие. — Ох, доброго дня, Елена Сергеевна, — сказал один и уткнулся в ворот куртки. — Кто это с вами? — говорил уже второй прокуренным голосом. — И вам доброго, товарищи. Девочки, потерялись тут, — Лена ускорила шаг и подгоняла девчонок. — Так как же потерялись? Они же… Елена вы куда? Елена! — Мужики лишь почесали головы, да принялись дальше что-то увлечённо обсуждать, но уже по иной причине. — Елена Сергеевна? С чего такая формальность? — пыталась отвлечься Оля от урчащего живота. — Каменёв Пётр Андреевич главный тут, потом Демидов, как глава разведывательной группы, за ним Юрьевич — имел опыт в управлении, а четвёртая я. Учиться очень любила. Школу экстерном закончила, попала лаборантом в одну лабораторию, к отчиму. Правда, ненадолго. Ай, не суть, вот и пришли. Лена приоткрыла дверь с непримечательной табличкой, за которой был уютный кабинет, освещённый несколькими желтыми лампочками накаливания. Сильно воняло дешёвым табаком. За столом, довольно массивным надо сказать, сидел худощавого вида старичок, именно что старичок, а не старик, на вид лет семьдесят. Уголки его губ приподнялись, мощные брови тоже, лицо покрылось глубокими морщинами. Глазики у него маленькие, чёрные и впалые. Пальцы костлявые. Чем-то внешне напоминал Кощея, но не движениями. Он принялся быстрее перекладывать папки на столе, освобождая место. — Здравствуйте, дорогие! Спасибо, Елена. Можешь чаю принести, пожалуйста? Какой хотите? У нас тут зелёный есть, с шиповником, может кофе? — улыбка честная, но рад он был не самим девчонкам. — А можно с шиповником? — обрадовалась Тоня. — Конечно. Елена Сергеевна? — Сейчас приготовим, — Лена поспешно удалилась. — Я так понял, что вы голодные? — Каменёв достал два больших, похожих чем-то на козинаки, брусочка, — Это хлеб наш. Неказистый, но питательный, уж поверьте. Тоня взяла с опаской, а вот Оля с жадностью вцепилась в мякиш. Некрасивый, на вкус как сладковатая бумага, но сытный. — Начнём с формальности. Я Каменёв Пётр Андреевич. Приятно познакомиться. С голоду Оля забыла о нормах приличия и отвечала с набитым ртом: — Да, приятно познакомиться. Спасибо большое. Я Оля, она Тоня. — Елене вы рассказывать, я так понимаю, отказались, тогда мне поведайте историю вашего приключения. Оля и Тоня оживлённо, может с получас рассказывали ему о своих похождениях и встречах, а он молча и понимающе кивал, иногда задавал наводящие вопросы и по такому поводу убрал сигареты подальше, хотя часто посматривал в их сторону. Посреди рассказа приходила и Лена, принеся две кружки с чаем. Тоня прямо светилась от радости в гастрономическом экстазе, а Оля, расслабившись на стуле, просто дополняла рассказ сестры. — А ещё, три дня назад мы женщину встретили… — Тоня заметила перемену в лице сестры и отступилась в мысли, — Но она торопилась куда-то, толком и не поговорили. — Удивительно! Демидов с командой последний раз год назад людей встречали. Тоже весной. — И что с ними? — поинтересовалась Тоня. — Не могли же мы их оставить, сюда привели. Точно помню, что отца Станислав зовут, а маму Ксения. А девочку… Не вспомню уже. Спросить надо. Главное, Стас у нас сейчас техникой занимается, а жена его в детском саду воспитательницей работает. Рук всегда не хватает, лодырей у нас нет. Одно сломается, другое, ещё нужно с едой что-то решать. Проблем немерено. — Получается, вы всем помогаете? — Двери открыты для всех, кто готов жить в мире и трудиться. Исключение — дети. — Интересно, — сказала Оля и пропала в мыслях на мгновение. — Шрам такой серьёзный. Где успела пораниться? — Да так, недавно. — Хочешь, мы тебя к врачу отведём? Он у нас профессионал своего дела. Даже меня умудряется латать, — Каменёв улыбнулся, — Старую клячу. Оля отвела взгляд, отвечая сухо: — Не надо, всё хорошо. — Ох, дело твоё, но тебе очень повезло со здоровьем, раны такие тяжело затягиваются. — Может, и правда повезло. — Тоня, выйди, пожалуйста. В соседний кабинет слева, там Елена. — Почему? — Не перебивай, — Каменёв сказал это очень строго, по-командирски, но без злости. Тоня пристыженно угукнула и села ровно. — Мне нужно с твоей сестрой поговорить. — Не хочу от Оли уходить. — Мне тоже боязно с ней расставаться. — Это не разговор для её ушей, Оля. — Какой разговор? Каменёв начал массировать себе