Глава 4. Николя

Информация от Шарлотты Сарду захватила меня с головой. Если “Immunolex” действительно вызывает обострение онкологии, я обязан разыграть этот козырь против Avenir Génétique. Разумеется, сначала нужно раздобыть доказательства, — слухи мне ничем не помогут, только подтвержденные факты. Проблема в том, что научно-исследовательский институт генетики, разработавший формулу препарата, принадлежит Церкви, которую надежно прикрывают спины инквизиторов, поэтому напрямую туда лезть — широкий такой, уверенный шаг в сторону эшафота. У меня, конечно, есть один вариант, но, пожалуй, приберегу на крайний случай. Не менее рискованно подступаться и через саму Инквизицию, к тому же после госпереворота кротов в этой шараге у меня не осталось: Дюран и Гюлера Мартен уволил, напоследок прилюдно съездив бывшему инквизитору по морде. Прикольно, я несколько раз пересматривал видео с места событий. Надеюсь, там не всех мордуют перед увольнением, — только мне можно обижать Дезире. Генсбура вообще публично казнили в компании других предателей и самого Викария. Мартен-Палач во всем своем мрачном воплощении. Квентин Ривьер, определенно, гордился бы преемником, будь он жив. К сожалению — или к счастью, тут как посмотреть, — мужик наложил на себя руки, дав тем самым дорогу молодому Приору. Насколько мне известно, сам Мартен и обнаружил начальника, повесившегося прямо в своем кабинете. Представляю, сколько нервов ему потрепали во время внутреннего расследования, ведь буквально за несколько месяцев до этого Ривьер публично заявил, что видит Мартена следующим Приором, однако ничего не сказал, что собирается в ближайшее время покинуть пост. Нетрудно догадаться, что потенциальный преемник и стал подозреваемым номер один. Не знаю, действительно ли Мартен убил Ривьера, готов отдать жизнь за эту информацию. Не свою, разумеется. Первое покушение на еще не вступившего в должность Мартена произошло прямо на похоронах экс-главы Инквизиции. Кто-то устроил пожар во время церемонии прощания, погибли двое, но Мартен выжил. По официальной версии возгорание произошло из-за неисправности кремационной печи в соседнем помещении, но я вас умоляю, в жизни не слышал более тупого оправдания. Ходили слухи, что перед смертью Ривьер мучался от затяжной депрессии, которая и стала причиной самоубийства, но мне и тут не особо верится. Я не был с ним близко знаком, однако распознал знакомые черты — манипулятивность, отсутствие эмпатии и эгоцентризм. Кого-то напоминает, правда? Как говорится, рыбак рыбака. Если у него, действительно, была психопатия, то вероятность суицида на фоне депрессии ничтожно мала, если только он не истероидный, но я бы заметил, будь это так. Да и весь Нью-Пари бы заметил. У меня есть знакомые частные детективы, но ни одному из них я не доверяю настолько, чтобы посвящать в дело Avenir Génétique. Действовать нужно по возможности самому, привлекая только самых надежных людей, а они все работают в Триаль Трейд. Сперва я, не вдаваясь в подробности, поручил Филу Стоксу и его отделу аналитики собрать все, что есть про “Immunolex” в открытых и полуоткрытых источниках. По словам Шарлотты, информация в официальных исследованиях вводит в заблуждение, но у меня есть команда химиков, которые, на минуточку, разработали технологию термоядерного синтеза золота. Если в исследованиях иммунных капель есть хоть малейшая зацепка, эти ребята ее не проморгают. Тем временем я сам сидеть на месте тоже не намерен. Шарлотта не назвала свой источник, но я почти уверен, что утечка откуда-то из медицинской среды, а значит, врачи, выписывающие препарат, могут что-то знать. У них наверняка есть четкие инструкции, что можно и нужно говорить, но должен же быть верный своей профессии эскулап, который хотя бы завуалированно предупредит о такой серьезной побочке как рак. Это, извините меня, не сыпь