Глава 3. Маршмеллоу, как напоминание

      — Меня всё устраивает, — ответил я. Мой голос немного охрип и пришлось прочистить горло, чтобы придать голосу прежний оттенок, и морально подготовиться к тому, что Итэр меня ударит.       А он бы ударил. Ударил, я уверен в этом. Ради сестры он не поскупился бы сломать мне нос и отбить рёбра. А может даже убил бы. Хотя, Итэр всегда был достаточно спокойным.       Когда я познакомился с ним, благодаря Люмин, Итэр вежливо пригласил меня в свой дом, угостил, приготовленными самостоятельно, вкусными блюдами и даже не пожалел изысканного вина ради дорогого гостя. Откуда же он знал, что великодушно пустил на порог злобного демона, который позднее превратил жизнь его сестры в кромешный ад.       Какое-то время мы даже неплохо общались — ходили выпить пива, гуляли вечерами все вместе и играли в приставку. Он иногда подвозил меня на работу, если ему было по пути. А когда я словил пневмонию, Итэр нашёл хорошую клинику и позаботился о том, чтобы за мной ухаживали, как следует.       Всё было хорошо. До тех пор, пока я не напился однажды и в порыве злости не наговорил Люмин всяких гадостей, и не выгнал её из дома. Тогда Итэр поменял мнение обо мне. Он стал ко мне холоден и язвителен. Я чувствовал, что он еле сдерживался, чтобы не вломить мне. Да, Сяо, с того момента в мире прибавился ещё один человек, который ненавидел тебя.       Люмин заботилась обо мне, следила за моим питанием, стирала мою одежду, контролировала, вовремя ли я принимаю таблетки, которые мне прописал психотерапевт. Интересовалась, всё ли хорошо у меня на работе? Справляюсь ли я с нагрузкой? Спрашивала, какое у меня настроение? Беспокоилась, когда я говорил, что у меня что-то болит. И эта забота меня душила. Я не привык к такому. В последний раз обо мне беспокоились, когда мне исполнилось двадцать два. В тот день я попал в больницу, потому что сломал руку, навернувшись с лестницы.       В тот день произошло ещё кое-что. Кое-что ужасное, то, что сломало меня и превратило мою жизнь в бесконечный кошмар. Циклично повторяющиеся сны, заставляющие меня кричать по ночам и просыпаться в холодном поту, а потом вставать и выкуривать пачку сигарет за раз, запивая крепким эспрессо, — кошмар за кошмаром, каждую ночь на протяжении двух лет, убивали меня без остатка.       Больше я не отмечаю свой день рождения.       Хватит об этом. Я не хочу это вспоминать. Слишком больно.       — Тебе-то какое дело, Итэр, до моей-то жизни? Люмин уже нажаловалась? Прибежала, небось, в слезах, рассказала, какой Сяо мудак, как снова послал её куда подальше?       Чёрт, трясутся руки и дрожит голос. Неужели мне стыдно перед ним? Определённо. Когда-нибудь я попрошу у него прощения. И у Люмин, если раньше не сдохну.       — Нет, — равнодушно ответил Итэр.       Я обернулся и встретил его выразительный взгляд, нервно сглотнул и ощутил убийственно-давящую ауру, которая исходила от Итэра. Его внешне спокойный образ не внушал доверия. По спине пробежал холодок, и я опустил взгляд — не выдержал этого. А он продолжил:       — Она ничего мне не рассказала, но, судя по тому, что вернулась в стельку пьяная, тут и рассказывать нечего — вы опять поссорились, и ты снова сказал ей что-то такое, что заставило её страдать. Снова.       Итэр сжал ладони в бессильной ярости. Его дыхание участилось, тело натянулось, как струнка, и ещё немного — он сломает мне челюсть. Итэр, убийственно-злой Итэр, смахивающий на демона. Мне, однозначно, конец, потому что я заметил ещё одну деталь — кожа на костяшках его пальцев алела свежими ссадинами, как будто он только что отбивал об стену барабанный ритм. Наверное, представлял, как накрывает меня ударами и размазывает моё лицо по асфальту, протащив метров тридцать. Сяо, тебе бы книги писать с такой фантазией.       — Помнишь, я обещал тебе, что если ты ещё раз обидишь Люмин, я переломаю тебе кости.       Итэр сделал шаг вперёд, намереваясь схватить меня за грудки и хорошенько тряхнуть, а может, и не только тряхнуть, но и что-то сломать, однако, искоса глядя на Тарталью, который стоял позади меня и внимательно следил за ним, замедлил шаг и лишь усмехнулся, говоря:       — Да, хороший у тебя друг, верный. Боюсь, не позволит мне выпустить свою ярость наружу, да, Тарталья? — Итэр перевёл многозначительный взгляд за мою спину и издевательски произнёс: — А может, он «больше, чем друг»?       Я устало вздохнул. Нервное напряжение выбило из меня всё желание сопротивляться или что-то говорить. Я просто отвернулся от Итэра и закурил очередную сигарету, которая почему-то прикурилась раза с пятого.       Чёрт, что это со мной?       Я встряхнул головой, но накатившая усталость как будто придавила меня ещё сильнее. Я промахнулся локтём мимо стола, больно скользнув по краю, и цыкнул.       