4. Гадкая разгадка

— Югров, ты натуральный фашист! — негодовала математичка, когда он срывал уроки в первой четверти шестого класса. — Изверги! Фашисты!!! — не раз орали вслед убегающей шпане продавщицы, чьи ларьки избавились от «лишней» мелочи. «Я сын фашистского генерала», — с отвращением к себе думал Арсений. От этого чувства хотелось уйти под снег или слиться с деревом. Он не помнил, когда плакал в последний раз — наверное, уже разучился. Сейчас слёзы обиды на жизненную несправедливость не текли по щекам, а жгли морозом и солью уголки глаз, никак не формируясь в каплю. — Арсений, извини, я не должен был смеяться над твоей любовью, — выбежал к нему старший брат Гриши. — Вот, держи ранец — чуть у нас не забыл! — Отвали! Я падла! — объявил Югров, но ранец всё-таки взял: не захламлять же чужую квартиру своими погаными вещами. — Всякое в жизни бывает… — неопределённо ухмыльнулся Аркаша и покосился на дворника: только бы этого юного фарцовщика не потянуло прилюдно каяться в своих проступках! К счастью, тот не задержался во дворе, а быстро прошагал за ворота, хоть и привлёк к себе внимание человека, чистившего дорожки от снега. — Надо же — из-за девчонки поругались! — громко произнёс франт, будто бы обращаясь к дворнику. — Чуть на дуэль меня не вызвал! — Нервные вы нынче, молодёжь! — важно изрёк тот. — А о ваших проделках-посиделках, Аркадий Валерьевич, надо бы родителям сообщить. А лучше, деду! — Ой, боюсь-боюсь-боюсь, что до конца каникул в углу простою! — расхохотался юноша, убегая в дом. Арсений двигался вперёд, пиная снег и сам толкаемый прохожими. Их раздражал парень, медленно бредущий по центру тротуара в расстёгнутом пальто. Мороз щипал щёки — из-за ссадин на лице ощущения особенно неприятные. В том, что его родной отец — тьфу, даже рядом слово «родной» не хочется ставить! — немецкий генерал, не оставалось сомнений. Во-первых, колечко напоминало украшения царских фрейлин — в местном историческом музее висели картинки. Значит, не могло принадлежать рядовому. Во-вторых, уж слишком трепетно отзывалась мать о том неведомом человеке. — Мой отец умер? — однажды спросил Сеня. — Нет-нет! — поспешно ответила мама и задумчиво добавила: — Думаю, что живой. Надеюсь, что живой. — Он… арестован? — Нет, конечно! Что за мысли лезут тебе в голову! — Тогда почему он ни разу к нам не приезжал? — допытывался мальчик. — Твой отец очень важный человек. Важный и занятой. — Генерал секретных войск? — Ну… почти, — улыбнулась Полина и прервала беседу, сославшись, как обычно, на работу. Мальчик раньше не задумывался, почему носил мамину фамилию, перешедшую от дедушки, а не какую-то «генеральскую», зато теперь всё понял. И этот «Ю.» вовсе не Юрий! Юстас? Юрген? Юнгвальд? Да плевать на его собачье имя! К горлу снова подступил комок, который вырвался стоном. Во время смены в летнем лагере, куда Югров попал после пятого класса благодаря дяде Игорю, отряды играли в «войнушку». Команды разделялись на «красноармейцев» и «фашистов» по жребию. Сене выпало играть в команде врагов, где его выбрали предводителем, оценив способности за прошедшую неделю. — Ты же понимаешь, что мы должны проиграть, — добродушно заметил его «адъютант». — Ещё чего! Будем сражаться до последнего! — пылко возразил Арсений. Во время игры он исполнял обещание. Но «фрицы» не могли выиграть по определению, поэтому «наши», когда почувствовали, что сдают позицию, озверели и начали настоящую бойню. По три пионера нападали на одного товарища, с кем утром завтракали за одним столом, валили на землю, с криками «Гитлер, капут!» пинали ногами и били палками, что символизировали ружья. Арсений, видавший уличные драки, ужаснулся, ибо шпана не допускала такой беспредел. Он быстро выбрался из «замеса» и позвал старших на помощь. Вожатые и администрация были шокированы, когда трёх человек из «вражеской» команды унесли в лазарет при лагере. Одного пришлось отвезти в районную больницу. Разумеется, главных виновных отправили по домам, предварительно устроив серьёзное разбирательство. За Лёней, «командиром красноармейцев», который дал сигнал к яростной атаке, приехал отец. Югров помнил, как они вчетвером объяснялись в кабинете директора, которая полностью встала на его сторону. — Арсения воспитывает мать-одиночка. У него, в отличие от вашего сына, нет «каменной стены» за спиной, о которую он может опереться при жизненных трудностях. Это формирует его упрямый, непреклонный характер, — втолковывала она Лёниному отцу. — Но его роль и поведение в игре вовсе не повод проявлять звериную жестокость! Тот понуро кивал, пока пацаны сверлили друг друга взглядами, мечтая сойтись в драке. Один жаждал отомстить за свою команду, хотя сам физически не пострадал, другой — отыграться за нынешнее унижение. — Проси прощения! — приказали Лёне оба взрослых. Арсению было так непривычно это слышать: обычно он сам являлся источником бед «приличных» людей. — У фашиста — никогда! — заявил пионер. — Он такой же советский школьник, как и ты! — воскликнула директор. — Если актёр сыграет в кино врага, это не повод нападать на него на улице и избивать, не говоря о худшем. А кто пойдёт на такое, ответит по всей строгости наших законов! — Проси прощения! — повторил