на коже. Так удачно сложилось, что я эти капли не принимаю, поэтому идеально подхожу на роль человека с промытыми мозгами, который повелся на носящую характер эпидемии рекламу. Никогда не ведитесь — хороший товар не нуждается в пропаганде. На ближайшие несколько дней запланированы визиты к лучшим иммунологам Нью-Пари, якобы послушать альтернативные мнения касательно “Immunolex”, несмотря на то что меня уже много лет наблюдает личный врач. Служба безопасности собрала на каждого краткое досье, и среди них оказался тип, у которого два года назад сводная сестра умерла от рака легких после пятнадцати лет тяжелой борьбы. Поганая все же болезнь — в ее случае даже хилеров задействуют в единичных и исключительных случаях. Пациенту вмешательство псионика поможет, только если опухоль локализованная и совсем крошечная, иначе аномальные клетки в организме больного продолжат делиться и метастазировать, а хилера такое вмешательство может убить. Ну и стоит это таких денег, что операция в разы дешевле. От первых двух врачей из хороших клиник Центра я ничего не добился, сколько ни выспрашивал о возможных последствиях приема. Оба в голос пели оды чудо-каплям, уверяя, что прием абсолютно безопасен. Либо они ничего не знают, либо у них язык завернут по самые гланды. Потерявший сестру врач работает в одной из клиник при Церкви, где лечатся духовные чины, от послушников до кардиналов, и если кто-то что-то знает, так это он. На прием попадаю без проблем, поскольку моя лояльность значится как “высокая”. Из меня тот еще прихожанин, проповеди не слушаю даже онлайн, зато есть благотворительный фонд, который регулярно перечисляет средства на содержание храмов. А вы как думали? У всех приличных людей есть благотворительный фонд, этим они и отличаются от неприличных. В клинике все, разумеется, по высшему разряду, как и в любом учреждении, связанном с Церковью: сдержанно-уютная обстановка, вежливый персонал и атмосфера элитарности. Ни намека на бездушность обычных больниц. — Тук-тук, здрасте, — с непринужденной улыбкой вхожу в кабинет Грегори Фишера, надев образ, хорошо знакомый по моим соцсетям, — харизматичный богатый чудак, большую часть времени тратящий на светские тусовки, шмотки и женщин. Я долго и тщательно создавал публичный имидж, чтобы показать миру: смотрите, я абсолютно безобиден. Те, кто знаком со мной ближе, прекрасно знают, на что я способен, но Фишер в их число не входит, а потому ничуть не напрягается в моем присутствии. Это именно то, что мне нужно, чтобы вывести на откровенный разговор. Я даже оделся соответствующе: кепка козырьком назад, толстовка с мультяшным принтом, узкие джинсы с дырой на колене и кеды. Ну и записывающее устройство на случай, если доктор таки ляпнет что-нибудь. — Месье Триаль, добро пожаловать, — Фишер кивком указывает на кресло, — присаживайтесь. Чем могу помочь? Сажусь, принимая открытую, слегка небрежную позу, демонстрируя, что пришел не лечиться, а скорее посоветоваться. Поболтать, скажем так. Снимаю очки и протираю их носовым платком, параллельно оценивая интерьер кабинета: пастельные тона, на дубовом столе голограмма с разными видами клеток, акварели с пейзажами… Стоп, знакомый стиль. Возвращаю очки на переносицу и вижу подпись художницы: “LJ”. Я не ошибся — автор Летиция Жонсьер. — Знаете, доктор, я, наверное, покажусь вам ипохондриком, который в панике ворвался к вам из-за насморка, — начинаю я с легкой, тщательно рассчитанной нервозностью в голосе. — Не беспокойтесь, месье, я выслушаю. Тревога — тоже симптом. — Спасибо, Грегори, — можно так? — я хотел посоветоваться по поводу “Иммунолекс”. Дело в том, что мой личный врач не видит показаний к применению и считает неоправданным риск побочных эффектов. Это, конечно, вранье — он очень даже видит и, более того, настаивает, но я уперся. Когда из-за Периметра запустили птиц, Стэн