переносицу, зажмурившись: — Может, тогда сама отведёшь её к Елене, раз она боится? Из рук в руки передашь. — Пойдёшь, Тонь? — Ладно, — и всё равно Тоня нервничала. Девочки зашли в соседний кабинет, там в кресле сидела Елена, зачитываясь толстой книгой и попивая тёмный чай, почти заварку. — Чего случилось? Оля положила подруге руку на спину: — Пётр Андреевич попросил передать вам её на некоторое время. — Оль, я не хочу без тебя тут, — понурилась Тоня. — Да ладно бояться, я за стенкой. Елена достала из ящика шахматы, высыпала на стол деревянные фигуры и принялась потирать руки. — А давай с тобой сыграем. Умеешь? — Помню немного, — уже с интересом говорила Тоня. — Тогда садись. Всё, Оля, иди. — Спасибо вам. — Давай, давай, — махала Лена рукой, поторапливая Олю. Запах табака казался сильнее. Каменёв рассматривал портсигар, протирая тряпкой рельефное изображение. — Строгий вы. — Время такое. Ещё и стаж. Так вот, Оля, помнишь родителей своих? — Нет. — А адрес? Школу? Где родилась? Что угодно. — Только отрывками. — Хорошо. А первое чёткое воспоминание? Не вообще, а после всего вокруг произошедшего. — Свет назойливый, свист в ушах. Гнилью пахло. Душно. Мокро. — Где это было? — Что-то вроде лаборатории, наверное. В Челябинске. — Челябинск, значит. — А что? — Сейчас, — Каменёв за долю секунд выкопал из-под кипы макулатуры белый компьютер. Машина зажужжала, издала пронзительный писк, — Если предположение верно, то возможно у всех нас появятся некоторые ответы. Оля спокойно сидела, пока Пётр Андреевич усердно печатал. Вот он остановился, взглянул на Олю, на экран, снова на Олю и вновь на экран. — Что случилось? Он развернул монитор, оттуда на Олю смотрело её фото в школьной форме, когда ей было шестнадцать лет, и какой-то документ, — Узнаешь? — Да, это я! Только фото глупое совершенно. Галстук кривой и взгляд не мой совершенно. Оля принялась вчитываться в документ, который о ФИО старательно умалчивал. Эти строки могли быть о ком угодно. «Физическое развитие соответствует возрасту. Болеет редко. Сдержана в проявлении эмоций и чувств. Из добропорядочной, полной семьи. Единственный ребёнок. Никаким систематическим унижениям и дискриминации не подвергалась. К знакомым и семье относится дружелюбно и отзывчиво. Учится хорошо, но должного энтузиазма в олимпиадах и соревнованиях не проявляет. Лучше всего показывает себя в гуманитарных науках. Коллективом не отвергается. Не ведомая, не лидер. К любым конфликтам относится отрицательно, новых людей сторонится. Особо массовых мероприятий тревожится. Брать большую ответственность не желает. Внеклассные мероприятия посещает редко. Числилась в пяти кружках, в каждый записывалась добровольно. Каждый бросила. Больше прочих посещала литературный — два года. Порученные задания выполняла исправно. Отличается замкнутостью. Ведёт себя сдержанно. Общается неохотно. Близких друзей нет. Данные обещания выполняет в срок, чем заполучила положительную характеристику от коллектива. Любит одиночное времяпрепровождение, но не отказывается от возможности поучаствовать в чём-то, как пассивный участник или сочувствующий. Переживаниями не делится. Не единожды была замечена гуляющей на улице в комендантский час. На учёте в детской комнате милиции не состоит. Ребёнок склонен к тревоге и чрезмерной самокритике. Не имеет чётко выраженных целей, пассивен, из-за чего необоснованно принижает своё положение в коллективе. Добра, склонна к сопереживанию. Требуется профилактическая беседа с родителями.» Оля помотала головой в негодовании. — Что это? Это школьный психолог написала? Склонна к тревоге? Без энтузиазма? Пассивный частник… ой, участник? И ничего я не принижала, нормальной была. Каменёв повернул монитор обратно. Во взгляде началась читаться горечь. — Что там ещё? Это база данных? — Не думаю, что тебе нужно это читать. — Что это? О прошлом? — Да, но… — Я хочу! Мы ради этого сюда добирались. Свидетельство о рождении. И о смерти: на которое Оля не сразу обратила внимание. Протокол патолога-анатомического вскрытия. Там было много чего написано, но главное и больше всего бросающееся в глаза — смерть в результате странгуляционной асфиксии (удушье). На свидетельстве о смерти печать, росписи и написаны сверху фамилия, имя и отчество. День рождения 