3. Первая подстава

— А где все? — поинтересовался Арсений, пройдя на кухню в квартире Чепуренко. — Папа в рейсе вторую неделю, мама — у подруги, — пояснила Таня. — Значит, вся еда для меня?! — Конечно! Я тебе целую кастрюлю борща наварила! Югров сел на табурет в углу кухни: это место отчего-то казалось ему самым уютным. Девушка наполнила тарелку до краёв, рассказывая, как делала это блюдо без чьей-либо помощи. Даже картошку сама чистила. — Ого! А в честь чего такая честь? — уточнил он, похрустывая недоваренным пшеном на зубах. — Мы же с тобой в этот день ровно восемь лет назад познакомились. Тогда июль выдался таким же солнечно-тёплым, но не жарким. Помнишь? *** Сеня помнил. Помнил он и много того, о чём Танька не знала, да и вряд ли кто-нибудь когда-нибудь узнает. Помнил, как они с мамкой и дедом Мишей, мужем маминой тётки, шагали вперёд сквозь разыгравшуюся в начале марта пургу, оставляя за спиной прошлую жизнь. Там оставалась страшная баба Капа — тётка матери, которая постоянно сердилась на него, на свою племянницу и на «дурацкую жизнь, загнавшую в эту беспросветную глушь». Там были крупные страшные гуси, большой страшный хряк и огромный страшный-престрашный поезд! Однажды баба Капа сильно высекла Сеню прутом по ногам, прямо перед железнодорожной полосой, чтобы внушить резвому двухлетнему ребёнку страх перед опасным местом. Воспоминание стёрлось — боязнь поездов осталась. Казалось, пересечёт невидимую линию — и тело прошибёт резкая боль, подобная удару молнии. Вот и сейчас, догадавшись, что они идут на станцию, прямо к поездам, мальчик не смог сдержать рёв. — Арсюша, я понимаю, тебе не хочется уезжать отсюда, — ласковым тоном попыталась утешить мать. — Но, поверь, там будет лучше! Новый большой дом, новые друзья. Потом в школу пойдёшь… А сюда мы, возможно, ещё приедем. Или к нам в гости приезжать будут. По мере приближения к станции мальчик ревел всё громче и пытался выдернуть руку, которую мамка сжала сильнее. — Сыночек, устал, наверное? Даже взрослым было непросто пробираться сквозь снег выше щиколоток, а уж шестилетнему ребёнку… — Хочешь, рюкзак с тебя сниму? — Ещё чего, Поля! На тебе самой вещей немало! — откликнулся дед Миша, который был нагружен сумками больше всех. — Может, ещё и Сеньку на руках хочешь нести? Уже мужик — пусть идёт и не ноет! Чтобы пресечь нытьё «мужика», он отвесил пару шлепков, ощутимых даже через тёплую одежду, и гаркнул в ухо, перекрикивая ветер: — Продолжишь истерику — в поезде по полной выдеру! — Пожалуйста, не надо, Арсюша, пожалуйста, — бормотала мама. Мальчик не понимал, что значит «выдрать по полной», а также кого и о чём просила мамка, но осознал, что пути назад ждать не стоит. Он двинулся на верную смерть, глотая слёзы. Поезд не убил его, как ни старался: шипел, гудел и грохотал двое суток, особенно по ночам. Но Сеня крепко вцепился в мамку: она защитит — либо уйдет вместе с ним. А там, в большом городе, началась новая жизнь. Без коровы, гусей и хряка, без сварливой бабки и хмурого деда, зато в большом-пребольшом доме: если задерёшь голову, стоя перед ним, последний этаж не увидишь. В этом доме тоже часто кричали, но по-другому. Задорные девчонки Валечка и Ниночка, делившие одну комнату, любили общаться друг с другом через всю коммуналку, от кухни до душевой. А тётя Глаша Карасева порой звала своих детей так громко, чтобы услышали все сразу, пускай они находятся у соседей парой этажей выше или ниже. Дядя Боря, муж тёти Глаши, работавший сторожем на швейной фабрике, часто играл на баяне, скрашивая промозглые вечера середины весны. А ещё у них было четверо детей, мал мала меньше: старшая девочка ходила в третий класс, самый младший ещё только учился ходить. Сеня быстро вписался в семью Карасевых. Мамка была рада, что нашлось, с кем оставить сына: об устройстве в детский сад среди учебного года не могло идти речи, а в школу лишь через год. Обедал мальчик тем, что готовили молодые швеи либо тётя Глаша, которая занималась только домом и детьми. На худой конец, съедал холодную мамкину перловку, что оставалась после завтрака. А когда в первой половине мая весна полностью вступила в свои права, Сеня постепенно стал исследовать окрестности. На детской площадке рядом с общежитием слишком много ребятишек толпились возле горок, качелей и каруселей. Больше нравился соседний двор между тремя пятиэтажками, а ещё привлекало маленькое светлое здание без окон и дверей. — Здесь написано: «ОСТОРОЖНО!!!» — важно ткнула в жёлтый знак на белой стенке Лиля, старшая из Карасевых. — А ещё, слышите, как гудит! — Подумаешь! Поезд