san

      Лето. Жаркое солнце. Огромные тени деревьев, среди которых спрятались два молодых господина в окружении дворцовых слуг. Точнее, это слуги одного из них, того, что младше.              – Почему я всегда играю за белых? – спрашивает Кин, ставя на гобан очередной камень.              Сидящий напротив него Рихан уже не такой молодой, юный, по меркам смертных. Двадцать три почти. Но ни одного из них это не смущает. Возможно, Кин, десятилетний мальчишка, всё же нуждается если не в друзьях, то просто компании, соответствующего возраста. Но с Риханом куда интереснее! Жажда побыть вне стен дворца, в компании вольного ёкая – нет мечты проще и искреннее. Рихан обязательно выведёт мелкого в люди. Но отец пропал, и теперь у Рихана полно работы.              – Потому что ты – солнце этой империи и свет, – Рихан усмехается.              – Это всего лишь камни, – принц пожимает плечами, даже не оглядываясь на нахмурившуюся из-за сказанного кормилицу.              – Тоже так думаю, – но Рихан продолжает играть, не давая и намёка на поддавки. Что поделать, взрослые могут позволить себе проиграть только глупым детям! А Кин вовсе не такой. Хотя и Рихан никогда не поддавался кому-либо; то ли из глупости, то ли из мудрости, то ли в характере всё дело.

。。。

      Конечно, не все обитатели императорского дворца в курсе истинной ипостаси клана Нура. И многих несведущих коробило и до противного трясёт от того, что император и наследний принц уделяют главе непримечательного клана, его наследнику и дальнему родственнику онных слишком много внимания, особого. В тайну всех не посвятишь, на то она и тайна. А смертные Нура относятся к своему долгу добросовестно, соседство с ёкаями сделало их “выше” обычных людей, а сами ёкаи столь благородны и вовсе не мелочны, чтобы замечать скудные и злые языки.       Так что когда Кин желает тренироваться владению мечом, выпрашивая тренировки, хотя бы иногда, у Рихана, никто при дворе и слова сказать не может.       – Ну и зачем тебе махать катаной? – Рихан закидывает руки за голову, когда наследник Рина находит его ветке клёна. Ёкай косит под дурачка, который предпочёл бы лениться каждый миг своего бытия. – От Ириса только и требуется, что цвести и благоухать, – ёкай испытывает мальчишку: развлекать из прихоти Кина он не намерен.       – Рихан, пожалуйста! – мальчишка сдвигает брови и поджимает губы.       – Тебе нельзя просить у подчинённых, – Рихан смеётся.       – Но ты ведь не подчинённый императора, а равный… – слугам было велено оставаться поодаль, они не слышат господских речей.       – Не я, а мой отец, – Рихан прикрывает глаза, косясь на принца: и не затекла шея ещё? Ёкай наклоняется и протягивает руку. Кин ему нравится: Хаттори более живой ребёнок, чем мог бы быть. Принц только раз оглядывается на своё сопровождение и хватается за руку. Раз, два – и он сидит на соседней ветке.       – Но он оставил своё место. Если к моему воцарению он не вернётся… – принц отводит взгляд.       – Я понял тебя, – остаётся только согласиться. На удивление всеобщее, ёкай славен своей сыновней почтительностью. И всё же придётся закрепить место владыки ночи за собой. Иначе ёкаи вновь рассвирепеют – и многим людям жизни не будет. Ещё и до новых гражданских войн дойдёт…       Принц улыбается.       У него нет братьев по крови. Но вот один – по положению и духу. Только Кин вслух об этом не спросит. Смущается: не положено.       – Чего? – и всё же Рихан не оставляет без внимания чужое смятение.       Но Кин не скажет. Лучше об учёбе рассказать: принц славен успехами, а почтенные старики иногда такие смешные.       – Ваше Высочество! – и няньки в ужасе. – Господин Нура, как так можно?! Негоже благородным… – причитает кормилица Кина. И принц спешит спуститься самостоятельно, от чего свита его вскрикивает, бледнеет да за сердце хватается. Так что приходится Рихану подсобить, прервав наслаждение прекрасными видами и звуками императорского сада.

。。。

      – Отцу-императору всё хуже, – Кину только шестнадцать. Полгода назад скончалась императрица. И с тех пор Рин Хаттори чахнет на глазах. У наследного принца не осталось свободного времени: теперь он присутствует на советах, аудиенциях и продолжает учиться и тренироваться.       Рихану аж совестно. Теперь Кина и тайком в город не вывести, не то что к себе в гости, в поместье Нура, где кишат ёкаи родного рода.       А что? Кин уже бывал гостем в доме Рихана. И проявил невероятную широту души по отношению к созданиям ночи. Особенно пришлись ему по сердцу ёкаи, явившие себя из старых, столетних предметов быта, и, к удивлению Рихана, Натто-козо. От него ведь… своеобразно пахнет.       Поиски родителей – а Нурарихён увел с собой и супругу – подошли к концу. Почти весь клан принимал участие в сим благородном деле. Безрезультатно. Нурарихён, как и его отец, не оставил ни единой зацепки: если не захочет, не найдётся.       Так что и сам Рихан вскоре должен принять бразды правления в полной мере.

