2. Первая двойка

— Красотааа! — восхитилась Катерина Антоновна, покрутившись в новом бордовом велюровом платье перед зеркалом в полный рост. Полина Югрова, как всегда, постаралась на славу. Осталось отдать особой швее, которая сделает оторочку белым мехом по подолу и зоне декольте — и наряд на новогодний огонёк будет готов уже к середине ноября! Потом намекнёт о фасоне коллегам и тем самым снова задаст праздничную моду. С самыми дружелюбными, быть может, даже поделится контактами любимых мастериц. — Даже снимать не хочется! — огладила женщина мягкую ткань от груди до бёдер, представив, что то же самое сегодня вечером захочет сделать муж. — Но и занашивать до Новогодней ночи не собираюсь. С этими словами Катерина сняла праздничное платье и бережно упаковала в чехол. Швея тем временем задёрнула шторку перед зеркалом: ни она, ни сын не любили праздно на себя любоваться, а потому стояло оно лишь для клиентов. Затем нашла в комоде пятирублёвую купюру и протянула сдачу. — Оставь, Полинка! Ты хоть представляешь, сколько такое платье в Париже стоит? — Так мы же не в Париже, — заметила Югрова. — Эх, до чего же вы себя не цените! Ни себя, ни свой труд! — нахмурилась Чепуренко и, взяв банкноту, решительно уложила её на стол рядом со швейной машинкой. — Кто «мы»? — робко уточнила Полина. — Советские женщины! — А ты разве не советская? — Я… я другая. Ладно, забыли! — тряхнула она каштановыми локонами до лопаток и вдруг вынула из пакета шерстяную юбку в красно-чёрную клетку. — Как, по-твоему, сшито это изделие? — Недурно! — взяла в руки юбку швея. — А фасон-то каков! Сказка! — Нет, ты внимательно посмотри. Придирайся! — настаивала Катерина. — Что ж, здесь по верху излишне ткань собралась. Так… по подолу стежки широковаты. А ещё ты, конечно, стройная, но не узковата ли она тебе в бёдрах? — Это для Танюши. Скажи, на сколько по пятибалльной системе ты оценила бы эту юбку? — Смотря кого оценивать: школьницу или ученицу техникума, — задумалась Полина. — Но к нам на фабрику такую девочку взяли бы. Сперва подучили бы немного, а с практикой стала бы не хуже остальных! Катерина ухмыльнулась, вернула юбку в мешок и огорошила признанием: — Это Танина работа. Шила на уроке труда. — Ох, молодец какая! Красота же, если всерьёз не придираться! Пускай носит на здоровье. — Носить-то она будет, вот только учительница труда хотела ей тройку за четверть влепить. Только за то, что шила она по выкройкам из «Бурды»! — Из того буржуйского журнала, что ты мне показывала? — робко уточнила Югрова. — Да, Игорь ещё весной три номера привёз. Танюше очень понравилась эта юбка, и она специально ходила к соседке, чтобы перевести некоторые слова. Тот журнал о моде издавался, в основном, на немецком языке. Школа же, куда ходили сын Полины и дочь Катерины, оказалась одной из немногих, где в то время изучали английский язык, поэтому швею приятно удивила настойчивость девочки. — Угораздило её принести журнал на урок! — тяжело вздохнула Чепуренко. — Одноклассницы его чуть на кусочки от любопытства не порвали. А трудовичка от зависти хотела даже пионерское собрание объявить по поводу антисоветской агитации. Потом, правда, решила лишь тройкой за четверть ограничиться. «Исполнение, — говорит, — так и быть, на четвёрку, а вот идея поганая. Больше двойки не тянет! Вот и выведем среднюю». У Танюши это единственная тройка в четверти выходила. — У неё, пожалуй, и раньше, аж до седьмого класса, троек не было, — вспомнила Югрова. — Хорошистка по точным наукам и физкультуре и отличница по остальным предметам, — с гордой улыбкой кивнула Танина мать. — А тут она в сердцах училке дерзить вздумала: «Труд сделал из обезьяны человека, а вас, Мария Никитична, возвращает в обезьянье состояние!» — Ох, какие смелые дети пошли… — Говорит, твой Сеня научил. — Мой сынок старшим не дерзит, — заметила Полина, позабыв жалобы некоторых соседей по коммуналке и бывшего ухажёра из бухгалтерии. — У дочки это, знаешь ли, тоже не дерзость, а самооборона. Но дело в том, что я сама пошла к этой Марье Никитичне договариваться хотя бы о четвёрке в четверти. Ещё ведь весь учебный год впереди… Принесла ей отрез хлопкового шёлка, что только у Игорева товарища да в московской «Берёзке» достать можно. Так эта баба мне чуть руки от радости не целовала и пятёрку Танюше