Часть 18

Через неделю после того, как его привели домой, Леонардо уже лежал на собственной кровати и слушал, как вода течет по трубам вокруг него. Майк жаловался, что они провоцировали его ночные походы в туалет, но он находил их утешительными. Они звучали немного как демоны, бродящие по дальним коридорам, но не несли никакой угрозы, кроме случайной утечки, так что он мог сидеть и спокойно слушать часами, не беспокоясь о том, что нужно убегать или прятаться в маленьких складских помещениях. Он не выходил из логова с тех пор, как вернулся домой, и не только потому, что чувствовал себя не в своей тарелке. Его тело все еще немного болело, и большую часть времени он по-прежнему был сонным, но он мог бы присоединиться к Донателло, если бы захотел, и помочь перевезти новое оборудование со склада в логово. В основном он не шел, потому что не хотел покинуть логово и на поверхности решить, что не хочет возвращаться. Желание бежать все еще было сильно, но он не мог уйти сейчас, когда груз ушел и вся его боль начала успокаиваться. У него вошло в привычку стремиться к побегу. Теперь, когда в этом не было необходимости, он все равно обнаружил, что привычка на месте. Посреди игры с Майком или разговора с Донателло он ловил себя на том, что хочет сбросить груз с плеч. И потом внезапно вспоминал, что веса больше нет. Рядом с головой играло маленькое карманное радио, приглушенное, чтобы его никто не услышал. Донателло нашел несколько сломанных приемников в одном из ящиков и пересобрал их, раздав по одному новенькому каждому из своих братьев. Каким-то образом он ловил у них дома, вероятно, из-за приемника Донателло, занимавшего угол его лаборатории, его единственного эксперимента, которому еще только предстояло взорваться. Старые песни тихо играли в темноте. Он не смог сдержать улыбку, когда Оззи начал петь «Я иду домой». Но что был дом? Без его груза, чем он был для семьи? У них был гений, вечный ребенок... Он задавался вопросом, может ли он быть домашним сумасшедшим, но полагал, что независимо от того, насколько брат повзрослел, Рафаэль навсегда забрал этот титул себе. Артистичный? Или тот, кто любил убивать? Он выключил радио и сел. Он снова спал нормально, но все еще чувствовал усталость. В логове было темно, и все еще спали, даже Кейси и Эйприл сопели вместе на диване внизу. Логово молчало. Все были живы и здоровы, более или менее. Он вздохнул и закрыл глаза. Тем не менее, не мешало бы убедиться. Он начал обход, первым делом заглянув к Майку. Не нуждаясь в свете, он мог войти, не беспокоясь о том, что разбудит его. Его младший брат крепко спал на своей двухъярусной кровати, свесив одну руку с края. В его комнате был обычный беспорядок, но с годами Лео понял, что Майк держит ее в хаосе, чтобы поймать злоумышленников в его личном убежище. Если вы не можете видеть в темноте, вам придется включать свет, иначе вы рискуете споткнуться и врезаться в стену. Правда, он начал делать это в шесть лет и с тех пор не останавливался, но зато теперь он устанавливал лучшие ловушки из них всех, более эффективные, чем любые творения остальных братьев, из-за своей простоты. Рядом комната Донателло. Дон также спал на своей двухъярусной кровати, свесив одну ногу. Аквариум светился на заднем плане, а большой компьютер гудел даже в выключенном состоянии, напоминая ему компьютер Стокмана. Он ненадолго задумался, нашли ли они тело его врага, но в итоге просто пожал плечами. Донателло знал разницу между живым и мертвым. Если они его не нашли, то, скорее всего, он был раздавлен тоннами обрушившейся бетонной массы и демона. Рафаэля не было в его комнате. Большой сюрприз. Он спустился вниз и взглянул на дверь Сплинтера. Они все еще не говорили, и он не хотел рисковать тем, что старый крыс проснется. Он обошел дверь чуть дальше, чем было действительно необходимо, и взглянул на Кейси с Эйприл, крепко спящих на диване и выглядевших точно так же, как его последний набросок с их участием. Несмотря на все ее жалобы на его манеры и поведение, она не могла подобраться еще ближе, когда они спали. Слишком уставший, чтобы уснуть, и слишком беспокойный, чтобы прилечь, он вышел на небольшой мостик и, оперевшись