22.06.1958, а строчками двумя ниже день смерти 26.12.1975. — Что это? Откуда? Каменёв выставил кружку с оранжеватой водой: — Выпей, валерьяна. Оля принюхалась. Валерьяна, самая обычная. — На старости лет помогает уснуть и тебе успокоиться поможет. — Так может вы объясните, что это вообще такое? — отпив, продолжала Оля. — Досье, на Тоню тоже есть, но неполное. В архивы электронные мало что успели перенести. — О чём вы? Свидетельство о смерти, экспертиза какая-то. Я тут перед вами сижу. Он шумно вздохнул, а на лбу у него выступил пот. — Чего же вы молчите? Говорите уже, хоть напрямую. Пожалуйста. — Был в Челябинске один проект по созданию вакцины от этой сушилки. По бумагам всё прилежно и чисто, но на деле эксперименты ставили над людьми. Иначе бы вакцину и не создали. В общем, вы, если это вы, что очень вероятно, этим экспериментом и являетесь. И благодаря вам многие здесь живы. — Глупость! Просто глупость. — Не знаю, поняла ты или нет, но вас обеих давно быть не должно. По бумагам… — и вновь Каменёв замолчал. — Ну что?! Что по бумагам? Говорите же. — Судя по ним ты повесилась, а её отравили. — Зачем? — Оля места не находила, уходя в отрицание, — Это не имеет смысла. Как я могла повеситься? А её за что травить? Кто вообще бы подумал о том, чтобы убить её? Это же чушь какая-то. — За донос на депутата. Её отравил двоюродный брат. Оле нечего было сказать, дыхание прервалось на мгновение. Она зажмурилась: — Что за эксперимент? Каменёв схватился за переносицу, потом сложил руки в замок, упёрся в них подбородком, опустил взгляд: — Не учили нас такие вещи рассказывать, извини. Если просто, то вакцина нужна была, но это побочный продукт. На самом же деле старались модифицировать человеческий организм. Что-то связанное с метаболизмом. Ты, как бы так выразиться, неудачный образец. Детей не можешь иметь. Не знаю конкретики, однако эксперименты с иммунитетом не прошли без последствий. Тоня была второй, ей повезло больше. Она здорова, более чем здорова. Вы не всесильны, но можете пережить намного большее, чем простой человек. Тот факт, что вы досюда добрались тому подтверждение. Оля молчала. Ничего — просто тишина, что никогда не выражала ничего и никого. Каменёв чуть обмяк, голос стал мягким. — Вы совершенно ничего не помните? — А какая уже разница?.. Никакой. — Расскажи всё-таки, что у тебя с ушком? — Мужчина. Напал на нас. Женщину застрелил. И нас хотел. Вот я его и пристрелила. И добила… — Кожа у Оли покрылась мурашками, а руки чуть побледнели, Пётр Андреевич спохватился и подошёл к Оле, положил ей на плечо лёгкую руку: — Тише, никто тебя не осудит. — Я обещала, что буду защищать её. Но я же убийца? — стеклянный взгляд сменился на полный непонимания. — Какая же ты убийца? Ты защитник. Другой бы просто сбежал. Не каждый готов рисковать жизнью, защищать того, кто дорог. — Наверное, — Оля вытерла нос рукой. — Хочешь историю расскажу? Оля по-детски угукнула, будто ей и не восемнадцать почти, а только шесть исполнилось. Каменёв присел рядом. — Тот день выдался на одну памятную для учёных наших дату, поминали кое-кого, уже и не вспомню. Всесоюзного масштаба была фигура! В Дворце Советов банкетный зал организовали. Решили здесь проводы устроить. Когда бомбы полетели, лет восемь назад, я думаю, все в метро побежали, бомбоубежища, бункеры. И, так вышло, болезнь скосила почти всех. Повезло единицам. Кто-то сам перенести смог, кого-то вакцина спасла, а кто сам по себе иммунитет имел, хотя всё ещё являлся разносчиком. В первые месяцы, когда я только начал людей организовывать, даже думать не смел, что стану главным, нашлись обыкновенные предатели. Их около пятисот было. Выяснили, что у них врождённый иммунитет, решили, что нужно сохранить особенность. Сегрегацию начать. Говорили, нечего женщинам с мужиками неполноценными возиться. Начали людей терроризировать, избивать, калечить. Даже убивали. Всё под предлогом исключительности. Вроде умные люди, подумай, учёные же, не я, кто с бумагами возится, считай бухгалтер, а мозговитые, воспитанные по всем идеалам! В общем, ум о разуме ещё ничего не говорит. В то время горстка депутатов, что нами правила, вступила с ними в сговор. И что думаешь? Оля внимательно слушала Каменёва, но никаких предположений не имела, потому лишь