В глубины

Стоило переступить порог, как всё вокруг поглотил густой молочно-белый туман. Я невольно выставила руки вперед — не столько от страха, сколько из опасения наткнуться на что-то невидимое. Видимость не превышала пяти шагов. И тишина. Странная, пугающая своей обыденностью. Никаких зомби, никаких демонов или ловушек. Только туман. Постепенно в белесой дымке начали проступать очертания: парты, школьная доска, кафедра. А следом возникли голоса. — Поздравляю, Алексей! Ваша работа признана лучшей на курсе! Раздались аплодисменты. Весёлый молодой голос ответил почти сразу: — Рад был стараться, профессор. — У вас настоящий талант. Так мастерски провести операцию сможет далеко не каждый ветеринар. Картина расплылась, словно кто-то перематывал кинопленку. Туман заклубился, и теперь вокруг угадывались длинные институтские коридоры. Лаборатория? НИИ? Послышался новый разговор: — А вы уверены, Алексей Николаевич? — с добродушным удивлением спросил знакомый голос. Бабушкин. Только значительно моложе. Я его не видела, но отчётливо представила крепкого мужчину в белом халате с неизменной кружкой чая в руках. — В электронике вы разбираетесь ничуть не хуже, чем в медицине, — продолжал он, — вам бы в оборонку идти. Зарплаты хорошие, проекты интересные… Молодой Алексеев тихо рассмеялся. Совсем другой смех — лёгкий, живой. Никакой сиплости, никакой тяжести. Обычный голос человека, который искренне увлечён своим делом. — Буду рад, если мои знания по биофизике пригодятся и здесь, Кузьма Петрович. Но своё призвание я уже нашёл. А второе высшее образование в нашей работе лишним точно не будет. Я замедлила шаг. Странное чувство: в его словах не было ни фальши, ни безумия, ни жажды власти. Мне представлялся человек, который по-настоящему любил науку. Туман снова дрогнул. — Вы читали про Умного Ганса? — Про коня, который якобы умел считать? Конечно. — А ведь история очень интересная, — в голосе Алексеева прорезались азартные нотки, свойственные людям, когда они говорят о любимом деле, — мне кажется, животные гораздо умнее, чем принято считать. Мы просто до сих пор не научились понимать их язык. Они ведь давно понимают нас — по жестам, интонациям, запахам, привычкам… Осталось сделать всего один шаг навстречу. — Не знаю… — с сомнением протянул Бабушкин. — Пока в науке не доказано обратное, — спокойно ответил Алексеев, — любая гипотеза имеет право на существование. Повисла пауза. Я медленно шла вперёд, словно сама перематывала чужую память: остановлюсь — кадр замрёт, сделаю шаг — увижу следующий. Я невольно поёжилась. Здесь стало холоднее. Совсем как в морозилке. Я спускалась всё ниже. Лестница, закручиваясь спиралью, уходила в густой белый туман, и казалось, ей не будет конца. Каждый шаг отдавался глухим эхом, а стены вокруг жили своей, пугающей жизнью. По известковой поверхности то проступали, то гасли тонкие линии, напоминающие разветвлённые нервные окончания. На мгновение вспыхивали отпечатки ладоней, следы собачьих лап, обрывки проводов, чертежи и формулы — всё это возникало лишь на миг и тут же растворялось, словно сама память не могла решить, что сохранить, а что предать забвению. Воздух дрогнул. Мир вокруг словно перелистнул страницу. Туман рассеялся, открыв знакомый кабинет. Просторный, аккуратный, пропитанный запахами лекарств, старой бумаги и остывающего чая. Настенный календарь висел чуть набекрень.