едва не отказался быть моим врачом, аргументируя тем, что если я серьезно заболею и умру, это конец его карьере. Бедолага даже не догадывается, что я хороню ее как раз будучи живым и здоровым, выставляя его сомнительным специалистом в глазах авторитетных коллег. Сорян, бро, это для дела. — Из каждого утюга вещают, что это чудо современной науки абсолютно безопасно, все вокруг принимают — мои бизнес-партнеры, большая часть совета директоров, даже моя секретарша, — а “отказников” считают едва ли не изгоями. Сами понимаете, что это не на пользу моей репутации, — я развожу руками, изображая беспомощность заложника собственного имиджа. — Хочется услышать альтернативное мнение от специалиста такого уровня, как вы. Делаю паузу, позволяя Фишеру проникнуться лестью и проявить интерес. — Я, разумеется, читал исследования, месье Триаль. Препарат действительно показывает выдающиеся результаты в укреплении иммунного ответа. О каких именно побочных эффектах беспокоится ваш врач? — В том-то и дело, что у него нет внятного ответа, и я отчасти разделяю его опасения. Скажу по секрету: мне известно, что разработка ведется не так долго. Возможно, ранее были какие-то исследования, но активная фаза продлилась буквально несколько месяцев. Меня волнуют, скажем так, долгосрочные последствия, ведь никто не знает, что будет через пять или десять лет. — Есть определенные биохимические маркеры, позволяющие спрогнозировать долгосрочные риски, которые в силу сжатых сроков не были изучены опытным путем. Препарат абсолютно безопасен. Крэп, да перестанет эта зараза говорить рекламными слоганами?! Даже зацепиться не за что. Мой взгляд падает на одну из картин на стене. Вспоминаю, как Летиция сетовала, что коммерческого успеха ее работы не имеют, она их только дарит. Не удивительно — те, кто может позволить себе покупку картины, в большинстве своем законченные урбанисты, предпочитающие хороший спа-салон отдыху на природе, поэтому к абстрактным пейзажам особой тяги не питают. Сейчас полотна взлетели бы в цене, если бы о смерти мадемуазель Жонсьер было заявлено официально. Выходит, она и Фишеру подарила? С какой стати, интересно? — Я понял, ученые сделали все, чтобы свести риски к минимуму, это обнадеживает, — удовлетворенно произношу я и киваю на холст с изображением горной реки. — Красивая картина, успокаивает. — Да, согласен. Твою мать, ну давай еще на месте потопчемся. — Узнаю руку Летиции Жонсьер, — тоном ценителя выкладываю козырь. Улавливаю едва заметную перемену в лице Фишера. Маска профессиональной доброжелательности дает микротрещину, в глазах мелькает нечто далекое от врачебного спокойствия. Не устаю поражаться собственной чуйке! — Вы были знакомы с мадемуазель Жонсьер? — Виделись на светских мероприятиях, — непринужденно киваю я, словно каждая встреча с ней не была напоминанием об одном из немногих моих поражений. — У нее еще муж такой мерзкий, противный инквизитор. Ныне вдовствующий, как я понимаю? — Боюсь, я не вправе разглашать информацию о пациентах, месье Триаль. Скажу только, что Летиция была прекрасной, глубокой женщиной, с которой нас объединило общее горе. Мне не составляет труда сложить два и два благодаря тому, что я нарыл про Фишера и знал из узких кругов про Летицию. — Это связано со смертью ее родителей? — проницательным тоном интересуюсь я. Фишер несколько секунд пристально смотрит на меня и опускает глаза на сцепленные на столе руки. Добавляю голосу раскаяния и делаю то, что в нейролингвистическом программировании называется “установить раппорт”: — Грегори, прошу прощения, не хотел лезть не в свое дело. Тема потери близких мне слишком хорошо знакома, и именно Летиция в свое время смогла подобрать нужные слова, чтобы я перестал терзаться чувством вины из-за смерти матери. Снова вранье: во-первых, я не терзаюсь; во-вторых, в жизни бы не заговорил с