на перила, стал смотреть, как течет вода. Ему стало интересно, делал ли кто-нибудь когда-нибудь гравюру ночного моста и реки с бликами, похожими на лезвия ножа. Возможно нет. Он наклонил голову и задумался. Вероятно, получится хорошая картина. Он должен запомнить это. — Просто не можешь перестать, да? — тихо спросил Раф, выходя из додзе, с одной рукой в гипсе. — Нужно убедиться, что с ними все в порядке? Лео улыбнулся и, не глядя на него, подошел ближе, облокотившись на перила рядом с ним. — Эту привычку сложно сломать. — …не ломай ее, — мягко сказал Раф. Он опустил голову и выдохнул, его плечи поникли. — Ты знаешь о том, как заботиться о них, больше, чем я. — Начинаешь чувствовать вес? — спросил Лео. — Он тяжелее, чем я ожидал, — сказал Раф. — Я имею в виду, что я взял часть, пока тебя не было, но я отчасти ожидал, что ты вернешься, снова возьмешь все на себя, и я снова буду ворчать на тебя, — он взглянул на своего брата. — Я видел наброски. Мы были немного поглощены собой, да? — Немного. — И сейчас? — Так же, — Лео улыбнулся удрученному взгляду Рафа. — Пятнадцать лет, Раф, ничто не меняется так быстро… Неважно, как долго ты будешь держать меня и Майка в одной комнате. Раф имел честь выглядеть смущенным. — Ты догадался. — Конечно, я догадался. Майки догадался, — сказал Лео. — После шестого дня он понял, почему он все еще был там, и перестал жаловаться. Даже если бы я не заметил этого раньше, одно это выдало бы тебя. Но не слишком смущенным. — Сработало? — Немного, — Лео снова посмотрел на воду. — Это никогда не покинет меня, по крайней мере не полностью. Вероятно, у меня всегда будет небольшое желание сбежать. Но… теперь они как будто уравновешены. — Поэтому ты не пытался выйти? Лео кивнул. — Я не уверен, что вернусь. Еще несколько дней, может быть, несколько недель. Я снова рискну выйти, когда буду знать, что вернусь домой. Раф усмехнулся и положил руку на плечо брата. — По крайней мере, ты все еще честен. Они молча смотрели на воду, а затем Лео положил руку на спину Рафаэля и толкнул его головой вперед через перила в ручей. Испуганный крик Рафа исчез, когда он ударился о воду, и несколько мгновений Леонардо наслаждался тишиной. И тогда Раф вырвался на поверхность, крутясь в ледяном потоке и нещадно матерясь. Лео ухмыльнулся и скрестил руки у груди, опираясь на перила и глядя на брата. — Ты хоть представляешь, как давно я хотел это сделать? Рафаэль попытался забрызгать его, но забрызгал только себя. Он не смог остановиться. Он начал смеяться, но на этот раз в этом не было ни истерики, ни отчаяния. Даже когда Рафаэль выбрался наружу и уставился на него, направляясь к мосту и оставляя за собой маленькие лужи, он смеялся и легко уклонялся от игривых ударов брата. Остаток ночи он провел, дразня своего младшего. И если Рафаэль и заметил, что это своего рода упражнение для его заживающей руки, то не упомянул об этом. Ранние утренние часы застали его в своей комнате, свернувшись калачиком возле сундука. Все его рисунки лежали на нем стопкой, и после тщательного осмотра он обнаружил, что ничего не было выброшено. Даже его яды были на месте. Демонстрация доверия? Уважения? Или они так верили в него, что никогда не думали, что он причинит им вред? Он не мог сказать точно и вместо этого сосредоточился на новом рисунке: Рафаэль барахтался в воде, как потерянная душа, и Леонардо парил над ним, как его херувим. Он задавался вопросом, не будет ли ирония потеряна для его брата. Стук трости за пределами его комнаты заставил его поднять глаза. Он замер. Там стоял Сплинтер, опираясь на трость, кончик хвоста дергался. Он почти смущенно посмотрел на сына. — Могу я войти? Какое-то время Лео не мог найти свой голос. Не что иное, как откровение, Сплинтер спрашивает разрешения. Прежде он просто входил, именно поэтому Лео выработал привычку рисовать, сидя лицом к двери, чтобы он мог лучше слышать шаги своего мастера, видеть, как он входит, и успеть спрятать свои наброски, прежде чем он подойдет ближе, делая вид, что читает руководство по тактике. — Конечно, мастер. Он собрался встать, но Сплинтер махнул ему рукой, подойдя ближе и встав перед ним на колени. Лео не мог не повторить его