4. Первая тайна

— Где эти чёртовы пластинки! — ворчал под нос Арсений, копаясь на антресоли. — Неужели мамка выкинула? Эту мысль подросток отмёл быстро. Во-первых, мать никогда не перебирала его вещи без разрешения. Во-вторых, слишком высоко сюда лезть. А в-третьих, даже если добралась-таки до «идеологически вредных» предметов, зачем выкидывать две, оставляя три других, которые он сейчас держал в руке. Приподнявшись на цыпочки, Югров увидел у самой стенки ещё две патефонные пластинки с джазом 30-х годов и медленно потянул их на себя, прихватив за бумажную упаковку. Перемещая вещи на захламлённой антресоли, он не заметил, как сбил оттуда маленькую бордовую бархатную коробочку. Та упала со шкафа и раскрылась — на пол потекла струйка золотой цепочки вслед за изящным колечком. Арсений положил пластинки в школьный ранец и взглянул на круглые часы над занавешенным зеркалом. На встречу с Гришей успевает, ещё с полчаса в запасе остаётся. Можно не просто вернуть украшение на место, но поддаться любопытству и внимательнее рассмотреть его. В то время кольца на пальцах носили учителя и бухгалтеры, врачи и медсёстры, жёны чиновников и военных, служащие городских администраций и продавщицы в овощных отделах — все женщины, которые могли достать украшение. К тому же, модели были очень похожи: на массивно-дутой золотой основе покоился крупный камень красного или фиолетового цвета. Реже попадались зелёные или синие камни, а уж другие цвета считались настоящей экзотикой. Как правило, эти рубины, изумруды и прочие аметисты, не говоря уж о сапфирах и александритах, были выведены искусственно. Бриллианты не жаловали: во-первых, слишком блёклые на фоне других, а во-вторых, проще всего подсунуть несведущей гражданке вместо него хрусталь или стекляшку. Но ни о какой геммологической экспертизе тогда и речи не шло. — Охренеть! Круче, чем у тёти Кати! — прошептал Арсений, разглядывая находку. У Катерины Антоновны было два десятка массивных колец с разными камнями, и порой она носила по три на руке, уступая количеством лишь своей начальнице. Даже у Таньки на шестнадцатилетие появился комплект из тяжёлых золотых серёжек и кольца. Мать хотела подарить ей с жемчугом, будто юной леди, но отец привёз с крупными малахитами. Зато надевая эти украшения, девушка чувствовала себя Хозяйкой Медной горы. Сенина мать колец не носила и приобрести не стремилась: говорила, что мешают в работе. Однако то, что увидел подросток, отличалось от стандартных. Тонкий изящный золотой ободок был перевит более светлым, напоминавшим ленту в причёске невесты. Югров принял эту «ленту» за серебро, ибо не знал о белом золоте. В центре покоился розовый сверкающий камешек в форме сердца, по обе стороны от него — маленькие прозрачные. Если поднести к свету, внутри большого камня вспыхивал ярко-розовый огонёк, а вокруг двух других появлялся радужный ореол. — Молодой человек, вы выходите? — подтолкнула Арсения в спину некая женщина. — Я? Да-да! — опомнился он, обнаружив себя у дверей автобуса. Дневная находка так запала в мысли, что чуть нужную остановку не проехал! И дело было не столько в модели кольца и даже не в камнях, в которых Югров не разбирался, а в надписи на внутренней стороне. Он не смог перевести изящно выгравированные слова «Meine Liebe», и теперь постоянно прокручивал их в мозгу, смутно подозревая, что нашёл ключ к некой тайне. Не менее загадочным казался пожелтевший от времени листок, который покоился в коробочке. На нём некто вывел каллиграфическим почерком: «Poline от Ю. IX.1948». Полина — несомненно, его мать. Дата — за тринадцать месяцев до его рождения… Торопыга-прохожий случайно пихнул Арсения в плечо, заставив опомниться и осмотреться по сторонам. Дом, где проживает одна из «шишек» городской администрации, находится прямо — через дорогу направо — и во дворы. Сегодня его внуки, пользуясь вечными командировками родителей и отъездом бабушки с дедушкой в санаторий, устраивают вечеринку для приятелей-студентов, среди которых будут даже «штучки» не то из столицы, не то из Ленинграда. «Хорошо им! Сессию сдали — и гуляй до следующей. А нам в февральские морозы в школу тащиться. Эх, скорей бы в вуз!» — мысленно ворчал Югров, пытаясь отвлечься от кольца и странной надписи. Консьержка в подъезде пропустила наверх, когда он назвал фамилию жильца. В коридоре, именуемом «холлом», встретил Гриша, принял пластинки, вручил деньги. Сеня усилием воли сконцентрировался и пересчитал их — впрочем, покупатель не собирался обманывать. — Эй, куда! — остановил Гриша, когда он шагнул к порогу. — Посиди, чаю попей. — Не хочу! — отмахнулся Югров: надо зайти к Вовке, который знает всё на свете, и узнать перевод… — Не хочешь — не пей, но выходить пока не смей! Побудь хоть час, как приличный человек! Не то бабка, что тебя пустила, сразу смекнёт, что ты чем-то торговать приходил. А там нас облава накроет. Арсений нехотя прошёл на кухню и уселся за стол прямо в зимних сапогах. Только пальто расстегнул — батарея-то под боком! — А Игорь Иванович ещё говорил, что ты смышлёный! — продолжал ворчать Гриша. — Слышь, умник! — неожиданно перебил Югров. — Как вот это переводится? Он переписал слова с колечка на первый попавшийся газетный уголок и сейчас сунул обрывок под нос первокурснику. — «Мэйн лэйбэ»? — задумчиво прочёл тот на английский манер. — Похоже, «лэйбэ» — это типа лейбл, то есть марка. А «мэйн», наверное, форма неправильного глагола от «мэйк». Ну, то есть, эта марка где-то когда-то сделана… — Григорий, отчего ты проводишь время в мужицкой с извозчиками? — вдруг появился на кухне прилизанный юноша в терракотовом полосатом костюме-двойке, попыхивая сигареткой. — Аркаша, это свой! Сенька-барыга. — Фильтруй базар! — подхватился Арсений. — Я не барыга, никогда им не был и не буду! — Ох, простите-с! — шутливо поклонился Гриша. — Это господин контрабандист-с, он у нас интеллигент-с! Языки, вот, изучает-с. — Хм, про любовь, — вскинул брови франт, глянув на листок. — В смысле? — Здесь же написано «моя любовь». — Но это же «my love», — возразил Сеня. — «My love» по-английски, «meine Liebe» по-немецки. — По-фашистски… — одними губами прошептал Югров, чувствуя, как почва уходит из-под ног. — А вот это слово тоже по-немецки? Хватаясь за соломинку, он огрызком карандаша написал увиденное на листочке имя. — Это, скорее, французское написание имени Полина, — пояснил Аркаша. — Но и в других европейских языках допустимо. «Meine Liebe Polina, ich würde für immer deine Zuckerlippen küssen!» Или у вас всё не так поэтично? Арсений не слушал, ибо те слова подтвердили его худшие опасения. Тайна раскрылась таким образом, что хотелось выть. — Что с тобой, Югров? — встревожился Гриша, заметив, как тот вмиг побледнел. — Не прикасайтесь ко мне!!! — рявкнул тот, подхватившись из-за стола. «Я фашистский выродок!» — эти слова он произнести не посмел. Просто выбежал из квартиры, сломя голову понёсся вниз, чудом не свернул шею на лестнице. Выбежал из подъезда, врезался в первое попавшееся дерево и, расцарапав лицо о кору, испустил вой, полный боли: — Почемууууу?!!!