гудит намного страшнее — и ничего! — фыркнул Сеня. Саша, Лилин брат и Сенин ровесник, колебался, чью сторону принять. — Мама говорила, что нельзя гулять там, где такие знаки, — убеждала сестра. — Сашка, пойдём отсюда, иначе я маме скажу, и она тебя больше никуда не пустит! И твоей маме, Сенька, тоже всё расскажу! — Ну и пожалуйста, — пожал плечами Югров. Приходить к этой будке одному было ещё интереснее. Обойти кругом не получилось: слишком плотно подступали кусты крыжовника к одному из углов. Зато на пятачке, с разных сторон закрытом ягодными кустами и стеной строения, обнаружилось нечто вроде стоянки: поваленный ствол дерева, пару пней, потухшие угли от костра, окурки и чёрная шелуха от семечек. «Если место ничейное, будет, пожалуй, моё, — решил Сеня. — А там и кто-нибудь ещё подтянется». Однако на следующий день его ждала то ли радость, то ли разочарование: возле трансформаторной будки гулял мальчишка постарше, даже немного старше Лили на вид. Старший обрадовался, увидев новенького, и утащил его в уголок за будку с таким видом, будто желал посвятить в страшную тайну. — Мотор, ты на фига этого глиста приволок? — грубым голосом уточнил бритоголовый подросток, сидевший на пеньке. Растянутая майка без рукавов открывала ключицы, на которых Сеня заметил странные родимые пятна в виде пятиконечных звёздочек. Как понял гораздо позже, наколки. Общее впечатление побуждало скорее покинуть место пребывания этого странного молодого человека. Но пристальный взгляд серо-зелёных, будто из мутного стекла, глаз держал мальчика на невидимой привязи. Казалось, если убежать отсюда без позволения, за тобой погонится даже не сам подросток, а некое извергнутое из него чудище, гадкое и беспощадное. — Он новенький, раньше его не видел. Вдруг полезным окажется? — пояснил мальчик со странным именем Мотор. Впрочем, Сеня вспомнил, что на прежнем месте в соседней деревне проживал парнишка Трактор. — Карманы покажи, — приказал мутноглазый подросток, и новенький покорно вывернул карманы штанов, откуда выпал обгрызенный сухарь. — Хлеб подбери и больше на землю не кидай. Вот видишь, Мотор, нет ни фига! Чем он может быть полезен? — Ну, может, он «нашим» станет… Он смелый — предупреждающей надписи и звука из будки не побоялся. — Ты иметь в виду прынэсти, паадать, убрать чего? — вдруг откликнулся голос справа. — Хаадок, а чё, пусть будет такой мелкий! Сеня обернулся и, наконец, обратил внимание на ещё одного присутствующего — черноволосого смуглого подростка с невероятно густыми сросшимися бровями. Несмотря на мрачный вид, он выглядел менее устрашающим, чем тот, кого назвали Ходок. Новенький нахмурился и открыл было рот, чтобы высказаться по поводу уготованной ему роли уборщика. Вдруг главный в компании, не вставая, собрал горсть малины с ближайшего куста и протянул мальчику. — Угощайся, раз пришёл. — Спасибо! — откликнулся Сеня, приняв ягоды. — Надо говорить «благодарю». — Благодарю! — В морду тебе «хрю»! — заржал Ходок, и остальные подхватили. — Ха! Он даже аатвечать не можэт! — заметил чернобровый. — Вкусно тебе? — вкрадчиво поинтересовался главный. Мальчик кивнул: ягода оказалась сочной и сладкой. — У воров жизнь, как малина, вкусная — у фраеров, как лопата, грустная! — изрёк Ходок. — Почему как лопата? — удивился Сеня. — А что в лопате весёлого? Разве что весело треснуть ею фраера по харе! Вот так! — с этими словами главный хлопнул новенького по лицу тыльной стороной ладони. Тот запищал от неожиданной боли, закрыв лицо руками — трое пацанов опять заржали. — Привыкай, тебя так часто будут бить, если «правильным пацаном» не станешь, — вдруг отозвался Мотор. — А чем я неправильный? — Выходит, совсем ты, малой, жизни не знаешь, — задумчиво заметил подросток. — Присаживайся да послушай. Любопытство взяло верх над осторожностью — Сеня устроился на поваленное дерево рядом с мальчишкой, который его привёл. — Как тебя зовут? — наконец, поинтересовался Ходок. — Арсений. — Много чести тебя так звать! Ты пока что никто, червяк навозный! Раздави — никто не заметит. Зато скоро пойдёшь ты в школу, будешь учиться там от звонка до звонка. Потом в армию. Повезёт — живым вернёшься, не повезёт — на войну отправят и убьют, как батю моего. — И моего — мир ему! — откликнулся чернобровый, подняв ладони к небу. — После армии — на завод шагом марш! — продолжил Ходок после недолгой паузы. — Там опять от звонка до звонка стоишь у станка. Из веселья только пиво после смены да водка по субботам. Может, женишься — тогда ещё нытьё своей бабы слушать, та ещё развлекуха! А как состаришься и решишь на