пожала плечами. — За множеством дверей по пути сюда лежат они. И тем, кто приказал их расстрелять, был я. Других мы выгнали. Были и те кто покаялся, они искупили вину, но мы всё помним. Оля вжалась в кресло. Каменёв заметил это, извиняющееся покашлял и достал портсигар. Чиркнул спичкой, она зажглась. В жёлтом свете его лицо выглядело намного приятнее, живее даже. Он глубоко затянулся, а затем кабинет наполнило облако дыма. — Извини, надеюсь, ты не против? — он стряхнул пепел с сигареты куда-то в ящик. Оля помотала головой. — Вся моя родня с Днепра. Мы многое пережили, устану перечислять. Особенно в войну, когда моя деревушка под оккупацию попала. Одного моего деда заморили голодом в Бухенвальде. Второй погиб под Ржевом. Мама немного знала немецкий, её использовали как переводчика. Ошиблась в каком-то документе, с её слов. Повесить хотели. Волей случая спасли партизаны, она под пулями и выбралась. Уже когда освобождали Украину — мой отец заживо сгорел в тридцатьчетвёрке. Подбили. А я был рядовым. Мне тогда единственному в роте не хватило ППШ, представь себе? Ходил с Мосинкой, но я её очень любил. Никогда сильно не геройствовал, о чём порой даже жалею. Однажды чуть не погиб от гранаты, но меня случайность спасла. Я по неуклюжести споткнулся, спасся от осколков, а товарищ позади меня — нет. Страшное время. На самом деле, немцы были глубоко несчастные люди. Но это не оправдание. Их после первой мировой унизили, они решили взять реванш, решили, что форма черепа, генетика их спасут… Не спасли. Из-за всего пережитого, я не чувствовал никакого сожаления, отдавая приказ. Да, это звучит бесчеловечно, но люди, возомнившие себя лучше прочих по факту рождения, не достойны сострадания. Я так понял тогда, уверен, и умру с этой мыслью. Будь убеждена, если кто-то первый взял тебя на мушку, готов застрелить, ты имеешь полное право защищаться, ведь жизнь любит играться с нами, потому что нам мало что подвластно. Но если подвластно, то мы обязаны отстаивать это. Защищать себя, близких. Мы это то, что мы успели сделать. А насчёт прошлого. Вы отличаетесь от нас. Советская власть дала вам обеим шанс прожить новую и интересную, пускай и очень сложную жизнь. Вам не следует тратить её на скорбь и траур, вам нужно жить. Как никто из нас сейчас не может, вот так нужно жить. За всех нас. Это же чудо, что вы нашли нас на осколках Родины! — Значит, я сделала всё правильно? — Конечно. Даже если приходится совершать тяжёлые поступки, если некоторые страшные события — это правда, главное, что ты способна задуматься о ком-то, помимо самой себя. Это большое дело, поставить чью-то жизнь выше своей, тем более лезть под пули ради этого. Скажи, Тоня нашла свою цель? — Пока нет. — Но ты же поможешь ей? — Конечно, — решительно ответила Оля. — Тогда не волнуйся за неё и себя не вини. — Но что нам делать дальше? — Могу предложить поехать на Байкал. Знаю, что там есть ещё одно крупное убежище, да и природа там намного лучше. Оля долго сидела, обдумывая услышанное: — Понятно. А из-за чего война началась? — Ох, многие войны не так уж и сильно отличаются. Всё порой невероятно просто. Власть, Оля. Всему виной желание власти и системы это поощрявшие. Вместе это приводит к страшным последствиям. Понадеялись они, что их ракеты лучше и оборона крепче. А когда на тебя с двух сторон летят бомбы, что остаётся? На каждую ответить тремя такими. Да только весь мир в труху и всё на этом. А что остаётся простым людям? Выжившим? Лишь защищать то, что им дорого. Что там, что тут. — Звучит логично, но это всё ещё не ответ. — Извини, какой есть, — Пётр Андреевич улыбнулся, — И вообще, пойдём-ка к Елене, а? Городок наш посмотрите, у нас дружные все, общая беда как-никак. Может, остаться захотите. — Давайте. Они вышли. В кабинете сидели Лена и Тоня, первая искренне улыбалась, смотря на довольную физиономию второй. Тоня с важным видом восседала на стуле, задрав немного нос и переставляя фигуры двумя пальцами. Вот Лена сходила ферзём прямо под удар пешки, съедая слона, а вот её конь пал под ударом ладьи. Вдруг её король попал в безвыходную ситуацию, застряв между ферзём, который скользнул прямо в угол доски, и пятью пешками, что защищали друг друга. Каменёв с интересом нагнулся к шахматной доске. — Елена, любите