Летицией на подобную тему. Фишер поднимает на меня полный тоски взгляд. Браво, Ник, в яблочко! — Она и правда это умела, — тяжело вздыхает док и задумчиво смотрит на якобы заинтересовавшее меня полотно. — Она подарила мне эту картину, когда умерла моя сестра. Сказала, что если жизнь — это река, то смерть близкого — паводок, который выталкивает русло из привычных берегов, но несмотря на это река продолжает течь. Сейчас расплачусь. — Мне жаль, Грегори, — тихо произношу я. — Должно быть, непросто продолжать работать на Церковь, после того как ваша сестра погибла, не пройдя генетический тест. Мое предположение звучит логично, ведь мать Летиции погибла именно так. Я намеренно вбрасываю заведомо ложную информацию. Эффективный способ вывести человека на откровенность: дать утверждение, которое ему захочется опровергнуть. Ну или подтвердить. — Моя сестра умерла от рака два года назад, — поправляет меня Фишер и добавляет: — Пятнадцать лет борьбы, и сгорела за три месяца. — Это жуткая трагедия, Грегори, — я делаю брови “домиком”. — Возможно, если бы “Иммунолекс” открыли тогда, препарат помог бы вашей сестре в ее борьбе. Можно было бы выписать ей ударную дозу… Выбор эпитета не случаен, Фишера аж передергивает от слова “ударный”. Что, представил, как хваленый препарат ударил бы по сестричке? Я расслабляюсь и больше не выжимаю. На документальные доказательства я не рассчитывал, а потому получил что хотел — профессиональное сомнение. Прямой допрос и шантаж на данном этапе преждевременен. Во-первых, я не уверен, что у него есть нужная информация, а во-вторых, мне буквально нечем давить. Так или иначе, реакция Фишера сказала что нужно — он что-то знает или сильно подозревает. Этого достаточно, чтобы убедиться в том, что Сарду не подсунула мне пустышку. Поблагодарив Фишера за то, что развеял мои сомнения, покидаю его кабинет и направляюсь к выходу, надвинув козырек кепки на глаза. Меня ждет отчет химиков, которые тщательно изучили найденные данные по исследованиям и вроде бы что-то нашли. Впереди уже виден холл со стойкой регистрации, когда из-за угла возникает фигура в черной сутане со стоячим воротником и быстрым шагом проходит мимо меня. Желтый орарь выдает в нем епископа. В визите священника в клинику при Церкви нет ничего удивительного, но вот его напряженное лицо и стремительная походка говорят о том, что он чем-то обеспокоен. Провожаю его взглядом из-под козырька, прислушиваясь к своей интуиции, которая прямо-таки кричит, что духовные лица по пустякам не переживают. А если у него случилось что-то серьезное, я мог бы предложить ему помощь взамен на услугу с его стороны. Метод Крестного отца из одноименного фильма, рекомендую. Фильм, кстати, тоже. Убедившись, что никто не видит резкую смену маневра, следую за сановником, параллельно соображая, как собираюсь подслушивать. Обычно я не увлекаюсь шпионскими играми, а просто нанимаю специально обученных людей, но, похоже, пора добавить навыки детектива к моим многочисленным талантам. Проходя мимо оставленной тележки с медицинским инвентарем, прихватываю стакан для анализов, по пути срывая полиэтилен и откручивая крышку. Епископ еще раз сворачивает и скрывается за одной из дверей. Подойдя ближе, вижу надпись “Лаборатория”. Воровато оглядевшись по сторонам, прикладываю к двери стаканчик и прижимаюсь ухом к донышку. За камеры не беспокоюсь — их тут нет. Морально-этические правила, врачебная тайна и все такое. С минуту двигаю стакан в разные стороны и чертыхаюсь. Крэп, сразу было понятно, что пластик для здешних дверей — туфта! Стараюсь даже мысленно как можно реже использовать слово “провал”, а потому принимаю решение о тактическом отступлении. Внешность епископа я запомнил, узнать имя не составит труда, а там уже можно подумать, как аккуратно копнуть. По пути назад возвращаю стаканчик на тележку, бегло