10: Карта на коже

«Я — его связь с человечностью.» Бункер Винчестеров оказался подземным лабиринтом из бетона, стали и призраков прошлого. Воздух здесь пах пылью, старыми книгами и озоном от древней техники. Мелани отвели небольшую, аскетичную комнату с койкой, столом и пустой полкой. Комната Каса была через два поворота по коридору — такая же безликая, как казарма. Разница была лишь в том, что его дверь он закрывать не стал. Ночь в бункере была абсолютной. Не городская подсветка, не шум машин — только гул вентиляции и тишина, давящая на уши. Мелани ворочалась на узком матрасе, прислушиваясь к звукам: к отдаленным шагам (Сэм, вероятно, всё ещё за компьютером), к лязгу металла из оружейной (Дин настраивал что-то), к полной тишине за стеной, где был Кас. Её тело помнило каждый момент сегодняшнего дня. Жёсткую посадку в «Импалу», где пахло кожей, оружием и мужским потом. Быструю, эффективную зачистку заброшенной фабрики, где они нашли лишь следы шейпшифтера — сброшенную, полупереваренную кожу какого-то бездомного. Холодную расчётливость братьев. И глаза Каса — всё более отстранённые, всё более «ангельские» по мере погружения в охоту. Он становился солдатом. Теми самыми Винчестерами. И её слова о «связи с человечностью» казались теперь наивным лепетом. Но потом, вечером, за столом с консервами и пиццей на вынос, он поймал её взгляд. И в его синих глазах, на секунду, мелькнуло то же потерянное существо, что она подобрала у больницы. Искра. Мольба. Не отпускай меня туда обратно. Она встала. Не раздумывая. Просто надела поверх пижамных шорт большой свитер Каса (он висел на её стуле, и она машинально взяла его) и вышла в коридор. Бункер спал. Свет давали только аварийные лампы, отбрасывающие длинные тени. Его дверь была приоткрыта. Он сидел на краю кровати, спиной к двери, согнувшись, уставившись в пол. Он был без рубашки, и в тусклом свете его спина казалась холстом из бледной кожи, натянутой на рельеф мышц. И на этой коже… Мелани замерла на пороге. Это не были просто мышцы. Это была карта. Сеть тончайших, едва различимых серебристых линий, шрамов света, расходящихся от позвоночника и обрывающихся у лопаток. Следы крыльев. Шрамы от того, что было вырвано с корнем. Он услышал её дыхание и обернулся. Не испугался. Просто посмотрел. — Я не могу спать, — тихо сказала она. — У ангелов нет такой потребности, — ответил он так же тихо. — Но у этого тела она есть. И оно устало. А сознание… не может отключиться. Она вошла и закрыла за собой дверь. Звук щелчка замка в тишине прозвучал громко, как выстрел. — Ты сегодня был другим. Там, на фабрике. — Я делал то, что умею. Что должен был делать. — Ты не должен. Ты можешь выбирать. — Выбор — это роскошь, которую я не всегда могу себе позволить. Особенно когда твой выбор ставит под удар других. Она подошла ближе. Теперь она видела не только шрамы на спине, но и напряжение в его плечах, тень под глазами, чуть дрожащие руки, лежащие на коленях. — Дин сказал, они нашли след ритуала. Кто-то целенаправленно сделал тебя… этим. — Да. — И они хотят тебя заполучить. — Да. — Значит, мы сражаемся. — Я сражаюсь. Ты должна… — О, заткнись, — вырвалось у неё с внезапной яростью, в которой было больше страха за него, чем злости. — Просто… заткнись со своим самопожертвованием. Она опустилась перед ним на колени, оказавшись между его ног, и взяла его лицо в ладони. Его кожа была горячей, почти обжигающей. — Ты не инструмент, Кас. Не сосуд. Ты здесь. Со мной. И я не позволю им — ни демонам, ни Винчестерам, ни даже тебе самому — снова сделать из тебя солдата. Он смотрел на неё широко открытыми глазами, и в них читалось смятение, потребность и та самая человеческая слабость, которую он так отчаянно пытался отрицать. — Мелани, я… я не знаю, как быть тем, кем ты хочешь меня видеть. — Я не хочу тебя видеть каким-то. Я просто хочу, чтобы ты был. Прямо сейчас. И она поцеловала его. Это не был нежный, вопросительный поцелуй. Это было утверждение. Закладка. Граница, проведенная губами между его прошлым и возможным будущим. Его губы были сухими, неподвижными от шока. Потом он вздохнул — резко, с надрывом — и ответил. Некрасиво, жадно, с той же самой яростью отчаяния, что была и у неё. Его руки поднялись, вцепились в её свитер, притягивая её ближе, пока она не потеряла равновесие и не оперлась руками о его голые плечи. Он пах не Небесами. Он пах потом, пылью бункера, дешёвым мылом и чем-то неуловимо металлическим, электрическим — отголоском его истинной сути. Этот запах сводил её с ума. Она оторвалась, чтобы снять свитер, и он помог ей, его пальцы путались в ткани, дрожали. Потом его ладони легли на её бока, обнажённые под тонкой майкой, и он издал звук, похожий на стон — низкий, хриплый, незнакомый. — Я… я могу причинить тебе боль, — прошептал он, его лоб прижался к её плечу. — Я не знаю… я не контролирую… — Ничего страшного, — она сама дрожала, проводя пальцами по его коротко остриженным волосам, ощущая твёрдый череп под ними. — Я научу. Я покажу. Она снова поцеловала его, медленнее, глубже, проводя кончиком языка по его нижней губе. Он вздрогнул и открыл рот, позволив ей войти. Его ответ был неискусным, но пылким — он повторял её движения, учился на ходу, и в