позу. Это было второй натурой, и, по крайней мере, Сплинтер не пытался его остановить. В конце концов, некоторые вещи никогда не изменятся. — Ты ясно видишь? — спросил Сплинтер, глядя на маску, которая теперь всегда закрывала глаза его сына. — Да, мастер. Как будто свет не горит. Сплинтер кивнул и взглянул на последний набросок, но не рассмотрел его. — Донателло сказал, что он объяснил то, что я сообщил твоим братьям. — Да, мастер. Я… благодарен. — Благодарен… — Сплинтер покачал головой. — Нет, ты не должен быть благодарен. Ты должен злиться, возмущаться. Ты так много терпел, сын мой, с такими нечастыми жалобами. Но в тот момент, когда ты просишь облегчения, я отворачиваюсь от тебя, как эгоистичное дитя. — Вы не знали… — Вот именно, — сказал Сплинтер, и в его собственном голосе прозвучал гнев. — Я твой мастер, да, но, что более важно, я твой отец. Я должен был знать. — Вы не могли, — настаивал Лео, сдерживая свой гнев на него, но теперь обнаруживая, что этот гнев обращается на него самого. — Я скрывал это от всех вас. Я практиковался в этом пятнадцать лет. Вы просто не могли знать. Я никогда ничего не говорил до этого. Он сделал паузу, повторяя это про себя. Я никогда ничего не говорил. Я так хорошо это спрятал. Какое-то время никто из них не говорил. Затем Сплинтер глубоко вздохнул и оглянулся. — Донателло также упомянул, что ты спрашивал, ненавидим ли мы тебя, разочарован ли я. Лео полуулыбнулся. — Он довольно быстро вправил мне мозги. — В любом случае, ты должен услышать это от меня. Сплинтер взял его за руку и встретился с ним взглядом, по крайней мере, насколько это было возможно, прежде чем продолжить. — Я не ненавижу тебя. Я никогда не мог ненавидеть тебя. На протяжении всего этого времени я никогда не боялся тебя, только боялся за тебя. И за все, что ты вынес, за то, что защищал своих братьев, несмотря на боль, и за то, они начинают защищать себя, Леонардо, я не испытываю к тебе ничего, кроме гордости. Теперь Лео был рад, что маска закрывает ему глаза. Он никогда не плакал перед своим мастером. Он не смог бы этого выдержать сейчас. Через мгновение ему удалось прошептать — Спасибо. Через несколько минут Сплинтер вышел из комнаты сына, оставив его в той же позе в полумраке. Вся тяжесть исчезла, вся, теперь даже чувство вины. Трудно поверить, но он больше не чувствовал груз на своей спине, и его отсутствие и беспокоило его, и радовало. Как и во время боя, в комнате больше не было гравитации. Воздух потерял свой объем, и он почувствовал головокружение. Он никогда не говорил им. Он никогда ничего не говорил. Если кто-то из них мог винить себя за то, что плохо обращался с ним, то он мог винить себя за то, что позволил им. Мечу было все равно, кого он режет. Мечу было все равно, кто его держит. Но он не был мечом, ему было не все равно. Порывисто он схватил стопку старых набросков и пролистал их: свобода, Донателло, Манхэттен, Микеланджело, Рафаэль, Рафаэль, Сплинтер, его мечи на подставке. Он вынул свой автопортрет, думая разорвать его пополам, но, подняв его, изучая четкие линии и благоговейное изложение, нежно держал его. Он любил свою семью и гордился тем, что защищал их. Нечего было стыдиться. Это была только его вина за то, что он плохо обращался... с собой. Он перевернул набросок и поставил цифру 1 после названия. Автопортрет №2 будет другим. — Эй, Лео! — крикнул снизу Рафаэль. — Спускайся сюда, пока Майк не прикончил остатки еды! Я не смогу остановить его с одной рукой! — Сам виноват, что не попросил побольше сахара, верно, Эйприл? Раф, а ну положи чау-мейн* обратно! Лео улыбнулся и положил набросок обратно к остальным. — Сейчас приду, — сказал он, убирая всю стопку. Может быть, через пару дней он навестит Эйприл и спросит, есть ли у нее уже новые припасы. А пока он сложил все на маленьком столике и встал, мельком оглядев комнату. Он не хотел снимать полки с оружием, но вдоль его стен было достаточно свободного места. Он мог бы спросить, не достала ли она где-то случайно баллончик с краской. — Оу! — закричал Майк. — Донателло, ты предатель! — Эй, я тоже хочу чау-мейн! Он еще раз оглядел свою комнату, затем выключил свет и присоединился к своей семье.