1. Первая помощница

Мальчишка бежал, пока не почувствовал резь под рёбрами. Затем долго шагал, восстанавливая дыхание. Когда ощутил лёгкое головокружение и тошноту, вспомнил, что за весь день съел варёное яйцо на завтрак, горстку ягод с куста их малины да стакан молока. Кореши, небось, печёную картошку с хлебом, маслом и солью трескают, а он за них за всех отдувается! Хотя сам виноват — нечего было японскую вазочку разбивать! «Вот доберусь до Москвы — и буду каждый день есть крабов, икру и салаты, что тётя Катя по праздникам готовит», — облизывался Юг. Мысли о деликатесах, увы, лишь раззадорили аппетит. Голодный нос издалека почуял запах хлеба: в грузовик одного из продуктовых магазинов складывали не распроданные за день чёрные и белые буханки, чтобы пустить их в повторную обработку. Сеня подобрался поближе, будто шёл в магазин. В последний момент проскользнул к служебному входу и спрятался за сам грузовик. Улучил момент, когда один работник скрылся в здании, а второй повернулся спиной к открытому кузову, схватил первую попавшуюся буханку и дал дёру. Бежал ещё быстрее, чем от общаги. Лишь когда дыхание снова сбилось, а магазин остался далеко позади, позволил себе впиться зубами в батон, который за день на прилавке лишился первозданной мягкости. По дороге из магазина мальчишка всякий раз съедал на улице горбушку хлеба или батона. Но этот батон был особенным, краденым. Одно дело стрясти мелочь у некоего дворового лоха или у нерасторопной продавщицы из ларька с пивом и квасом. И совсем другое — украсть хлеб у Государства, прямо из машины, помеченной торжественно-красной надписью «СоюзХлебПром»! Югу казалось, что он перешёл некую черту — даже глянул под ноги, но там черты не было, только пожухлая от жары трава на обочине. От краденого батона Сеня не упал замертво и даже не испытал тошноту. За ним не погнались ни милиционеры с цепными собаками, ни даже продавцы со скалкой наперевес. Наоборот, живот перестал урчать от голода, а к середине буханки даже появилась сытость — невидимая моральная черта была успешно преодолена. Июньское солнце перестало палить нестерпимо жарко, а небо подёрнулось сиреневой плёнкой вечерних сумерек, отчего травы приобрели более глубокий зелёный оттенок. Юг не замечал красоты вокруг. Просто шагал прямо по обочине автодороги, из окраины в пригород мимо поля, машинально щипал мякоть батона и клал в рот, строя план похода в Москву. — Эй, милок, до Краёвки налево аль направо? — окликнула шедшая навстречу бабка. — Направо, шагать семь километров! — ответил он. Первый раз слышал название этого населённого пункта, но главное — говорить уверенно, чтобы не заподозрили чужака и не пристали с ненужными расспросами. Итак, от их города до Москвы две тысячи семьсот километров. Сколько можно пройти за день? Сеня вспомнил школьные рассказы о первых революционерах, которых по приказу царя гнали на каторгу в Сибирь. Они зимой преодолевали по тридцать километров в день, но то в кандалах — значит, летом со свободными ногами можно и пятьдесят. Выходит, всё расстояние покроет за пятьдесят четыре дня — пускай, за шестьдесят, с учётом непредвиденных перерывов. Не только состариться не успеет — даже лето не пройдёт! А в Москве, если верить корешам дяди Игоря, «деньги гребут лопатой». Значит, Юг устроится дворником и нагребёт целую кучу, нет, большую гору денег! На эти деньги построит огромный дом, а ещё купит машину «Чайка» с водителем. И тогда вернётся в этот город на «Чайке», расстелет красную ковровую дорожку до дверей общаги и пригласит мать сесть в автомобиль. Привезёт её в большой дом и скажет: — Моя дорогая мамка! Вот тебе отдельная спальня, вот отдельная кухня, а там и столовая, вот комната, где шить, а здесь — гостей принимать. А вообще, располагайся, где хочешь! А в этой комнате пятьсот китайских и японских вазочек — все твои, только прости, пожалуйста, своего бедового сына. Предаваясь мечтам, Сеня сжевал весь краденый батон, забрёл в пригородный посёлок, где между редкими домами барачного типа примостились хозяйственные строения без окон, напился воды из колонки, вошёл в приоткрытый сарай и завалился в сено на ночлег перед долгой дорогой. Проснулся под крики петухов и зажмурился от яркого утреннего солнечного луча, который пробивался сквозь прорехи в дощатой стене. Вчерашние бушующие эмоции уступили место логике. Допустим, он может дойти до Москвы ещё этим летом. Но как определить, в ту ли сторону движешься, чтобы не очутиться в конце концов во Владивостоке? Спрашивать у прохожих? А вдруг они окажутся такими же сведущими и честными, как сам Юг со вчерашней бабкой? И потом, даже сейчас вот-вот захочется есть, но неясно, где добыть завтрак. Как же питаться все шестьдесят дней в дороге, тем более без денег? Если всё время воровать, то и попадёшься. А там и про убитого мамкиного хахаля узнают… Решено — к походу нужно подготовиться! Сеня выбежал из сарая и со всех ног припустил в обратном направлении. Вслед неслись возмущённые крики: видно, кто-то из местных заметил подозрительно спешащего пацана. Юг мысленно плевал на них, стремясь туда, где ему точно дадут и еду в дорогу, и деньги на