же вы шахматы. — Оля, Оля! Смотри, а я вот выигрываю, в первый раз играю! — Молодец, я тоже играть немного умею, — Оля была понурой сейчас, как когда Тоня выходила из кабинета. — Что случилось? — Вымоталась немного. Лена вклинилась в разговор, когда её короля съела пешка: — Пойдёмте-ка вместе в столовую. У нас сегодня варёная картошка, мясо и даже компот есть. Тоня обрадовалась: — Круто! Мы давно такого не ели. Столовая. Таких в бункере было несколько. Лена сказала, что в последнее время поломок много, так что многие без обеда работают или в свободное время едят, кому как удобнее. Деньги в городе не используют. Что умеешь делать — тем и занимаешься, кто старательнее отработал — больше съел. Одежду, мебель и прочее выдают по заявлению, устному или письменному. И даже по почте! Электронной. Питание и локальная сеть остались, так что заметку «Стул сломался, когда пытался лампочку поменять» оставить не было труда. Каменёв этим и занимался, обработкой таких жалоб и просьб. Тоня взяла алюминиевый поднос и подошла к окошку выдачи. — Здравствуй, — женщина лет пятидесяти на вид, с поварским колпаком на голове, довольно тучная, приглядывалась к Тоне, — Я тебя не помню. — А мы тут новенькие! Каменёв вклинился: — Галина Олеговна, здравствуйте. Накормите наших гостей, пожалуйста, в счёт моей порции положите побольше. — Ох, и вы тут! Нечасто заходите, Пётр Андреевич, здравствуйте. Правда новенькие? Сколько им? Дети же совсем. — Да вот, с области, от своей группы отбились, как-то нас нашли. Голодные совсем, я уж вас очень прошу. — Да вы что! Сейчас накормим. На тарелку повалились с плоского половника шесть средних картофелин, источающих пар, как камни в бане, когда воду на них хлещешь. А ещё кусок сушёного мяса. И Оле так же. — Кушайте на здоровье, всегда рада детей накормить. А вы, Елена Сергеевна, кушать будете? — Даже не знаю, сушёнки положите. — Поняла, сейчас. Компот главное не забудьте, — повариха вытащила четыре гранёных стакана, доверху наполненных красноватой жидкостью с ягодками внутри. Тоня, как хомячок, напихала себе полные щёки горячей картошки и начала это всё за раз радостно прожёвывать. Лена смаковала сушёное мясо, как жвачку, ну а Оля спокойно кушала, обдумывая, что же всё-таки делать дальше. Пётр Андреевич, как и полагалось, отказавшись от обеда, попивал компот. Интересный квартет, только Юрьевича не хватает, а он, как сказала Лена, дежурит на посту согласно смене, так что всё на своих местах. После плотного обеда лучше не носиться туда-сюда, а спокойно нагулять себе желания поспать. От квартальчика к квартальчику, от переулка к переулку, от лампочки к лампочке. Ходила компания от женщин, хлопочущих над какими-то вещами и тряпьём, к потным, уставшим, ворчащим мужикам, никакого не замечавшим. Спокойная и размеренная жизнь, только глубоко под землёй. Школа была, детский сад, общая библиотека. Даже эдакие домашние животные в виде крысок. Маленькие, уродливые и людей не боятся. Зачем? Да просто так! Они не грязные, проводов не грызут, потому что зубы в отсутствии витамин хрупкие, копошатся спокойно в клетках, да людей смешат. Фыркают, пищат и мордахи кривыми лапками умывают. Живучие создания. Ещё их на эксперименты пускают разные, но Лена отнекивалась. За эти года родилось прямо в бункере семьдесят детей. У всех иммунитет к болезни, но у многих проблемы со здоровьем. Кожа, глаза, сердце, лёгкие, кости — всё подряд, и большинство никак не вылечить. Здесь мало что осталось из медикаментов, помимо самых простых: бинтов, средств дезинфекции и некоторых сложных на прочтение. Тоня не унималась по поводу Кишки, оставленного некормленым и скучающим. Ладно девочки, но как комок шерсти выживает в таком радиационном фоне — совершенно не ясно. Всё же, выпросив у Каменёва разрешение, девчонки пошли бедного кота отыскивать, наткнувшись по пути на двух мужчин, которых встретили в самом начале. — Лёха, ты смотри, снова на перерыве пересеклись. — Здравствуйте, — отвечала Тоня. Говорил другой: — Привет. Слушайте, вас же вот только недавно увели оттуда, что вы там забыли? — А мы!.. — Цыц! — Оля одёрнула сестру. — Ага, скрываете что-то? — мужик, что первым их заметил, по странному улыбнулся и стал приближаться к Оле. В этот момент их догнала Лена, держа