поставила! Вот и подумала я, что не стоит дочке извиняться перед той, кто свои принципы за тряпки продаёт. — Хорошо, что у вас всё так славно уладилось! — всплеснула руками собеседница. — А у моего Сенечки вообще двойка за четверть вышла по математике. — Двойка? По математике?! — опешила Катерина. — Да он же ко мне на работу как-то раз заглядывал — даже начальница заметила, что в уме считает быстрее, чем она на счётах. И, главное, Таньке с задачками не раз помогал, хотя она на год старше. Как так-то?! — Ох, странная там история! — отмахнулась собеседница. — Только он меня предупредил: «Придёшь разбираться — тем самым на всю школу меня опозоришь. Тогда я сделаю что-нибудь такое-этакое, чтобы тот позор от нового забылся». Вот я и боюсь влезать! — Как сын смеет тобой командовать? Кстати, где он сейчас? Девять часов на дворе — уж стемнело. — Видно, с друзьями гуляет — каникулы начались, — заметила Полина и, чтобы не потерять уважение в глазах собеседницы, строго добавила: — Придёт — получит от меня по первое число! Арсений тем временем по просьбе Димки Лиходеева спасал его младшего брата, пятиклассника Лёху, весьма своеобразным способом. Лёха получил тройку за четверть по математике. Поскольку отец считал его своим самым умным и способным ребёнком, за такую оценку грозила порка, которая давала бы о себе знать все каникулы. Югров должен был решить несколько непростых задач в присутствии старшего Лиходеева, чтобы продемонстрировать свои математические способности, а потом показать четвертную двойку в дневнике. Это послужит доказательством необъективности учительницы, которая вела и в пятой, и в шестой параллели — значит, реабилитирует Димкиного брата. В двухкомнатной квартире Лиходеевых для всех троих пацанов была отведена одна спальня. Старший и младший спали на двухъярусной кровати, меняясь уровнями под настроение. Средний занимал тахту, однако сейчас на ней лежал на спине второклассник Коля, скрестив руки на груди и уставившись в потолок. За столом, где братья обычно делали уроки, расположились Лёха и Сеня. Пока пятиклассник с горем пополам вымучил четвёртую задачу, заляпав кляксами пол-листа, старший товарищ вошёл в азарт и решил девятую, притом по теме, освоенной наперёд. Старший Лиходеев, работавший инженером на машиностроительном заводе, уже проверил у него первые пять. Похвалив за верные решения, пошёл готовить ужин, пока жена-медсестра дежурила в ночную смену. — Тебе Анна Всеславовна, похоже, даже тройку «натянула», как сыну интеллигента! — фыркнул Югров, заглянув в чужую тетрадь перед десятой задачей. — Отец и слышать об этом не хочет! Говорит, что я умный, но ленивый. И что пятёрка по литературе — это хорошо, но в будущем это не занятие для мальчиков, — тяжело вздохнул тот. Когда Сеня дописывал ответ к десятой задаче, в комнату вошёл Дима. Юг заметил, что Лихой непривычно грустен, такой, каким никогда не бывал на «малине». А ещё подросток принёс табуретку и поставил её в центр комнаты. — Колька, отец сказал тебе подготовиться, — невесело объявил он. — А с тобой, Лёха, пока повременит: сначала «математического гения» послушает. — Ну почемуууу?! — сразу заныл младший. — Ну Дииим! Почему ты ему помогаешь, а мне — нет! — Как я могу тебе помочь? — вздохнул тот с некой обречённостью. — И ты тоже хорош! В первом и втором классе двоек за четверть по поведению даже у меня не было. Старший брат снял с крючка в углу над тахтой широкий кожаный ремень и положил его на табурет. Младший, всхлипывая, снял одежду ниже пояса и с голой попой встал ровно напротив двери, между шкафом и кроватью. Димка тем временем забрался на второй ярус и лёг, уставившись в центр комнаты. Арсений написал условие одиннадцатой задачи, но замер над решением, поражаясь увиденному. Лёха и ухом не повёл. — Отец нас всегда друг перед другом порет: говорит, так более стыдно, — наконец, пояснил пятиклассник, заметив его замешательство. — И ремень приносить заставляет. — И Димку?! — Димку с сентября не порет. Говорит, он уже взрослый, раз специальность получает. А мне вот нельзя будет после восьмого в техникум поступить. Я же, вроде, умный! — А мамка твоя как на это смотрит? — Мать берёт ночные дежурства на конец четверти, — признался Лёха. — Да не переживай ты за Кольку! Его за всякие пакости через день