отец, скрутив ухо Лёни, но тот упрямо молчал, с ненавистью глядя на Югрова. — Что ж, тогда я, Арсений, приношу тебе искренние извинения за гнусное поведение моего сына. Обещаю, что сегодня же заставлю его раскаяться в этом проступке и впредь не повторять подобное. — Принимаю, — пробубнил «пострадавший». Лёня с отцом уехали в тот же день. Арсений тоже не хотел больше оставаться в лагере. Дядя Игорь был в рейсе, тётя Катя отдыхала у родителей на другом конце страны, мамку решили не беспокоить — мальчика отвёз домой кореш Чепуренко. — Мы не сошлись характерами, — коротко пояснил Сеня причину столь раннего возвращения. Перед бывшими фронтовиками не хотелось вдаваться в подробности конфликта — к счастью, никто и не расспрашивал. Зато теперь Югрову стало ясно, почему он так яростно отстаивал «фашистские» интересы! А ещё вспомнилось, как учительница истории, рассказывая о недавней войне, заметила, что Серёжу Дичкина или Сеню Югрова можно было бы посылать в тыл врага. Они сошли бы за своих по всем «арийским параметрам». — Я бы послала в разведку Арсения — он умный, — неожиданно заявила Вера Громова, почти отличница и председатель пионерской дружины в параллели. Тот почувствовал неловкость, ибо не впервые замечал от неё подобные знаки внимания. Учительница продолжила, пропустив тот выпад мимо ушей: — А вот, например, Володя Портнов или Сара Эйшле находились бы в серьёзной опасности. Разве можно допустить идеологию, которая обрекает на смерть из-за каких-то надуманных признаков и принципов! Сеня порой обзывал Сару «тухлой рыбой» из-за сходства её имени с консервами «Сайра». А ещё дёргал за иссиня-чёрные кудряшки: жёсткие волосы так забавно пружинили! Раньше думал, что ведёт себя так из-за хулиганского характера — оказалось, даёт о себе знать поганая кровь. К отличнику Володе Югров относился хорошо: сам не оскорблял и другим в обиду не давал, ибо ценил за ум. В последнее время они даже приятельствовали. Но это временно: он ещё не вырос — значит, вся погань от отца пока не проявила себя в полной мере! Тот же Володя недавно пересказывал полузапрещённую повесть о профессоре, который в виде эксперимента сделал из собаки человека, но получил «неблагодарного свина». — А за что ему быть благодарным? — вскипел Арсений. — Ты хоть понимаешь, что почувствовал человек, когда узнал, что он получеловек, то есть недочеловек, а, по сути, собака! Этого профессора надо бы расстрелять! А лучше, повесить за яйца. Медленно приближаясь к дому, окоченевший Югров чувствовал себя ещё хуже, чем тот «полупёс». Он наполовину чудовище, хуже собаки! Собаки, в отличие от фашистов, не убивали родителей его мамы, и родителей соседки по квартире Нины, и двух братьев дяди Игоря, и Вовкину тётю с семьёй! Зачем мать отдалась одному из них? И почему заставила сына расти здесь, а не отправила на «историческую родину»? А как же Танька, которая целовалась с ним, не зная о его мерзком происхождении? Арсений решил, что Таня ничего и не узнает, а вот матери он выскажет всё, что думает. Потом поднимется на крышу их общаги и бросится вниз: казнит сам себя, избавив мир от чудовища, которое может вырасти из сына фашистского генерала! Мать сидела за своим столом и читала газету. Глянула на часы — сын явился хоть и поздно, но вовремя. Только лицо какое-то «помятое». — Сенька, ты опять дрался? — всплеснула руками Полина. — А что? «Отца на меня нет»?! — с вызовом спросил он. — Да уж, нет. — Он бы мне разбаловаться не дал, так ведь?! — Так! Но что за тон? Арсений отошёл на пару шагов назад, боясь дать волю рукам, но не отрывая от матери взгляд. Услышал, как колотится сердце. Впрочем, перед смертью можно говорить, что угодно. Она заслужила! — Мать! — рявкнул подросток. — Ты… шлюха! Мразь! Немецкая подстилка! Зачем ты сношалась с тем фашистским генералом?! Зачем ты меня от него родила?! — Ты что несёшь? — испугалась женщина и тоже шагнула назад. — Это кольцо! «Майн либе»! «Полинке от Юргена»! — задыхался от гнева он. — А, это… Сенечка… сынок… подожди! Дай мне минутку. Минуточку, мой хороший, а потом делай, что хочешь… Сын не ответил, плотно сжав губы. Полина поставила стул перед шкафом с антресолями, сбегала на кухню и принесла табурет, с опаской оглядываясь на него. — Не бойся, не скину. Я хоть и выродок, но не конченый! — заявил он, и мать полезла наверх. Из угла комнаты наблюдал за неловкими движениями, однако табурет для неё не придерживал и руку не подавал, как раньше. — Вот, смотри, дорогой, — показала она достаточно крупную фотографию наподобие парадного портрета. Маму Сеня узнал сразу, хотя она выглядела совсем юной, едва ли не девочкой, и непривычно нарядной, что было заметно даже на чёрно-белом снимке. Светлые волосы уложены в пышные локоны чуть ниже плеч и убраны под обруч, на фоне тёмного зимнего платья отчётливо выделялась цепочка с кулоном. Справа от неё стоял высокий статный мужчина, чей образ мог бы служить иллюстрацией понятий Воля, Мужество, Надёжность. — Красавец, правда? Даже не скажешь, что ему тут сорок лет, — с нежностью произнесла Полина. — Ты, сынок, тоже скоро таким вырастешь. Югров почувствовал, будто его в очередной раз за день шарахнули по башке: тот мужчина был в форме советского офицера.