в руке какой-то пакет. — Ах ты, гад, а! — Елена Сергеевна?! — А ну, пошёл отсюда, ты насос починил или нет? — Так перерыв же… — Я Демидову про твои увлечения всё расскажу, ещё и по морде надаю, вон отсюда я сказала! — Елена Сергеевна, что же вы… — Извращенец, ни стыда, ни совести. — Да как вы можете так… — Я возьму сейчас вот этот ключ и так тебя по хребту ударю, тебя в медпункте не узнают. Вон отсюда! — Да я ни о чём плохом, как вам не стыдно! — Вон! Мужчина поспешно удалился, будучи, мягко сказать, крайне опечаленным. Второй смотрел в его сторону, но уже не мог сдержать смех. — Да-а. Елена Сергеевна, вы же знаете, что я бы его остановил, чего же вы так? — Устала от него, Алексей. Четыре недели — три жалобы! От разных девушек! Весеннее обострение, что ли? Были бы у него мозги такие же золотые, как руки, а он вот чем занимается. — Он бы и прикоснуться не смел, не вам ли знать. — Какая разница? Нельзя добропорядочному человеку даже шутить так, тем более с детьми. Ладно уж. Так, девочки, я вот что забыла вам передать. Это для… Другу вашему дайте две, чтобы мы его впустить могли. Простите за ситуацию, некоторые совсем обнаглели. — Ничего страшного. Но что это? — спрашивала Оля. — От сушилки. Он сначала вялым будет, но уже минут через десять оклемается. — Понятно. Алексей встроился в беседу: — Так, а вы кто такие-то? Лена: — Ты же не обедал? Иди поешь, я потом тебе сама всё объясню. Ступайте, дорогие, мы вас ждём. — А снаряга их где? — Там! И вообще, не твоего ума дела. Смена закончилась? Вот и флаг тебе в руки на обед. Тоню только позабавила эта ситуация, не очень она понимала, что это за мужик и с какими намерениями хотел к Оле пристать. Снова небо. Каждый раз — как в первый. Кто же знает, выходя тогда из катакомб института в Челябинске, увидели бы девочки небо уже тут, в Москве? Небо единое, а чувства от него всегда разные. Ещё, судя по грозной тёмной туче, с запада идущей, скоро будет дождь. Тоня заглянула в рубку, где лежал шерстяной комок, что даже ухом не повёл. Пузико его надуется чуть при вдохе, он растопырит пушистую шерсть и выдохнет. «Наверное, хорошо быть котом, лежать так, не волноваться ни о чём, и все тебя любят» — сказала Тоня, когда подняла Кишку на руки и уже хотела вылезти с ним. — Постой, дай я 57-й откачу отсюда. Поближе к дворцу. Старые рычаги. Холодные, тугие, грязные и в масле. Теперь их неказистость ощущалась иначе. Проделанный путь делал каждую мельчайшую манипуляцию с ними весомее и значимее. Но с тем же на душе кошки скреблись. Что делать? Жить? Ясное дело, что жить: дышать полной грудью, радоваться мелочам, кушать, смеяться, любоваться и создавать новые впечатления. А нечто большее? Остаётся только вернуться к Мише. А быть может, лучше решать проблемы по мере их поступления? Тоня схватила кота под лапки и приподняла, Оля взяла две жёлтые таблеточки из пакета и попыталась раскрыть пушистому челюсти. Сопротивляется, не хочет глотать. Привередливый. Брыкается и лапами задними отбивается, ещё и царапается. Не объяснишь же, что ему болезнь ничего не делает, а сам он разносчик опасный. Сквозь боль и слёзы, вышло заставить его таблетки эти проглотить. Он же решил обидеться, как непослушный ребёнок, которого что-то делать заставили. Исподлобья глазёнышами своими наблюдает за хозяйками и хвостом машет. Посидел так минут десять, а потом сам на ручки попросился. Снова стальные створки. Юрьевич на вахте вновь возмущался, но как-то по-доброму. — Снова документы заполнять… Чего вам всё не сидится? Ещё и мусор всякий таскаете с собой. — А это не мусор! — возмутилась Тоня, — Это кот! Тощее пузо, ушки на макушке, чуть согнутые свисающие задние лапы, а передние вперёд вытянуты. — Самый настоящий, живой и сильный! — Сильный, вижу. Как бы он у нас всю живность не пожрал с голодухи. Вновь сладковатый дымок, карантинная, снова коридоры, запертые двери. Вот только стало тут гораздо тише. Эхо. И откуда тут эти рисунки мелками и карандашами? — Любуетесь? — Каменёв стоял в конце коридора. — Да, дядя Пётр. А это что? — Вам Елена не рассказала? — Нет. — Этот коридор — наш памятник. Аллея мечтаний. Рисунок каждого ребёнка, что был здесь. Людям всегда требовалось искусство — в нём заключаются память и переживания, но сейчас у нас нет на это