лупят, просто несильно — для порядка. А вот за двойку по поведению в четверти будет по-настоящему. Синяков от прошлой порки у Коли заметно не было. Сеня не успел спросить, насколько «по-настоящему» отличается от «для порядка», как в комнату снова вошёл Глеб Викторович. — Ну, умник, что ты там ещё нарешал? — взял он тетрадь Арсения. Прищурился — видно, зрение подводило, но очки пока не носил — сделал кое-какие пометки, и вернул с нескрываемым удивлением. — Всё верно! Покажи-ка дневник ещё раз. Разглядывая лист с четвертными оценками, прищурился ещё сильнее, поводил пальцем по двойке, будто, вопреки логике, кто-то мог нарисовать её вместо более высокой оценки. Присмотрелся к подписям в графе «Классный руководитель» и «Родитель». — И что твоя мать сказала, когда подписывала? — Ничего! Что она мне скажет! — пожал плечами Арсений. — Вот видишь, папа, наша Анна Всеславовна действительно странная! — подключился Лёха. — Если ты ей чем-то не понравишься, например, носом курносым или цветом волос, никогда выше тройки не поставит. Наверное, от старости с ней такое. — Ладно, спишем тебе один балл на её странности, — обратился Глеб Викторович к сыну. — Но четвёрка у тебя должна быть! И в следующей четверти ты её получишь! Послушай, Арсений, ты мог бы с ним позаниматься математикой на каникулах? Приходи к девяти утра прямо с завтрашнего дня, объясняй тему и заставляй решать. — Я?! — опешил Югров. — С девяти? Так рано на каникулах! — заныл Лёха. — В школу и к восьми вставал, — отрезал отец. — А смены на заводе вообще с семи начинаются! Димка оживился и, приподнявшись на кровати на локте, показал корешу один палец, тем самым обещая рубль. — А почему сразу я? — удивился Сеня. — Неужели в Лёшином классе нет отличников-зубрил или отличниц-активисток, которых хлебом не корми — дай только всех подтянуть? — Ещё бы не хватало, чтобы он перед своими позорился! — возмутился старший Лиходеев. Димка показал три пальца. Юг поднял руку и растопырил пять — кореш нахмурился. — Ладно, Арсений, не хочешь помогать товарищу — сам буду будить его перед уходом на работу, давать задания, а вечером проверять. И пусть только попробует напортачить! — Почему же, вполне хочу, — решил тот, когда старший брат Лёхи кивнул на «пятёрку». — Завтра в девять и начнём. — Вот и молодец! — пожал руку Глеб Викторович и обернулся к младшему. — Колька, займи место! — Ну паааап! — разнылся тот, но покорно подошёл к табуретке и уткнулся ладонями в сидение. — Из пяти четвертей, что ты проучился, только в одной не было двойки по поведению! Позорище! Арсений, останешься, чтобы этому разгильдяю было стыднее? — Нет, конечно! — фыркнул тот. — Меня вообще-то мамка дома ждёт! «Хорошего человека Лиходеевым не назовут!» — ворчал про себя Югров, сбегая по лестнице с четвёртого этажа. На улице давно стемнело — значит, мамка заждалась и опять будет ругаться. Пожалуй, не меньше, чем когда он принёс двойку. Лишь бы не плакала! А то, когда слёзы её увидел, даже захотелось с гадкой Анной Всеславовной помириться, лишь бы порадовать мамку более «приличной» оценкой. Ожидания оправдались — только увидев в коридоре, мать втянула его в комнату за шиворот и принялась охаживать какой-то тряпкой по спине. — Двоечник! Оболтус! Шляешься неизвестно где! Творишь неизвестно что! В тюрьму хочешь загреметь? — причитала она. Пространство коммуналки прорезалось телефонной трелью — или это у него в ушах звенит? — Тётя Поля! Тут Сеню к телефону! — вскоре послышался голос Нины, швеи из соседней комнаты. — Кому он нужен! Скажи его дружкам, чтобы проваливали! — ненадолго отпустила сына женщина, хотя тот и не думал сопротивляться или убегать. — Какой-то Игорь Иванович звонит. Такому абоненту мать даже обрадовалась. Сеня догадался, по какому поводу тот звонит, а потому сразу занял оборонительную позицию. — Ну да, двойка! А вам какое дело? — отозвался он на вопрос об оценке по математике. — Во-первых, тон проще, — приказал Танин отец. — А во-вторых, завтра приду к тебе к девяти утра — лично потолкуем. — Завтра с девяти я занят, — вспомнил Юг о занятиях с Лёхой. — Реши свой вопрос так, чтобы завтра это время уделить мне. Тон собеседника не подразумевал отказ — Арсений почувствовал, что завтрашнее утро будет для него не менее волнительным, чем сегодняшний вечер для братьев Лихого.