4. Первая наколка

Второе фото отличалось от предыдущего лишь тем, что справа от мужчины стояла девочка лет десяти в школьной форме с праздничным белым фартуком. На обороте снимок был подписан тем же почерком, что и пожелтевшая записка в коробочке с кольцом: «Иваново. I.1949» — Он всё-таки Юрий? — спросил растерянный Арсений первое, что пришло в голову. — Да, Юрий. Он был военным, как ты и предполагал. Ушёл на войну майором — вернулся полковником. Мать улыбнулась, задумчиво глядя вдаль, и присела на стул. Хотя рядом стоял ещё один стул и табурет, сын устроился на пол у неё в ногах, по-собачьи преданно глядя снизу-вверх. — Юра дошёл до Берлина — то колечко, что ты видел, трофейное, — заметила она. — Вёз жене вместе с несколькими платьями и картинами. Сыну — игрушечный паровоз, дочке — большую куклу, что закрывала глазки. Его мать сообщила, что осколок снаряда повредил жене руку, отчего та не может писать и диктует письма. После войны узнал, что жена и сын погибли сразу при эвакуации. Осталась только дочка. Хорошая девочка, мы с ней быстро подружились. Теперь, думаю, она сама уже жена и мама. Сеня про себя отметил, что та девчонка на фото действительно имеет некое с ним сходство, разве что более круглолицая. Сестра, которую он не видел и вряд ли увидит — не очень-то и хотелось! — А потом Юра вышел в отставку и в сорок седьмом стал замом директора той швейной фабрики, где я работала, — продолжала Полина. — Высокий, статный, галантный вдовец, хорошо знал немецкий, немного — французский. Каждая вторая на него «вешалась», а мне было неловко подойти. Но выбрал он меня, потому что я «нежная ромашка», потому что я «пушинка», которую легко носить на руках! Так он мне говорил. Подарил кольцо вместе с признанием в любви. На Новый год и День рождения преподнёс цепочку с кулоном. Потом Юра велел мне пошить платье из атласа, расшитого цветами, и сказал, что мы поженимся в мае: природа будет цвести, и я стану самым ярким цветком! — То платье, в котором ты вела меня в первый класс? — негромко уточнил Сеня, боясь спугнуть её откровенность. — Да, оно до сих пор мне впору. Сшила я его в феврале, а в конце первого квартала на фабрику, где мы работали, явилась плановая проверка из столицы. В её составе старший налоговый инспектор девятнадцати лет от роду. Но дело было не в должности той девушки и не в её возрасте — я-то всего на два года старше — а в том, что её отец был не последним человеком в Москве. Юра утверждал, что она его самая большая любовь, покорил её за неделю и сообщил мне о том, что женился и уезжает в Москву. Я плакала-плакала, а потом узнала, что ты у меня будешь. Когда пузо «на нос полезло», меня осудили на общем собрании «за разврат», а ещё из комнаты попросили. Нас четыре девчонки — куда там ещё младенца! Пошла к Юриной матери, у которой он оставил свою дочь «на первое время». А она меня всегда недолюбливала, дескать, не ровня сыну — помогла лишь адресом приюта для ребёнка. Пришлось мне кулон продавать и ехать к тётке. Полина утёрла слёзы и ненадолго замолчала, ласково перебирая волосы сына. Тот опустил голову, уткнувшись лбом в её колено, и сам чуть не плакал от жалости к мамке и жгучего стыда за свои слова. — А у Капитолины Васильевны старшая дочь замужем за железнодорожником, средняя — за врачом и сама врач, Люда вообще лётчика себе нашла. Одна я, позорница, «в подоле принесла». Но как бы она к нам с тобой не относилась, низкий поклон ей за то, что приняла. Я продолжала шить, а ещё вместе с тёткой вязали варежки и шарфы. Потом она продавала на станции. А чуть позже её муж узнал, что в областном центре открывается новый цех швейной фабрики. Устроил меня туда и помог нам с тобой переехать. — А мой отец так и живёт в Москве? — уточнил Арсений. — Отчего бы не жить? Думаю, пошёл по партийной линии — с его характером далеко зайдёт. — Мамочка, родная, прости меня! Я идиот! Трепло, падла! — воскликнул подросток, целуя колени матери, а потом стопы и пол у ног. — Сенечка, что ты! Прекрати! — смутилась Полина. — Не целуй пол — он с воскресенья не мытый! Я сама виновата в том, что не рассказала тебе правду раньше. Думала, и