первое время. Мчался напрямую, невзирая на лужи от ливня трёхдневной давности, путающуюся под ногами траву и песок, что попадал в сандалии и добавлял мозоли на ступнях. Пару раз давал себе короткую передышку и бежал снова. Родную общагу обогнул по дальней дуге, чтобы случайно не столкнуться с соседями или, тем более, с мамкой. Наконец, прямо над ним нужное окно, и оно — о, счастье! — приоткрыто. Сеня издал долгий свист, выдержал паузу, снова два долгих и короткий: буквы «Т» и «Г» на морзянке. Таня выглянула в окно, отложив томик Дюма. «Ма-ма до-ма?» — прочла она по губам и помотала головой. Обрадованный этой новостью пацан полез в окно по пожарной лестнице: дядя Игорь специально добился такого расположения квартиры, чтобы дочка оказалась в максимальной безопасности при возможном пожаре. Губастик, правда, боялась по ней лазить, зато Юг, заглядывая в гости, пользовался этой лестницей чаще, чем той, что в подъезде. — Сенечка, что с тобой? — ужаснулась девочка. — Ты весь такой мокрый и немытый! — Тань, дай чё пожрать, пожалуйста! И денег, что есть… Я в Москву пойду! — выпалил он, не обращая внимания на то, что одежда насквозь пропитана потом. — В Москву?! Зачем? — Я заработаю много денег и построю большой дом. Помоги мне, Губастик, и у тебя там будет не просто комната, а отдельные комнаты для тебя, для твоих книг и для нарядов! — Ой, как замечательно! Только зачем же так торопиться? Давай подождём, пока тебе восемнадцать исполнится, поженимся — а потом вместе в Москву уедем. Папа нам поможет строить дом. — Я не могу ждать так долго, — тяжело вздохнул Сеня, но так и не решился поведать Таньке о своих преступлениях. Та многое поняла без слов и ответила не менее тяжёлым вздохом. — Ладно, иди пока в ванную — я тебе еду и что-нибудь ещё в дорогу приготовлю. — А зачем в ванную? — Когда освежишься, легче по жаре шагать. Покидая комнату, Юг краем глаза заметил, что она первым делом положила в тканевый вещмешок свою увесистую хрюшку-копилку. Он чуть не завыл от стыда, что вынужден брать деньги у девчонки. Есть же свои: собирал на велик, но вдруг получил его в подарок от матери перед прошлым летом. «Это на День рождения!» — важно заметила она, но Сеня был счастлив вдвойне. День рождения-то в октябре, а на велике лучше летом кататься. Теперь решил копить на настоящий оренбургский пуховый платок для мамки. «Эх, на своём велике я бы скорее до Москвы доехал!» — думал мальчишка, сидя в наполняющейся ванной. Однако путь в их жилище, увы, был заказан. Чтобы отвлечься от печальных мыслей, он сделал воду погорячее, и вылил на себя какое-то душистое средство, на тюбике которого была надпись, вроде, по-русски, но не совсем по-русски. Даже ванная в квартире Чепуренко приносила одно блаженство — не то, что общажная душевая, откуда хотелось выбраться поскорее, потому что семья Сержика каждый день мыла там свою дворнягу. Сеня представлял, как после жаркой ванной наденет банный халат дяди Игоря — в крайнем случае, завернётся в махровое полотенце. Потом усядется в глубокое кресло в комнате, которую Танина мать зовёт «гостиная», а отец — «зала». Будет есть бутерброды с сервелатом и запивать кофе… А может, и особый чай, о котором вчера шептались пацаны, уже привезен и хранится в серванте. Впрочем, вряд ли девочка разрешит ему рассиживаться в гостиной: тётя Катя может прийти с работы в любую минуту. «Интересно, в Москве все женщины так красиво одеваются, как Танькина мать? — задумался Сеня, додавливая ароматное содержимое тюбика, которое вспенило воду в ванной. — И вырастет ли Губастик такой красивой?» Тем временем Таня сложила в вещмешок палку колбасы, пачку гречки, пару пластинок таблеток и несколько бутербродов из всего, что нашла в холодильнике. Надо добавить ещё пару папиных футболок, старые шорты и резинку, чтобы затянуть их на поясе. — Так надо… так надо… — шёпотом повторяла она. Когда ей шёл седьмой год, мама паковала намного больший мешок, повторяя те же слова. Накануне в их разговорах девочка слышала от папы слово «бежать». Он тоже говорил, что ждать не может, затем пропал на несколько месяцев — намного дольше, чем ездил в рейсе. А потом они с мамой поехали «за тридевять земель» — и воссоединились с папой уже в этом городе. Погрузившись в воспоминания, Таня не слышала, как хлопнула входная дверь. Голоса родителей в коридоре и в гостиной тем более не доносились до неё. — Этот Веня тоже хорош! — возмущалась тётя Катя. — Палец о палец не ударил, чтобы попытаться найти Сеню! — Ничего, найдём и без него, — откликнулся муж. — Уж если в отцы набиваешься, то должен показывать пример. А он, наоборот, взял пример с мальчишки и сам дал дёру, аки заяц! Говорила же я Полинке, что ей не такой мужик нужен! — Сейчас она точно не о мужике думает. — Само собой! Но ведь Сенька скоро найдётся — голову бы ему открутить! — объявила Танина мать. — Непременно! — согласился отец. — Может, дочка о нём что-нибудь знает? — Вот выйдет из ванной — спросим. А пока я порядок наведу, — решила унять волнение женщина. Направившись в их спальню, она глянула на приоткрытую дверь комнаты напротив. — Танечка, ты здесь? А кто же у нас тогда моется?