оглядывая содержимое. В основном одноразовый инвентарь: шприцы, зонды, зажимы, стетоскопы, пустые контейнеры… Стоп! Срываю упаковку со стетоскопа и возвращаюсь к лаборатории, вставляя дужки в уши. Мне везет, и в коридоре по-прежнему ни души. Прикладываю круглый наконечник трубки к двери и замираю. Беру свои слова обратно: мне не везет — голоса звучат слишком глухо, мне в жизни их не разобрать. Уже собираюсь снова прибегнуть к тактическому отступлению, как мой неуемный мозг подкидывает идею. На мне дорогое записывающее устройство со сверхчувствительной мембраной, грех не воспользоваться. Совершаю еще один марш-бросок к тележке, с которой заимствую скальпель, вскрываю алюминиевый корпус и достаю два микрофона. Длины проводков едва хватает, чтобы разнести их по наушникам стетоскопа, накрыв дужками. Снова прикладываю наконечник трубки к двери и смотрю на экран смартфона, куда передается записываемый звук. Если судить по количеству децибел, то уровень шума соответствует разговору на пониженных тонах. Свободной рукой достаю из кармана наушники от смартфона, едва не уронив кейс, вставляю и включаю воспроизведение. — …Не должна ничего знать. — Месье де Люсак, это очень серьезная просьба. Вы же понимаете, что за подлог я не только лишусь лицензии, но и сяду в тюрьму. Я не уверен, что риск оправдан… — А так? — во втором голосе слышится напор человека, который не привык к отказам. В последнюю очередь заподозришь, что этим же голосом его обладатель произносит блаженное напутствие “В делах и помыслах…”. На несколько секунд повисает тишина. Ставлю на то, что де Люсак только что продемонстрировал некую сумму, умноженную на два. Слышу обреченный вздох собеседника. Полагаю, денег оказалось достаточно, чтобы купить его молчание, совесть, а заодно и кухонный блок в придачу. — Хорошо. Биоматериал у нас строго подотчетен, поэтому мне нужны чистые образцы. — Понял, сегодня вечером я пришлю к вам человека. — Нужны двое. Будет странно, если у вас с супругой будет идентичное количество антител. — Черт, ладно, двое. Месье Филибер, я рассчитываю на полную анонимность, вы это понимаете? — Разумеется, месье. Я и сам подставляюсь, как вы понимаете. Слышатся посторонние звуки, которые я принимаю за шуршание одежды, и спешу ретироваться. Итак, мы имеем епископа-взяточника и нечистого на руку врача. Это так банально, что план в голове созревает быстрее, чем плесень на просроченном сыре. Можно, конечно, начать шантаж, имея на руках одну лишь запись, но я так и не узнал подробностей — что за анализы, почему понадобилась их подмена, — а значит могу продешевить. Хочу знать все. Сев на заднее сиденье авто, велю водителю ехать в Триаль Тауэр и поднимаю перегородку между нами. Отправляю голосовое сообщение начальнику одной разведконторы, которая занимается, скажем так, деликатным сбором информации. FGM называется, или Feel Good Management. До того как я стал их постоянным клиентом, этот человек не раскрывал ни своего имени, ни имен сотрудников, но спустя несколько лет мы познакомились лично. Жак Моретт оказался тертый калач, бывший инквизитор. Для пенсии он был слишком молод, но почему ушел, так и не сказал. Позже через Гюлера я выяснил, что Моретт настоял в суде на смертном приговоре для кого-то, кто впоследствии оказался невиновен, и Ривьер был вынужден отстранить его от службы. Ребята из FGM используют свои авторские методы, которые держат в тайне, но уверяют, что действуют строго в рамках закона. Я для себя перевожу это как “не палятся”, потому что, будем честны, многие мои заказы далеко не законны. Не упоминая, что дело касается церковника, я ставлю задачу: документально — а именно на видео — зафиксировать визит двух человек в лабораторию для сдачи крови сегодня вечером и факт внесения их данных в базу так, чтобы на записи были видны имена “пациентов”. Моретт просит какие-нибудь