20 января 1993 года

За окном медленно падал снег. Крупные хлопья облепляли стекло, превращая улицу в белое марево. «Вот оно…» В комнате никого не было. Но голоса звучали чётко и живо, будто хозяева кабинета стояли совсем рядом. — Ну что, Петрович, — в голосе Алексеева сквозило плохо скрываемое торжество, — теперь убедился? Несколько секунд тишины. Слышно было, как кто-то неторопливо ходит по кабинету. Скрипнули половицы, раздался тяжёлый выдох. — Любопытно… Очень любопытно, — медленно произнёс Бабушкин. — Я специально поставил двойной слепой эксперимент. Даже сам не знал, в каком из ящиков лежит предмет. Никто не знал. И всё равно вы безошибочно указали нужный! А второй этап? Восемь из десяти! Немыслимо! Бабушкин тихо усмехнулся. Минута прошла в молчании. — Значит, всё получилось… — Не спешите с выводами, Кузьма Петрович, — спокойно ответил Алексеев. — Это пока лишь один успешный опыт. Снова шаги. Скрип отодвигаемого стула. — Один опыт? — недоверчиво переспросил Бабушкин. — После одного-единственного воздействия устройство настолько обострило восприятие? Вы ведь даже не открывали ящики. — Не открывал. — И никаких подсказок? — Никаких. — Тогда… Чёрт возьми… Оба замолчали. Я отчётливо представила, как грузный профессор растирает переносицу, пытаясь уложить увиденное в привычную научную картину мира. Первым тишину нарушил Алексеев: — Правда, проблем пока больше, чем результатов. Аппарат ещё слишком сырой. Во время процедуры напряжение подскочило выше расчётного. Собака вырвалась прямо с операционного стола. Хорошо, что успела убежать, а не погибла здесь. — Она выжила? — Думаю, да. Но эксперимент пришлось прервать. Он помолчал. Перед глазами встала картина первого теста его адской машины: клубки проводов, коробки со сложными механизмами… — Нужно полностью переработать систему питания, сделать плавную регулировку мощности. И, что немаловажно, обязательно использовать наркоз. Без него животное испытывает слишком сильный стресс, а это, похоже, искажает результат. Бабушкин тихо хмыкнул: — Вы уже строите планы на второй проект? — Конечно. Ответ прозвучал без колебаний. Никакой скрытности, никакой маниакальности — лишь холодный расчёт. — Если теория верна, потенциал у этой технологии колоссальный. Мы даже не представляем, насколько. В кабинете снова воцарилась тишина. За окном всё так же безмятежно падал снег. — Только есть одна проблема… — наконец добавил Алексеев, заметно тише. — Деньги? Он тяжело вздохнул: — На доводку уйдут годы. Новое оборудование, материалы, испытания… На одну зарплату ветеринара всё это просто невозможно, — слышно было, как он машинально постукивает пальцами по столешнице, — иногда мне кажется, что идея появилась слишком рано. Бабушкин неожиданно рассмеялся, и этот звук, сухой и каркающий, неприятно резанул слух. — Вот уж чего-чего, а хоронить собственное изобретение раньше времени вы умеете мастерски, Алексей Николаевич! — он уверенно продолжил, и в его голосе проступили стальные нотки. — Не переживайте. Вопрос с финансированием я возьму на себя. У меня есть выходы на людей, которые… Скажем так, умеют смотреть в будущее дальше, чем министерские чиновники. Алексеев замер. Стук пальцев прекратился. — Вы говорите о тех, кто спонсировал ваши исследования в закрытых лабораториях? — голос Алексеева стал глухим, почти предостерегающим. — Кузьма Петрович, я не хочу, чтобы эта технология стала инструментом в руках людей, которые не понимают разницы между научным прорывом и… Коммерцией. Вы ведь знаете, как воруют чужие разработки и оставляют с носом учёных. — Без этого сейчас никуда, — отрезал Бабушкин, — на голом энтузиазме мы далеко не уедем. Снова скрипнула половица. Бабушкин шёл к окну. Я представила, как он прислонился лбом к холодному стеклу, наблюдая за падающими хлопьями. — Завтра я принесу документы, — сказал он, — и, Алексей Николаевич, постарайтесь найти ту собаку. Если она выжила после такого скачка напряжения, значит, её мозг адаптировался. Это самый ценный образец из всех, что у нас были. Алексеев ничего не ответил. Лишь тяжело вздохнул, и этот вздох показался мне предвестником катастрофы. Мир вокруг снова дрогнул. Снег за окном начал стремительно таять, превращаясь в серые потоки воды, стекающие по стеклу, как слёзы. Кабинет стал терять очертания, растворяясь в том же белом тумане, из которого я пришла. Я попыталась сделать шаг вперёд, чтобы услышать слова Алексеева, но пол ушёл из-под ног. Лестница вернулась, но теперь она вела не вверх, а куда-то в бездну, и эхо моих собственных шагов звучало уже не как звук, а как чей-то шёпот, повторяющий одну и ту же фразу: «Она выжила… она всё ещё где-то здесь…» — Если ваши расчёты подтвердятся… Это будет фурор — Даже если подтвердятся, — тихо ответил Алексеев, — главное, чтобы это действительно помогло понимать животных. Я медленно опустила голову. «Боже мой…» Он действительно верил в то, что делает. Не притворялся, не играл, не строил планов стать чудовищем. Он просто хотел научиться понимать тех, кто не умеет говорить. И именно это пугало сильнее всего. Потому что между благородной мечтой и катастрофой иногда оказывается всего один неверный шаг… Путь уводил меня всё глубже. Я почти бежала, перепрыгивая через ступени, пока лестница не сменилась бесконечной чередой коридоров и кабинетов. В одном из них, заваленном чертежами, проектной документацией и ворохом служебных записок, время словно застыло: бумаги лежали так, будто хозяин вышел лишь минуту назад. — Ну-ка… Я торопливо перебирала папки: протоколы, рекомендации, заключения комиссии, сухие технические расчёты. И вдруг… меня словно ударило током. Не текст. Не чертежи. Не мудрёные формулировки. Подпись. Я замерла. Сердце пропустило удар, а пальцы мгновенно стали влажными. Папка выскользнула из рук и с глухим шлепком упала на стол. Перед глазами всё поплыло. Нет! Этого не может быть! Я знала этот почерк. Лучше, чем свой собственный. Тяжёлая капля сорвалась с ресниц и упала прямо на бумагу, расплываясь тёмным пятном поверх его имени.