без неё тебе неплохо живётся. — Ты ни в чём не виновна! Это я мразь! Бей, ругай, делай, что хочешь, только прости! Женщина, наконец, удержала коленопреклонённого сына за плечи, заставив смотреть прямо на себя, и строго произнесла: — Арсений! Прощу при одном условии: ты не будешь пытаться найти своего отца. — Но… — Пообещай мне! Я же чувствую, по глазам вижу, что ты злишься на него. Непременно ударишь при встрече — хорошо, если кулаком, а не ножом. Тем самым поломаешь себе жизнь — не надо, сынок. Оставь! — Хорошо, обещаю, — с трудом произнёс Югров. Мать крепко обняла его и поцеловала в макушку. Он быстро увернулся от объятий, чувствуя, что не имеет на них морального права, пока полностью не искупит свой проступок. — Сенька, ты куда? Без пальто, на ночь глядя! — через полминуты сокрушалась Полина, пока её ребёнок мчался вниз по лестнице. За много лет дружбы он нашёл бы квартиру Чепуренко даже с закрытыми глазами. Вот и сейчас долетел, как на крыльях, и нарушил тишину зимнего вечера пронзительной трелью дверного звонка. — Юг, что за спешка! Мы же на завтра с деньгами условились! — проворчал дядя Игорь, впустив подростка в квартиру, и вдруг ужаснулся его виду. — Что с тобой? С тебя пальто сняли?! — Игорь Иванович, пожалуйста, возьмите самый толстый провод и выпорите меня, — попросил Сеня, тяжело дыша от быстрого бега. — Сильно, как только сможете! До крови! До отключки! — Да что случилось-то? — испугался Чепуренко. Жена и дочь показались в коридоре, но он попросил их уйти в комнаты. — Я мать последними словами обругал… — За что? — Разве важно? — И то верно, — нахмурился дядя Игорь. — Трудно представить ситуацию, когда на мать можно ругаться. А на твою — тем более. Она же для тебя живёт! Но бить я тебя не стану. И не проси. — Презираете меня? Понимаю. — Не презираю. Однако ты, Арсений, уже взрослый и должен понять, что не всякий проступок можно болью искупить. Ты хоть прощения попросил? — Да. Она сказала, что простила, — признался Сеня. — Значит, повезло тебе. А то, бывает, наговоришь человеку гадостей, а прощения просить и не доведётся. Помни об этом. Подросток промолчал, глядя в пол. — Так что с твоим пальто? — уточнил дядя Игорь. — Ничё. Просто к вам спешил. Деньги от Гриши во внутреннем кармане — завтра принесу. — Тогда ступай. Это тоже завтра отдашь, — набросил ему на плечи своё пальто Чепуренко. — Да что вы! Я не заслужил! — возразил Арсений и схлопотал подзатыльник. — Поупрямься мне тут! Прогулка в расстёгнутой верхней одежде в мороз и бег через двор без неё всё же не прошли бесследно для Югрова: через день он подхватил воспаление лёгких. «Скоро сдохну — так мне и надо!» — с тоской думал подросток, попав в больницу. — Ваш сын быстро идёт на поправку — всем бы такое здоровье! — уверяли врачи встревоженную мамку, которая ежедневно навещала его по утрам, отпрашиваясь с работы за час до обеда. Приходила и Танька с пирожками и домашним печеньем от тёти Кати, которое единогласно было признано самым вкусным угощением в их детской палате. Однажды нагрянула целая делегация из школы: четыре одноклассника и ещё один пацан из параллели. Вера Громова вручила три гвоздики. — Здесь на одну больше, чем надо, — фыркнул больной. — Не ёрничай, Арсений! — вспыхнула она. — Гвоздики — это цветы для мужчин. Володя остался чуть дольше остальных, сославшись на то, что объяснит Югрову последние темы уроков, чтобы тот не отстал от программы. — Я первый предложил тебя навестить. А ещё должна была идти Оля как староста. У неё обнаружились некие дела, зато Вера рвалась составить мне компанию. А я вспомнил, что у тебя есть Таня… ну, могло бы неловко получиться, если бы они встретились. В общем, уговорил я Лизу тоже пойти с нами — не зря они с Верой сидят. — А за Лизой Петька увязался? — Само собой, ухажёр! А тут и Вовка — Петькин друг из «Г» класса, — рассмеялся Портнов. — Кстати, я недавно прочёл роман того же автора, что про профессора и собаку написал. Там о том, как демон со свитой обосновались в Москве и творят всякое. А ещё про Иисуса и Пилата — так интересно, что я две ночи читал, не отрываясь. Хочешь, тебе принесу? — Да