опознавательные черты объектов, на что я отвечаю, чтобы догадались сами, — много ли людей по вечерам парами ходят сдавать кровь? Согласен, я весьма требовательный заказчик, но и плачу соответствующе. Мелания оживляется, когда я появляюсь в своей приемной в толстовке и рваных джинсах. Несмотря на то, что в “Триаль Трейд” нет строгого дресс-кода, у нас не принято приходить на работу в таком виде. Серьезно, в трудовом контракте ни слова о том, как нужно одеваться, но, видимо, сотрудники на подсознательном уровне переняли мои привычки. Сам я большой поклонник элегантных брючных костюмов. Единственное ограничение в плане внешнего вида касалось только Мелании — никакой помады. Это правило я обозначил не в трудовом контракте на должность моего ассистента, а в другом, действующем исключительном между нами, который я оплачиваю с личного счета. — Что это за хулиган, я сейчас позову охрану, — улыбается Мел и подается вперед так, что ее фантастическая грудь ложится на стол. До сих пор не могу поверить, что они настоящие. Одарила же природа некоторых девушек на мою голову. — Надеюсь, он здесь, чтобы грабить и насиловать? — Только грабить, детка, — я прохожу мимо ее рабочего места, ведя кончиками пальцев по столешнице. — Уверен? — она стреляет голубыми глазами, поджав губки. — Опять игнорируешь меня? — Мел, мне сейчас не до развлечений. — Я вижу, вот и хотела поднять тебе настроение и помочь расслабиться. Моя ты заботливая. — Тебе деньги нужны? — прямо спрашиваю я и попадаю в точку, судя по тому, как Мелания возбужденно вскакивает с кресла. — Я помню, что ты переводил в начале месяца, но я недавно попала в ДТП и сильно повредила свою старую машинку, — жалуется она, хлопая длинными ресницами. — Хочешь новую? — уточняю я с улыбкой. — Было бы неплохо, — наигранно смущается девушка и закусывает губу. — Выбирай и пришли мне счет. — Обожаю тебя, Ник! — пищит Мелания, хлопая в ладоши, ее глаза сверкают от счастья. Я, конечно, еще не видел счет, но некоторым надо очень мало, чтобы обожать меня, в отличие от нетакусь, к которым вообще не понятно, на какой козе подъезжать. Подмигиваю Мел и захожу в свой офис, между делом вспоминая Дюран и ее вспышку гнева, которая вылилась в наш безумный поцелуй. Я уже говорил, что она умеет удивлять? Так вот, по десятибалльной шкале это примерно восемь. Признаться, меня завело то, как отчаянно она вступила в битву, зная, что я задавлю морально и физически. Я еле удержался, чтобы не схватить ее и не нагнуть прямо на своем столе. Ей бы, конечно, понравилось, но попахивает изнасилованием. Отбросив посторонние мысли, приступаю к результатам анализа информации по “Immunolex”. Команда химиков тщательно ознакомилась с каждым этапом исследований и выявила ряд странностей. Вставляю наушники и включаю синтез речи по тексту. Из-за дислексии на слух я воспринимаю информацию быстрее. Для чтения мне требуется раза в три больше времени, чем обычному человеку, поскольку приходится перечитывать по нескольку раз, и то я до конца не уверен, что правильно понял все слова. Потягиваясь, иду на балкон и наблюдаю за вечерним Нью-Пари, пока автоматизированный женский голос озвучивает содержимое документа. Первое, на что специалисты обратили внимание, — нигде не указан автор научного открытия. Ученый? Группа ученых? Кто, в случае чего, несет персональную ответственность? Электронные подписи на протоколах выполнены единым криптоключом института, а не индивидуальными ключами исследователей. Впечатление конвейерного одобрения “сверху”, а не живого научного процесса. Во-вторых, плавающая стехиометрия формулы… Крэп, что? Парни вообще в курсе, что я окончил экономический, а не химический факультет? Судя по контексту, это что-то вроде соотношения реагентов. Некий ключевой компонент от протокола к протоколу то появлялся, то пропадал. Это либо грубейшие ошибки