этом было что-то невероятно уязвимое и возбуждающее одновременно. Она мягко толкнула его назад, на кровать. Он упал на спину, позволив ей взять верх, его глаза в полумраке светились синим пламенем растерянности и желания. Мелани скинула майку, затем сняла пижамные шорты. Холодный воздух бункера обжёг кожу, но его взгляд был горячее. Он смотрел на неё так, будто видел не просто тело, а чудо. Или карту нового, неизведанного мира. — Дотронься до меня, — попросила она, ложась рядом, лицом к лицу. Он поднял руку и остановился в сантиметре от её щеки, боясь. — Можно? В ответ она взяла его ладонь и прижала к своей груди. Его пальцы распрямились, затем сжались — осторожно, с благоговейным ужасом. Его собственное дыхание стало прерывистым. — Ты… мягкая. И твоё сердце… оно бьётся так быстро. — Это из-за тебя, — прошептала она, целуя его в уголок рта, потом в скулу, в закрытые веки. — Теперь я. Её пальцы скользнули вниз, по его животу, чувствуя, как мышцы напрягаются под её прикосновением, к поясу его штанов. Он замер, когда она расстегнула пуговицу. Помог ей, когда она стягивала с него одежду, его движения были резкими, нетерпеливыми. И вот они оба обнажённые, в холодной комнате, и единственным источником тепла были их тела. Она видела его — всё. Мощное, атлетическое тело солдата, покрытое не только серебристыми шрамами крыльев, но и более привычными, человеческими шрамами — старыми ранами, следы битв. И его возбуждение, явное, сильное, пугающее его самого. Он смотрел на неё, ожидая указаний, команды. — Просто чувствуй, — сказала она, накрывая его своим телом, чувствуя, как он напрягается под её весом. Она поцеловала его грудь, провела языком по соску, и он ахнул, выгнувшись. Его руки схватили её за бёдра, пальцы впились в кожу. Не больно, но сильно. По-своему. Она медленно, давая ему привыкнуть к каждому новому ощущению, провела рукой между их тел, взяла его в ладонь. Он застонал — глухо, сдавленно, и его голова упала на подушку. Его глаза были закрыты, лицо искажено борьбой между наслаждением и страхом потерять контроль. — Мелани… я… — Я здесь, — она прошептала ему на ухо, направляя его внутрь себя. — Я с тобой. Он вошёл медленно, с мучительной осторожностью, и она видела, как он кусает губу, чтобы не закричать. Его глаза широко открылись, в них отразился весь мир боли, наслаждения и обретенной связи. Он был внутри неё. Не как захватчик, не как завоеватель. Как гость. Как часть. — Двигайся, — прошептала она, и он повиновался. Его движения были сначала неуверенными, робкими, но с каждым толчком он находил ритм, учился читать её тело по её дыханию, по её тихим стонам. Он был неопытен, но невероятно чуток. Каждое её движение, каждый звук заставлял его отвечать — меняя угол, глубину, нежность. Его руки скользили по её спине, изучая каждый позвонок, каждую мышцу, как будто он пытался запечатлеть её навсегда в памяти этого тела. Он целовал её плечи, шею, губы — жадно, беспорядочно, как тонущий, хватающийся за воздух. Его дыхание стало громким, хриплым. И её собственное тело отвечало ему волнами нарастающего удовольствия, сконцентрированного там, где они были соединены. — Я… я не могу… — он выдохнул, его тело напряглось до предела, мускулы на шее выступили буграми. — Не сдерживайся, — она прошептала, сама уже на грани, чувствуя, как внутри неё всё сжимается. — Со мной. Просто будь со мной. И он отпустил тормоза. Его тело вздрогнуло в мощной, долгой кульминации, его голос сорвался на низкий, сдавленный крик, в котором было больше боли, чем наслаждения — боль освобождения, боль от того, чтобы позволить себе чувствовать. И этого было достаточно, чтобы отправить её следом, в вихрь собственного оргазма, заставляющего её вскрикнуть и упасть головой ему на грудь. Тишина. Только их тяжёлое, неровное дыхание, сливающееся в одно. Он лежал неподвижно, его руки всё ещё обнимали её, прижимая к себе так крепко, что было почти больно. Она чувствовала, как его сердце колотится как бешеное, постепенно замедляясь. Он первый нарушил тишину. — Это… это то, что люди называют… — Да, — она улыбнулась в его кожу, чувствуя вкус соли на губах — его пот или её слёзы, она не знала. — Это было… интенсивно. — Он замолчал, подбирая слова. — Я чувствовал… всё. Тебя. Себя. Связь. Она была… физической. Но больше, чем физической. — Эмоциональной, — подсказала она. — Да. — Он медленно провёл рукой по её спине. — Ты дрожишь. Тебе холодно? — Немного. Он накрыл их обоих одеялом, которое сбросили на пол. В темноте, под грубой тканью, они лежали, сплетённые, слушая, как дыхание друг друга выравнивается. — Я боюсь, — тихо признался он. — Что завтра, когда мы выйдем отсюда… всё изменится. Что я снова стану тем, кем должен быть. — А сегодня ночью, — она поцеловала его в грудь, прямо над сердцем, — ты тот, кем ты есть. И никто не может это отнять. Даже ты сам. Он не ответил. Просто держал её крепче. И в этой тишине, в этом подземном убежище, между миром людей и миром монстров, они нашли свой собственный, хрупкий мир. Карту, начертанную не на коже шрамами, а на душах — прикосновениями, поцелуями и молчаливым обещанием, что, пока они вместе, падший ангел может иногда просто быть человеком. А человек — может быть его небом.