Часть 8

Обманывая Рафа, Лео уклонился от удара и схватил Микеланджело, швырнув их обоих на землю, и у младшего перехватило дыхание. Лео увернулся вправо и едва избежал бо Донателло, кувыркнувшись назад в направлении гостиной. Рафаэль последовал за ним, его саи сверкали на свету. Леонардо вздрогнул, когда яркий блик ударил ему в глаза, и снова попятился. — Так не должно быть, — сказал Раф. Его удары не были нацелены на попадание, а только на оттеснение назад, глубже в логово. — Я не хочу с тобой драться! — Мог бы меня одурачить, — сказал Лео. Он отступил к стене, и его руки забегали вдоль каменной преграды, и вот удача, он схватил свои старые ножны, пустые, но все еще тяжелые. Он швырнул их в Рафаэля и бросился к нему, целясь в ноги. Рафаэль повернул влево, чтобы увернуться, но не успел вовремя среагировать, Лео уже был слишком близко. Он отступил назад, думая, что брат хочет сломать ему конечности, но вместо этого Лео остановился и просто сбил его с ног. Когда он тяжело приземлился на панцирь, Лео быстро, как тень, пронесся мимо него, атакуя Донателло. Ему было нужно оставаться вне досягаемости этого бо. Твердый дубовый посох Донателло был достаточно тяжелым, чтобы раздробить кости, и Дон был достаточно быстр, чтобы развернуть его на 180 градусов, не задерживаясь. Посох свистел в воздухе, когда его брат вкладывал все больше и больше силы в свои удары, расстраиваясь из-за того, что не мог попасть в него. Каждый раз, когда он наносил удар, Лео уходил в сторону. Посох очертил мощную дугу к голове Лео, слишком мощную, поскольку Донателло промахнулся, и сила его удара выбила его из равновесия, и он завалился вправо. Леонардо ударил его ногой по запястью, выбив посох из рук. Прежде чем он упал на землю, Лео наклонился и схватил бо, ткнув им Дона в грудь. Его брат упал на спину, и Лео не заметил, как нунчаки летят к нему, звеня цепью, пока он едва не успел их заблокировать, поймав посохом. Треск дерева эхом разнесся по логову, и Лео посмотрел Майку в глаза. Все веселье и легкомыслие улетучились из них, он был намерен одолеть своего брата. То, что Майк отвернулся от него, его не удивило. Удивило только, что от этого ему было больно. Но его ждал Феликс. Леонардо рванулся вперед, получив удар в плечо во время соприкосновения посоха с головой Майка, затем ногой, коленом, рукой, обрушивая на него град ударов так быстро, как только мог. Посох начал расплываться, когда Майк вскрикнул, отвернувшись и упав на колени. Не останавливаясь, Лео послал посох назад, не попав по Рафаэлю позади себя, но воспользовавшись положением, ударил Рафа в бок, а затем в запястье. Умелым поворотом руки он развернул посох, ударив Рафа прямо по макушке, и отвел его в сторону, задев плечо Донателло. Когда они вскочили, он снова опустился на колени и использовал всю свою силу, чтобы провести бо по кругу, едва поднимая над землей, снова сбивая их с ног. Он стоял среди своих павших братьев, даже не дыша тяжело. Он вздохнул и бросил посох на пол, слыша, как он откатывается. Состояние потока, экстаз, ритм борьбы, ничего этого нет. Он не чувствовал ни восторга от победы, ни удовлетворения без крови и криков. Он закрыл глаза и откинул голову назад, глубоко дыша. — Тебе доставило удовольствие? — спросил он у воздуха, — Смотреть, как я их побеждаю? — Нет. Лео оглянулся через плечо на крысу в дверях. Щелкнув кончиком хвоста, Сплинтер оперся на трость и наблюдал за ним. — Тогда почему ты им не помог? — Я надеялся, что ты не сделаешь это необходимым, — Сплинтер подошел ближе, остановившись на расстоянии вытянутой руки от своего старшего сына. — Я думал, что могу тебе доверять. Ты действительно так сильно изменился? — Я совсем не изменился, — Лео повернулся и посмотрел на своего мастера. — Ты научил меня убивать. Ты научил меня отнимать жизнь. — Только когда нужно, — покачал головой Сплинтер, — только чтобы защитить себя. — Пули стали менее смертоносными, пока меня не было? — руки Лео согнулись, желая взяться за мечи. — Ножи потеряли остроту? — Столько крови ты пролил... Прозвучал горький смех, когда Лео уставился на него в изумлении. — Опять кровь? Это все, что тебя расстроило? Тебе было бы легче, если бы вместо этого я свернул им шеи? Они все равно были бы мертвы. Почему ты заставляешь меня сражаться, но никогда не позволяешь мне убивать? Я учусь войне, но ты никогда не позволяешь мне ее вести. Разве наши жизни стоят меньше, чем их? — Леонардо, мы не можем стать палачами. Твоя учеба должна помочь тебе избежать смерти с обеих сторон. Лео закрыл