ведения документации, что ставит под сомнение все исследования, либо подгон данных под желаемый результат. В-третьих, на этапе клинических испытаний фигурировало исследование загадочной “расширенной фазы II”, результаты которого так и не опубликованы. При стандартной разработке препаратов фаза II — это изучение эффективности и безопасности с сотнями страниц гистологических описаний, данных по биохимии крови и прочим. В случае с “Immunolex” лишь общий вывод: не выявлено статистически значимых отклонений. Молодцы, а что насчет статистически не важных? Ну и, наконец, в разделе про долгосрочный эффект буквально сказано: “Ввиду механизма действия препарата, долгосрочные риски оценивались по профилю краткосрочной безопасности и признаны минимальными”. Даже не будучи медиком, я понимаю, что долгосрочные риски не оценивают по краткосрочным. Вывод: никакие это не исследования, а фасад для регистрации препарата. Несоответствия и отсутствие информации о “расширенной фазе II” — не просто звоночки, а целый набат, что реальные данные скрыты, и среди них точно есть сведения о побочных эффектах. Что ж, похоже, у меня есть все основания для следующего шага, который нужно тщательно обдумать. К сожалению, даже будучи разработчиком исследовательской платформы, которой они пользуются, мы не имеем доступа к данным, и, разумеется, никакого бэкдора не предусмотрено. Когда работаешь с госзаказчиком подобные приколы могут стоить не только деловой репутации, но и свободы. Без инсайдера тут не обойтись, и у меня как раз есть один на примете, вот только я в нем совершенно не уверен. Остаток дня посвящаю рабочим задачам, в частности моей главной головной боли — “Лё Силисьём”. Я уже который месяц распутываю финансовые схемы Сореля, там такой гордиев узел, что нужен не меч, а бензопила. Оказалось, что для строительства вышек он использовал фирмы-однодневки, которые набирали контракты с подрядчиками, а потом по старой доброй традиции банкротились и кидали с оплатой. Каждый новый аудит выявлял всякие неуплаты налогов и офшоры, о которых Гастон забыл упомянуть, когда мы еще готовили соглашение о слиянии. Справедливо, что он сел, и не важно, что по статье “Убийство”. Я в плане налогообложения не бунтую и плачу в полном объеме. Если я зарабатываю, то готов отдать часть, чтобы мое государство жило нормально, лишь бы эти деньги доходили до людей, которым они действительно нужны, а не оседали в карманах всяких Монтепенов. Спустя несколько часов устало откидываюсь на спинку кресла, массируя виски. Подготовка к совету интегрированных структур высосала из меня все соки. Хотя вру, последние только что своими пухлыми губами высосала Мелания, услугами которой я все же решил воспользоваться, чтобы снять напряжение. Слышу уведомление о новом сообщении: Линди. Коллег и женщин я в самом начале общения прошу по возможности присылать мне голосовые сообщения, но только единицы знают почему. — Привет, как ты? — раздается из динамика ее нежный голос. — Я по тебе скучаю. Намек понял, детка, но сегодня ты мне уже не нужна. Я бы, пожалуй, чаще звал свою девушку на ночь, если бы она умела готовить, а заказать готовый завтрак из ресторана я и сам могу. По большей части постоянная партнерша мне нужна для выходов в свет. Не хочу пользоваться услугами эскортниц — их сразу видно по прожженному взгляду и вампирской энергетике. Ничего против них не имею, но куда приятнее провести вечер с милой, искренне влюбленной девчонкой, которая смотрит на меня как на божество. Такое удовольствие требует большей эмоциональной отдачи, но для меня это приемлемо, потому что в плане романтических чувств я как те фирмы-однодневки Сореля — банкрот, притворяющийся успешной компанией. Рано или поздно Линди поймет, что ее, как говорится, кинули, начнет плакать, пытаться вывести меня на эмоции, подобно десяткам других до нее, и