ну! Мне такой бред даже при температуре под сорок не чудился! — отмахнулся Арсений. — Тогда «Евгения Онегина» читай, чтобы по литературе не отстать, — передал отличник томик Пушкина. За пару дней до выписки Юга проведал Мотор. Сел на кровать и бесцеремонно «схомячил» бутерброд с докторской колбасой, которым поделился с Сеней один из соседей по палате. — А я с обновкой! — похвастался кореш и, приспустив правый рукав свитера, показал наколку в виде волчьей морды на бицепсе. — Хотел на груди сделать, как у Горыныча, но кольщик сказал, что это больно. Вдруг, думаю, буду пищать, как девка — вот и выбрал другое место. — Круто! У Ходока, вроде, даже на пузе наколка была, — вспомнил Арсений. — Не знаю, как он терпел! — А что, реально больно? — Когда контур рисовал, типа как иголкой колол, — поделился Мотор. — А как закрашивал, будто горячую воду плескал. Но не очень долго, а потому терпимо. — На груди, говоришь, больнее… — задумчиво произнёс Югров. — Ну да! А чё, тоже захотел? Только это денег стоит! — Есть деньги. В декабре Сеня собрал сумму на подарок маме к Новому году и Дню рождения спустя три дня. Договорился с соседкой тётей Варей, которая могла достать настоящий оренбургский пуховый платок. Однако та, в соответствии со своим «любопытствующим» именем, растрепала об этом будущей имениннице. — Сынок, откуда у тебя деньги? — строго спросила тогда мать. — Заработал. — Где же ты их заработал? Арсений хмуро молчал, и она продолжала наседать: — Скажи лучше честно, что получил за незаконную деятельность. — То, что ты шьёшь на дому, некоторые тоже считали незаконным! — выпалил подросток. — Верно, но я уладила этот вопрос. Вот и ты объясни мне толком, в чём суть твоей работы. Сын, разумеется, не стал рассказывать про фарцовку, про помощь в передаче посылок на малолетку, про разбавленный бензин — мало ли чем дядя Гаря его занимал. — Вот когда честно заработаешь, тогда и делай мне подарки, — тяжело вздохнула Полина. — А пока отложи те деньги, чтобы, когда в тюрьму попадёшь, я на них тебе передачки покупала, а свою сберкнижку не трогала! Арсений решил, что пора потратить эти деньги на то, что он считал искуплением проступка перед матерью. Володя помог составить словосочетание. Одноклассник решил, что Югров решил изучать немецкий, и упорно рекомендовал подругу своей бабушки в качестве репетитора. — Я как-нибудь сам разберусь! — отмахнулся Сеня и вскоре после выздоровления направился по указанному Мотором адресу. Узнал от кольщика, что под грудью, поверх рёбер, намного больнее, чем на груди, и подал листок с желаемой надписью. — Meine liebe Mutter! — прочёл немолодой мужчина и скривился. — А по-русски нельзя про мать написать? — Делайте так! — настаивал Арсений. — Если надо ещё денег принесу. — Не надо! Говоришь, под грудью, а не на? Уверен? — Да! — Может, хоть водки хлебнёшь? — Обойдусь! — Тогда терпи, «фашист»! — заявил кольщик, протирая кожу спиртом для дезинфекции. Югров терпел, не издав ни звука, хотя казалось, что иголка пробивает не только кожу над ребром, но и саму кость, и сердце, и выходит через мозг, расплываясь красно-белыми кругами перед глазами. «Маме тоже было больно, когда я её оскорбил незаслуженно!» — думал он во время процедуры. А потом, всё же хлебнув полстакана водки, почувствовал, что простил себя. *** Арсений проснулся рано утром, чувствуя непривычную тяжесть слева. Вернее, то ощущение было давно позабытым, а потому вызывало смущение, граничащее со страхом. Недавно они с секретаршей Ксюшей перешли на новую стадию отношений: засыпали в одной кровати. До такой близости Югров доходил лишь с Танькой по молодости и, порой, с первыми любовницами. А что же тогда дальше? Опять брак? Опять слушать истерики располневшей жены? Новые дети? Хотя какие дети в его возрасте! Сын недавно женился — значит, скоро внуков подарит. — Арсик, а кто такая Муттер, чьё имя на тебе написано? — сладким спросонья голосом поинтересовалась Ксюша, ущипнув за левый бок. — Будто не знаешь! А ещё умной называешься, — проворчал он. — Так это «мама» по-немецки? — обрадовалась девушка. — Замечательно! Знаешь, а ведь я тоже скоро стану мамой…