глаза и посмотрел вниз. Облегчение от меньшего количества света подбодрило его. — Преступно, — сказал он, — учить человека не защищаться, когда он является жертвой постоянных нападений, — он оглянулся на своего сенсея. — Я изучал не только войну. Военная история — это вся история. — И чему тебя научила вся история? — сказал Сплинтер, крепче сжимая трость. — Двум вещам, — сказал Лео. — Является ли смерть злом, зависит от того, кто пишет историю. — А вторая? — Что ты медлишь, чтобы они очухались и помогли остановить меня, — Лео сделал шаг вперед, используя его для удобства прыжка, когда Сплинтер махнул тростью ему в лицо. Он изящно обошел конец трости и приземлился позади него, перекатившись от следующего удара и наконец встав прямо. — С этого момента используй Рафаэля. Я тебе больше не подчиняюсь. — Леонардо, три месяца постоянных боев травмировали твой разум, — сказал Сплинтер, протягивая руку. — Позволь нам помочь тебе. Лео попятился, словно гадюка. — Отныне Рафаэль может нести этот груз. Мне это надоело. Мне надоело нести все это. Я устал от твоих невозможных требований! — его рука поднялась и схватила рукоять меча, вытаскивая его из ножен. Сплинтер замер, когда капля жидкости сверкнула на свету и упала на пол. В том, что это такое, сомнений не было. Он попятился, поднимая трость в защиту. Меч Лео пронесся мимо него и перерезал оголенную проводку вдоль стены. Вспышка, и логово погрузилось во тьму. Сначала Сплинтер недоумевал, зачем он это сделал. Все они умели драться в темноте, вряд ли это было бы для него весомым преимуществом. Затем драка началась снова, и он едва заблокировал удар в лицо. Треснуло дерево, и он понял, что Леонардо, должно быть, подобрал посох Донателло. Он заблокировал еще один удар, затем еще один, а затем они стали прилетать слишком быстро, чтобы успевать блокировать. Удар, который сбил его с ног, был не таким сильным, как мог бы быть, он только вывел его из равновесия, но не сломал кость. Он услышал другие удары в темноте и кряхтенье Рафаэля от боли. Должно быть, Рафаэль попытался напасть на своего брата, когда погас свет. — Лео, бля, какого черта?! — снова закричал Раф. — Вы так и не поняли? — Лео изо всех сил взмахнул посохом, сумев отправить Рафа к земле. — Вам нужно сконцентрироваться, чтобы сражаться в темноте. Для меня это так же естественно, как дышать. Сплинтер потер затылок, новый синяк начал распухать. Леонардо был слишком точен в темноте, чтобы использовать навыки, которым учил Сплинтер. Тусклое свечение телевизоров в режиме ожидания, слабый свет из аквариума Донателло наверху — действительно ли это был тот свет, в котором Леонардо нуждался или, может, который мог выдержать? Несколько секунд в логове было тихо. Он слышал, как Донателло заворчал, направившись к телецентру и искупавшись в невидимом для него ручье. Затем зажглась лампа, и вскоре последовали другие огни, пока логово снова полностью не осветилось. Микеланджело помог ему встать. Рафаэль стоял на четвереньках, пытаясь подняться. Донателло прислонился к одной из опорных колонн, держась за голову и морщась. Леонардо ушел. — Черт, — прошипел Раф, — не могу поверить, насколько он быстр. — Я даже не мог до него дотронуться, — сказал Дон, садясь на круглый выступ. — А потом, когда он заполучил мой посох... — Донни, — сказал Раф, — ты еще можешь?.. — Уже проверяю, — Донателло вытащил свое устройство для слежения, и на экране замигала маленькая зеленая точка. — Ага. Он до сих пор не знает об этом. Вопрос в том, хотим ли мы идти за ним? — И снова быть побитыми? — спросил Майк, помогая Сплинтеру сесть на стул. — Ни за что, чувак. Мне не понравилось первое блюдо, я не хочу второе. — Но тебя не «избили», — сказал Сплинтер. — Посмотрите на себя. Несмотря на все ваши синяки, хоть один из них действительно болит? Все трое задумались, оглядывая себя. Ни порезов, ни царапин, только небольшие синяки и несколько ожогов от трения. — Он не использовал свои мечи, — сказал Сплинтер. — Только посох. Он сдерживался. — Подождите секунду, — глубоко задумавшись, сказал Раф. — В последний раз, когда я дрался с ним, все было примерно так же. Очень быстро, но он использовал довольно мало силы. И Пять когтей — это все должны были быть быстрые удары. Майк поморщился. — Ты проверил? Боже, Раф… — Не то, что ты думаешь, Майки. Он использовал только свои мечи. Он не пытался бить руками или ногами. И на нем не было ни царапины. Учитывая все те пули, он должен был двигаться очень быстро. — Итак, — сказал Дон. — Он быстрый, это мы уже