придется списать ее в утиль. — И я по тебе, детка. Много работы, заканчиваю поздно. У тебя как дела? — диктую в ответ, не испытывая ни капли интереса к ее делам. Вскоре приходит ответ: — Через неделю показ, у меня будет совершенно потрясающий лук! — хвастается она. — Там вообще вся коллекция просто нечто, тебе понравится. Ты придешь? Ох уж эти женщины, вечно им требуется моральная поддержка. С бывшей женой, когда еще были нормальные отношения, я в мельчайших подробностях выучил балетный репертуар театра, где она работала. Простите, служила. Честное слово, каждый раз угорал, когда слышал это слово. С Линди заделался ценителем моды. Я и без нее им был, но на показы ходил только к паре любимых кутюрье, которе потом присылали понравившиеся шмотки в надежде, что появлюсь в них на каком-нибудь светском мероприятии. — Не могу ничего обещать, детка, обсудим ближе к дате, — отправляю голосовое и, отключив уведомления от нее, отправляюсь на вечернюю пробежку. С утра приходит сообщение от Моретта. Его люди, как всегда, сработали четко и профессионально. Не вылезая из кровати, просматриваю запись, очевидно сделанную через окно лаборатории при помощи бесшумного коптера, оснащенного камерами с большим зумом и высоким разрешением. На видео заведующий лабораторией, чей бейдж я смог разглядеть, увеличив кадр, берет кровь у двух молодцев быдловатой наружности. Когда доноры уходят, врач сканирует штрикод на одной из вакуумных пробирок, и на голографическом экране появляется медкарта Армана де Люсака. Сунув пробирку в анализатор, мужчина дожидается результата и напротив поля “ВИЧ (антитела)” указывает “Не обнаружено”. То же самое он проделывает со второй пробиркой и заносит аналогичный результат в карту некой Ивонн де Люсак, очевидно, супруги. Любопытно. Раз епископу потребовалась подмена, то, надо понимать, он ВИЧ-инфицирован сам и, возможно, ничего не подозревающая супруга. Что ж, мои соболезнования мадемуазель де Люсак, но посвящать ее в грязные тайны муженька я не собираюсь — они нужны мне самому. Главное, чтобы епископ не попался раньше, чем я решу, как он может быть мне полезен, иначе все старания насмарку. Узнать бы еще, от кого ему достался букетик, но слежка за высокопоставленным сановником — дело опасное, хрен кто возьмется. Тот же Моретт наотрез отказывается копать под церковников или инквизиторов, потому что “Даже не обсуждается, Ник, я вообще-то клятву приносил!”. Вспомнил! Ты либо символ Церкви сними, либо трусы надень. К слову, шантажировать сановника — затея не менее опасная, но перед открытым противостоянием с Avenir Génétique мне необходимо как можно больше союзники внутри Церкви, и я готов взять на себя риск. Мой путь всегда лежал по грани — удача любит тех, кто ставит на все, и пока что она мне улыбается, как шлюха постоянному клиенту. Приняв душ, спускаюсь на первый этаж пентхауса, где меня уже ждет Хэлен. Она приходит каждое утро в семь часов, чтобы сделать мне укладку и оценить мой выбор одежды на день. На совет интегрированных структур выбираю костюм глубокого антрацитового цвета, почти черного, с едва уловимым холодным отливом. Ткань — невесомая шерсть с кашемиром, идеально сидящая по фигуре, но без намека на показную роскошь. Сдержанность как демонстрация силы. Костюм-доспех. Я успел пообщаться с директорами дочек “Силисьём” по отдельности, но впервые окажусь лицом к лицу со всеми одновременно. Кому-то я скорректировал курс, кому-то прикрыл лазейку для откатов, одну убыточную компанию, которая занималась разработкой видеочата с хреновым качеством, зато кучей настроек для улучшения лица, вообще расформировал. Ее директор, как выяснилось, — зять Сореля. Разумеется, многие остались недовольны, и не исключаю, что сговорились против меня. Если на корабле зреет бунт, первые шаги будут сделаны сегодня, и я должен подавить его в зародыше.