。。。

      Кин напросился на церемонию признания кланом Нура нового владыки ночи в лице Рихана. Ну, вот и сидит теперь будущий владетель Нойрё в конце главного зала поместья Нура под опекой одного из тэнгу. Ёкай тот вполне достоин занять место рядом с господином. Но Гьюки, аякаши, что был человеком, занял место одного старого и противного паука. Ну, противного, потому что всё никак не прекращал убивать людей. Нурарихён не мог следить за ним – как будто других дел не было! И именно юнцу, потерявшему мать из-за жадности паука, удалось прервать череду смертей. Нурарихён принял Гьюки в свой клан, подарил дом, новую семью, большую и дружную. И с тех пор Гьюки преданно служил своему господину. Рихан же рос на его глазах – будто младший брат…       Хаттори приходится прятать лицо за маской лисы, которую нашли наспех. Всё же не все вассалы клана живут в столице и не все из них хорошо относятся к людям. С демонической силой Рихана этого предмета было достаточно для отвода глаз. Поэтому никто не замечает человеческого восхищения. Несмотря на свою дружбу с Риханом, Кин чувствует, что среди людей друга ему не найти. Он всегда будет выше в глазах других, нравится им или нет, нравится ему или нет.       Но он всегда будет слабее созданий ночи…       Большая сакадзуки для главу клана. Обычная – для вассала. Красивая женщина-ёкай подливает саке, пока Рихан “братается” с каждым из почтенных гостей. Это как-то… по-человечески? Кин старательно учится, всему, а потому довольно просто сдерживает смешок. Сравнение ведь уместнее некуда! А на церемониях во дворце всегда всё чинно, по правилам, искусственно. Здесь же никто не напряжён. Здесь все свои.       – Теперь я ваш брат. Как глава, старший, но по сути – младший, – Рихан улыбается широко. – Мне ещё предстоит совершить многое, как славного, так и дурного! – усмешка? Кин удивляется, когда другие ёкаи смеются. Разве можно разбрасываться подобными словами?! А молодой владыка духов продолжает совершенно спокойно: – Прошу, поддержите меня в моём путешествии по жизни! – Рихан поднимает чашу, и вассалы за ним.       – Кампай!!! – Кин задерживает дыхание, будто бы гул голосов пронёсся сквозь него.       Люди чувствуют трепет перед аякаши. Так говорил отец, великий владетель Нойрё. Он говорил об этом чувстве. Но разве это не страх? Тогда почему Нурарихён был отцу другом?       – Я уберегу империю от зла ночи, как и положено вашей тени, император, – Кин настолько погружается в свои мысли, что не замечает ни возвращения во дворец, ни наступления утра, ни начала аудиенции отца с “даймё ёкаев”.       Рин Хаттори тоже смеётся, слабо, совсем слабо, но от всей души.       – Благодарю за рвение, – старик улыбается, – но, видимо, недолго тебе быть моей тенью, – отец смотрит на сына, и Кин хмурится. Нужно отдыхать! Зачем император ради короткого разговора пришёл в тронный зал? Но старый император больше ничего не говорит. Снова смотрит на молодого владыку ночи. Старик и будущий “юнец” смотрят друг на друга. Император кивает: “Ты справишься”.       Кин понимает. И не прерывает немой беседы. Лишь ждёт. С одной стороны, это он должен быть напротив Нурарихана. С другой, он не желает терять отца…

。。。

      Рихан тоже где-то позади всех достопочтенных особ империи. Он весь траур рядом. И на сегодняшней коронации тоже. Днём скрывался от людей, а ночью делился саке, приготовленным Нурарихёном пару десятков лет назад. Оно помогало отогнать горе и сомнения Кина, помогало уснуть. Хотя правильнее сказать, что саке помогало усталости утянуть-таки смертного в объятия спасительного сна, ведь при свете солнца от Кина требуются сила и стойкость духа, чтобы даймё не смели и подумать, что он слаб. Особенно сёгун не должен сомневаться в его годности к правлению.       Однако теперь все склонились перед новым императором. И для владыки ночи, скрывавшимся за человеческим обличием, это не проблема. В отличие от прочих он с лёгким сердцем склоняется перед новым императором и эпохой, которую тот ведёт за собой. Теперь он тень своего императора. Так он думает.