знаем. — Кажется, я понимаю, что ты имеешь в виду, — сказал Сплинтер. — Он должен быть быстрым, потому что это все, что у него есть. Возможно, он и сдерживался в отношении своих мечей, но у него не было выбора, сдерживать ли свою силу. Он уже не так силен, как раньше. — Реально? — спросил Майк. — Как так? — Сейчас это не имеет значения. Мы можем измотать его, — сказал Раф. — Если ему будет нужно постоянно продолжать двигаться, втроем мы можем его свалить. — Достаточно, — сказал Сплинтер. — У него уже есть фора. Идите и верните его. Он положил руку на плечо Рафаэля, прежде чем тот успел выйти за своими братьями, и сказал тихим голосом только для него: — Но вы должны остерегаться его мечей. Я думаю, что они отравлены. — Что? — Глаза Рафа расширились. — О, Боже... — Береги своих братьев, — сказал Сплинтер. — Я знаю, что это трудно, но ты должен это сделать. — Я знаю, мастер. Сделаю все, что в моих силах, — с последним кивком Рафаэль побежал за своими братьями и догнал их, исчезнув с ними в канализации. Оставшись ждать Кейси и Эйприл, Сплинтер поднялся со стула и направился к комнатам сыновей, проходя мимо комнаты Донателло, сверкающей странными экспериментами, затем комнаты Рафаэля, захламленной, как личный спортзал, а затем в комнату Леонардо, почти пустую, за исключением лишь нескольких столов и полок. Единственными украшениями были экспонаты древнего оружия и знамен, бумажные фонарики и... он заметил сундук в глубине комнаты, оставленный открытым с несколькими виднеющимися листками бумаги. Он пересек комнату и опустился перед ним на колени, беря в руки набросок за наброском. Должно быть, их были десятки. Он смотрел на них не столько с восхищением мастерством, с которым они были созданы, сколько с изумлением. Леонардо никогда не проявлял никакого интереса к искусству, никогда не выражал восхищения картинами и скульптурами, которые продавала Эйприл. У нее в коллекции было несколько местных художников и реплики мастеров со всего мира, но многие из них были спрятаны от глаз в закутках магазина. Если бы Леонардо когда-нибудь остановился посмотреть на них, они бы его не увидели. Каждый набросок был выполнен черным карандашом, но они различались по рендерингу. Он мог отличить самые ранние рисунки по их дилетантскому подходу, но по мере того, как он находил более новые, он видел улучшения, начиная с базовых упражнений в перспективе и композиции и переходя к своей семье, их немногочисленным друзьям. Он рассматривал один набросок за другим, впервые видя мир таким, каким его видел Леонардо. Позже он заметил книги по искусству, спрятанные в углу сундука, и вынул их, открыл и пролистал страницы. Некоторые из них были с загнутыми уголками и пометками на полях, он предположил, что это любимые работы Леонардо, и даже после беглого взгляда на наброски он узнал некоторые использованные стили. Кровь на режущем мече вдохновлена Джудит Джентилески. Донателло, поднявший глаза от своего рабочего места, как будто испуганный, был сурбарановским Святым Франциском. Эйприл и Кейси спящие вместе в постели, но лежащие так, будто никогда не смогут подобраться достаточно близко. Номер страницы на наброске открыл ему «Невесту ветра» Кокошки, со всем волнением масляной краски, запечатленным карандашом. Он откопал один из набросков Леди Свободы, изображенной такой же угловатой, как святые. Герника Пикассо. Ад Босха. Сплинтер нахмурился. Страшный суд Микеланджело. Не было выбрано ни одного мирного произведения для вдохновения, ни пейзажей, ни женщин в стиле рококо. Ни портретов без теней, ни улыбок без скрытого смысла, и все этюды были какими-то одинаковыми. Горизонт Манхэттена был изранен и истекал кровью, Леди Свобода была праведна и пылка. Только взглянув на эти подборки, он задумался, нарисовал бы его Леонардо Мону Лизу с сердитым взглядом. Злые, все они. Страшная мысль охватила его, и он быстро еще раз просмотрел наброски, темные очертания семьи, а когда не нашел, снова заглянул внутрь сундука. Он обнаружил себя погребенным под ядами. Его портрет сверкал со всей злобой гойевского Кроноса, как будто он пожирал своих сыновей. Сплинтер откинулся назад и выпустил страницу из рук. Леонардо сказал, что он не изменился. Тогда что это сейчас такое? Попытка выпустить гнев на свободу? Нет, это точно не все, рассудил он. В голосе сына не было ярости, когда они заговорили впервые за три месяца, не было жестокости в его разговорах с братьями. Что же изменилось за эти первые пару дней? Вес. — Леонардо, — прошептал он, — что же мы с тобой сделали?