пенсию выйти — тут и каюк тебе. Отслужил винтик — его и выбросить пора, куча других найдётся. Скажи, весёлая жизнь? Сеня в ужасе помотал головой. То, что он услышал, казалось страшнее бабы Капы со всеми её гусями. И, пожалуй, даже страшнее поезда. — Воры живут иначе, — осклабился подросток. — В армии не служат, не работают, на законы плюют, а денег у них куры не клюют! Все их боятся и уважают. Жизнь у них весёлая, еда сытная, тёлки нарядные. Мальчик представил корову в самом нарядном мамином платье, которое она при нём пока ни разу не надевала, и не смог сдержать улыбку. — Чего ржёшь? Тоже так жить хочешь? Так вот, воры вырастают из правильных пацанов. Хочешь стать таким? — Хочу! — А вот сейчас проверим, есть ли у тебя способности, — хитро переглянулся Ходок с двумя корешами. — Мага, неси инструмент. Чернобровый ухмыльнулся, отломил с ближайшего куста штук пять веток, ободрал листья и подал главному. — Сыграй на балалайке! — передал он пучок Сене. — Но это не балалайка! Веник какой-то! — заметил тот. — Не знаешь, как играть? Щас научу! Ходок вырвал пучок из его рук, рывком задрал майку на голову и несколько раз вытянул прутьями по тощей спине. Мальчик завизжал и заплакал от резкой боли. — Правильный пацан не орёт, когда его бьют! А ты, червяк навозный, сгинь и больше не приходи сюда! Подросток придал ускорение пинком под зад. Плачущий Сеня побежал вперёд и даже майку одёрнул на спину не сразу. Несколько дней он остерегался подходить к трансформаторной будке и, пару раз мельком заметив Мотора или Магу, старался не попадаться им на глаза. Мамка работала на фабрике, по вечерам и в воскресенье шила дома. Он же проводил дни с Карасевыми, тётя Глаша даже стала учить мальчика читать и считать. Складывать и вычитать цифры очень понравилось. Хотя в школу предстояло пойти лишь через год, Сеня подумал было о том, что не всё там так страшно, как расписал тот злобный пацан. А в середине лета в их большом доме умер один из соседей снизу, работавший в цехе на машиностроительном заводе. Вид причитающей вдовы и осознание, что покойный не дожил до пенсии двух лет, ужаснули мальчика. Рассказ о тяжёлой жизни «винтиков» тут же явственно всплыл в памяти — Сеня побежал «на малину». — Ходок, миленький, я не хочу быть винтиком! Пожалуйста, сделай меня правильным пацаном! — упрашивал он, не стесняясь двух незнакомых подростков рядом с тем мутноглазым. Сначала все долго смеялись над ним, затем главный, пребывая в приподнятом настроении, смилостивился. — Ладно, только сначала смекалку твою проверим! Представь, что твоя мамка полезла на берёзу, а мент поганый — на сосну. Какое дерево рубить будешь? — Конечно, сосну! — воскликнул Сеня. — Ха! Гляди, пацаны, сосальщик нашёлся! — ещё громче заржал Ходок и ладонью влепил ему оглушительную затрещину по лбу. — Но… нельзя же берёзу! Там же мамка! — еле сдерживал слёзы мальчик, потирая ушибленный лоб. — Иди отсюда, пока цел! — Никуда я не пойду! Всё, что хочешь, сделаю, только бы не жить, как «винтик»! Смех притих. Незнакомцы переглянулись между собой и перевели удивлённый взгляд с мальчишки на Ходока. Тот понял, что новенький зацепил его корешей. — Ладно! — фыркнул он. — Устрою я тебе испытание. Пройдёшь — приму к себе, нет — пеняй на себя. Все четверо направились к заднему двору одной из пятиэтажек и остановились перед зарослями крапивы. Чуть поодаль впереди сохло на верёвках мокрое бельё, от простыней до мелких предметов одежды. — Ты должен добыть вон ту секретную вещь: её на голову одеваешь, чтобы уши в те круглые штуки попадали, и слушаешь, что надо, как по радио, — указал главный на жёлто-красный лиф с плотными чашечками. — Хорошо, — кивнул Сеня. В шесть лет он не разбирался в тонкостях женского белья, не вникал в отличия обычного полупрозрачно-кружевного бюстгальтера от купального, а потому клюнул на прикол. — Если схватят, сам понимаешь, про меня должен молчать! — с важным видом заключил Ходок. Мальчик снова кивнул и отважно устремился вперёд сквозь крапиву. — Палевно, Мишка, — указал один из подростков на двоих мужчин, которые будто бы прятались за простынёй. — Хочешь, чтобы дядя Гаря крысой тебя объявил? — Вов, так ведь не я «спалюсь», — ухмыльнулся тот. Спрятавшись в груде белья, Сеня тем временем подобрался к «секретной вещи» и рванул за ближайшую лямку. Прищепка на перемычке между чашечками держала крепко — лишь верёвка задрожала. Мальчик подпрыгнул, рванул ещё раз и вдруг почувствовал тиски на левом предплечье. — Попался, кто проворовался, — негромко и спокойно произнёс усатый прокуренный мужчина, сжимая его руку.