времени. И если так, то пускай хотя бы дети выразят себя. Если хотите, можете сами нарисовать что-то. — У вас и карандаши есть? — Обязательно найдём! Ещё, я смотрю, ваш друг не боится совсем? Кишка спал. Может, по кошачьей привычке, а может, лекарство так подействовало. — Да! Он у нас храбрый. — Идите-ка вы спать, совсем умаялись, и кота к себе забирайте. Мы вам дадим всё нужное. Попрошу ещё мужиков и Елену осмотреть танк ваш. — А разве можно просто так? — смутилась Тоня. — Люблю я любознательных детишек. Да, если постараться, то можно. Крохотная комната. Две кушетки с полным комплектом чистого постельного белья. Тумбочка деревянная, два неказистых стула, лампочка белым светит. Интересная такая, как пружинка выглядит, а ещё два листка бумаги и карандаши. Простой, красный, жёлтый, чёрный и зелёный. Графин с водой, да два стакана. — Аскетично, — резюмировала Тоня. — Чего рисовать будешь? Я вот танк, да и цвета нужные есть. Оля молчала. Сидела на кушетке, уставившись на графин с водой. Стоячая вода напоминала кусочек озера, а лампочка набережный фонарь ночью. За дверью кто-то шумел. Вода завораживала своей безразличностью, своей податливостью. Прозрачная, ни единого секрета за душой. — Кишку нарисую. Видишь, всё спит и спит. — А ты умеешь? — Немного. Девочки заняли вечер рисованием, сложили оконченные рисунки друг на друге на столе и улеглись спать. Снова ночь. За дверью не переставая гудели лампы, напоминая о десятках метрах земли над головой. Редко слышались глухие шаги, как что-то волокли по полу. Двадцать четыре часа в сутки здесь что-то происходило, то быстрее, то медленнее, но никогда не останавливалось. Как в настоящем городе, до войны. Тоня посапывала, рядом с сестрой её ничего не тревожило, однако её тихий сон имел цену. Оля вслушивалась в происходящее за дверью и не могла успокоиться. Вот сейчас распахнётся дверь, влетит страшное, взовьётся к потолку, наступит тьма темнее безлунной ночи, опустится и вопьётся в сердце, порвёт душу, встанет комом в горле, перехватит дыхание и всё. Смерть. Страшная, мучительно долгая. И будто земля из-под ног пропадёт. И всё. Ни тебе проблем, ни счастья, ни тревог, ни радости, ни новых открытий, ни страха забыть старое. Всё закончится и вернётся к началу. К ничему. И на секунду эта мысль стала даже приятной. Не о чем будет волноваться, не нужно будет думать и стараться. И стало совестно, что, пройдя столько всего, захотелось обрубить всё на середине. Желание эгоистичное, но такое человеческое, потому что все по натуре ленивые. Все, но по-своему. Оля заткнула рот подушкой, прозвучал приглушённый крик. Да, это было её решение. Её вина. Люди здесь, подобно тем, что жили раньше, верят в лучшее, надеются на лучшее, стремятся к лучшему. К будущему. Какое бы оно ни было. Живут! Нужно жить. Как бы тяжело ни было, но нужно. Может, это обязанность, может, нежеланная ответственность, возложенная с рождения, может, окончить это всё тоже часть человеческой натуры, но после необратимого уже не получится остаться человеком. Возвратись к ничему и стать чем-то уже не выйдет. Но девочкам повезло. Оля, вцепившись в подушку, сквозь слёзы и тихие всхлипы уснула. Тягучий сон, будто кисель, чёрный. Руки потеют и дыхание неспокойное, но не проснуться. Да и не хочется. А кисель густеет, становится смолой и тело обволакивать начинает. Затвердевает бетоном, не давая двинуться. А потом — раз! И нету. Рассыпался песком. Полная свобода, но она таковой не чувствуется. Будто, махая со всей силой руками в киселе, ты делал что-то, боролся, но стоило свободе появиться, как она вдруг потеряла всякий смысл. В голову ударил звон. Удивительно, тут и правда был будильник, поставленный на шесть утра. Орёт. Пронзительный, мерзкий и громкий — хороший будильник. Вот только охота взять чего-нибудь тяжёлого и разбить его вдребезги. Девочки проснулись. Тоня обняла сестру: — Что с тобой? — Ничего страшного. — Не врёшь? — Как я могу тебе в такой момент врать, а? — Тогда умойся, выглядишь уставшей. — Обязательно, Тонюша. Только отпусти. — Хорошо. Городок с утра был оживлённым. Все были сильно увлечены новым утром и новыми делами. Маленькие дети по коридорам носятся и на девочек совсем внимания не обращают. Тоня пыталась заговорить с одним пареньком, но тот учтиво ответил: — «Мама сказала, с незнакомыми не общаться, а я вас не знаю, до свиданья». И убежал. Некоторые взрослые в отведённых кабинетах учат ребятню, кто-то в библиотеке читает, парни молодые спортом занимаются, тяжести тягают, но большая часть, конечно, занята бытовыми делами и выращиванием всяческих культур. Все ненесущие стены выбили, поставили грядок поближе, над ними лампы мощные висят. Кто-то ходит и в блокнотик что-то записывает, другие прополют грядку, закинут порошок какой-то буроватый, опять прополют, другие поливают. В дальнем углу ругался сантехник, в попытках нацепить резиновую прокладку на кран для полива. Электрик в каморке перебирал какие-то маленькие штучки синего цвета, цилиндрообразные, диод паяльный достал. Оля бестактно сверлила взглядом каждого встречного. Вдруг опомнилась, похлопала ресницами и повеселела. Петр Андреевич был в кабинете, где обсуждал что-то с Леной, когда заметил Тоню и Олю. — Проснулись. Вы покушали? — Не хотим! — сказали девочки в унисон. — Дело ваше, сейчас соберём всё нужное и даже больше. Елена, показывайте! Лена выставила на стол громадный ящик: — Дети, смотрите. Все вместе, с парнями моими, мы пойдём танк ваш осматривать — подкрутить, закрутить, поменять. Вот это вот всё. Пойдёте вы в старом снаряжении, чтобы лишних вопросов у команды не было, и себе его оставите. Но! Оно хоть и старое, а всё ещё отличное. Не вам, так ещё кому службу сослужит. Нигде больше такого не производили, не смейте потерять! Лестница. Квартал. Коридор. Аллея Мечтаний. Пётр Андреевич взял в руки два рисунка. Первый кривой, косой, пропорции не соблюдены, да и пушка у танка совсем по-другому выглядит и солнце огромное. Но всё цветастое, искреннее. А второй аккуратный. Штриховка, тени. Котик выглядит, как живой. Шёрстка, коготки. Спит, уткнувши моську в лапки. Чёрный совсем. Висели эти два рисунка в окружении ещё четырёх сотен таких же. У каждого есть история, и у этих двух тоже теперь есть и останется тут навсегда. Юрьевич был немногословен в этот раз, только вслед по динамику сказал: — Доброго пути. Ремонтная бригада вышла на поверхность. Дышать в костюме сложно, но можно, и Кишка активизировался, с интересом разглядывая существ, а на деле людей в странных нелепых костюмах. Инопланетяне прямо-таки. Около танка был гул. — Масло нужно заменить! — Вот тут прокладка исхудала! — Тут один насос протекать стал! Всего по мелочи. Два часа прошло, и бригада управилась, тогда Лена отправила подчинённых обратно, а сама задержалась. — Девчонки, езжайте обратно — ничего хорошего в нашей стороне уже нет. Езжайте к Байкалу, пока не поздно, как вам Пётр Андреевич и сказал, обязательно езжайте. — Тётя Лена подожди! Давайте сфотографируемся! — У вас камера есть? — Конечно! Вставайте тут, я сейчас настрою всё, меня Оля научила. Неотёсанный кусок металла выдвинул объектив, пошумел чуток. Цыкнул раз, цыкнул два. В середине Оля и Тоня с Кишкой на ручках, справа Лена, слева Каменёв. Широкая площадь и позади огромный Дворец Советов. Все в чёрно-оранжевых спецкостюмах. Одно фото держала Лена, другое попало в беленький конвертик, к трём десяткам других. Лена поблагодарила, приобняла Тоню, пошуршала ладонью по кошачьей макушке и ушла. Каменёв с тоской смотрел ей вслед. Горько вздохнул. — Удачи вам. Главное — не теряйте ориентир и никогда не теряйте друг друга. Надеюсь, это не последняя наша встреча, хотя я уже порядком устал, — Каменёв повернулся к девчонкам, протянул Оле руку. Рукопожатие. Честное и сильное. Такая тривиальная формальность, а кажется, что Каменёв вложил в него всего себя. Девчонки забрались в танк. Вновь такое успокаивающее тарахтение. На площади, через многочисленные трещины пробивалась весенняя трава, которую без толики стеснения давили траки трёхтонного агрегата. Пётр Андреевич кричал девочкам вслед: — Берегите! Берегите себя! Главное помните, что все мы люди! Помните это! Оля не обернулась, как и тогда. Нет, она не волновалась, скорее задумалась. Ей хотелось отложить всё произошедшее в дальний ящик, не обращать пока внимания. Только Тоня помахала на прощание. Девчонки покинули Москву. «Я вижу, прячешь ты от глаз. Не хочешь обнажать ту связь, Что цельным делает рассказ. Не утруждай себя сейчас — Я выжду. Будет нужный час.»