Твою мать, надо успокоиться, надо глубоко выдохнуть и постараться не слушать. Надо уйти в себя и позволить Тарталье разобраться с этим. Я не справлюсь. Точно сорвусь и начну говорить ужасные вещи, такие слова, которые Итэр сейчас не хотел бы услышать. Соберись, Сяо, соберись. Умоляю, не дай своему дерьму выплыть наружу. Ты же уважаешь Итэра, так сохрани же лицо! Хотя бы насколько это возможно в этом случае.       Он не должен узнать, почему ты стал таким. Он не должен узнать, что с тобой случилось, ему не нужны эти проблемы.       Тарталья, будто ощутив кожей моё состояние и взглянув на меня из своего временного укрытия, шагнул вперёд и оттолкнул Итэра от меня на пару шагов. Я обратил внимание на то, как он это сделал — сильно, но не слишком, будто опасаясь чего-то, и встал передо мной, закрыв Итэру обзор. Я почувствовал кожей, как он сейчас зол и как беспокойно подрагивают его пальцы.       — Завались, Итэр! — голос Тартальи звонко отозвался в ушах. Я с трудом подавил желание закрыть их руками и спрятаться под стол. Сука! Да что со мной такое?!       — Что ты несёшь? Не смей бросаться словами, за которые придётся ответить. Думаешь, я позволю тебе пороть чушь? Сейчас же извинись перед ним! — Тарталья, видимо, указал на меня, потому что краем глаза я заметил движение.       — Извиниться? За что? Я только и вижу, как ты ошиваешься вокруг него, крутишься, как волчок. Сява то, Сява сё. Может, ты и спишь с ним? Нет, ну а что? А вы неплохая парочка! Неудачник и показушник. Ты думаешь, я дурак?       — Завали свою пасть! — послышался звук удара кулака о лицо. Я обернулся, Итэр отшатнулся назад, держась за ушибленную скулу, на которой уже заалела ссадина.       — Тарт, не надо! — я подскочил со стула и оттащил друга, слегка подтолкнув в спину. — Прекрати, пожалуйста, пусть говорит, что хочет. Не вмешивайся, прошу.       Нет. Спаси меня, друг. Я очень хочу, чтобы ты меня сейчас спас, но я не хочу, чтобы ты пострадал из-за такого дерьма, как я. Хоть ты и не считаешь меня дерьмом и готов размазать любого, кто посмеет сказать в мою сторону что-то не то, я всё равно не достоин быть тебе другом. Ты слишком самоотверженно защищаешь меня, мою честь и нервную систему. Как мне тебе отплатить, брат? Я не способен даже на это.       — Не сдерживай меня, я хочу сломать ему хлеборезку, блядь! — Тарталья оттолкнул меня в сторону, но, похоже, немного не рассчитал, и я наткнулся поясницей на край стола.       — Больно, блядь! — прошипел я в полголоса, потирая ушибленное место, и бросился оттаскивать его от Итэра. Зная Тарталью, он точно что-нибудь ему сломал бы. — Тарт, успокойся, Тарт! Не сломай ему ничего. Чёрт! — я цыкнул, — Тарталья случайно задел меня локтём и попал в ребро, — и, наконец, с трудом отбросив друга подальше, прикрикнул на него: — Тарт! Прошу тебя, успокойся. Отойди! Отойди, пожалуйста!       Я почувствовал, как моё сердце тревожно забилось, как в последний раз, и больно кольнуло. Дышать стало невыносимо трудно, как будто что-то сдавило лёгкие, и я даже пошатнулся, схватившись за грудь и скомкав футболку в руке. В глазах стремительно потемнело.       Сяо, не падай в обморок. Только не падай в обморок. Ты опять забыл выпить свои таблетки, и теперь свалишься перед Итэром, хрипя и задыхаясь, как будто тебе воткнули нож в спину. Хотя, как будто это было в первый раз.       — Сява, ты в норме? — спросил Тарталья, поддержав меня за локоть. Я кивнул и сел обратно на стул, пытаясь отдышаться. Но смутное ощущение, что это ещё не конец, не покидало меня. Я схватился за пачку сигарет, но она выпала из рук, потому что они так тряслись, как будто у меня ломка. — Сява? Может, скорую? — беспокойно спросил Тарталья.       — Нет, — коротко ответил я. — Лучше ему вызови, — я бросил взгляд на Итэра. Он сидел на полу, опираясь на свои колени. Тарталья разбил ему нос, но, кажется, Итэру было всё равно. Он сидел, опустив голову, и что-то говорил. Я услышал лишь обрывки фраз, но то, что он сказал после, чуть повысив голос, заставило меня вздрогнуть и сглотнуть нервный ком, которым я чуть не поперхнулся.       — Ты бросил её, потому что хочешь сдохнуть в одиночестве? Я ведь всё правильно понял, да? Чтобы она не сошла с ума, когда обнаружит тебя в пустой квартире, захлебнувшегося собственной рвотой?       Я отвёл взгляд от Итэра, чтобы закурить, и застыл с сигаретой у лица, которая неловко упала на стол, нарушая возникшую тягучую тишину и произнёс с надломом, слегка ухмыляясь:       — Мне плевать, что ты там себе надумал, убирайся, — я снова ощутил в груди лёгкое покалывание, в глазах начало рябить, а пальцы, которыми я держал сигарету, нещадно трястись. Не сейчас, только не приступ.       — Думаешь, я не знаю, что за таблетки ты пьёшь? — Итэр поднялся на ноги и подошёл поближе. Кажется, он уже пришёл в себя. Его голос звучал уверенно и… спокойно? Скорее, успокаивающе. Ты всерьёз вздумал меня жалеть, Итэр? Тарталья дёрнулся, но больше не пытался ввязаться в драку, а просто молча стоял, опираясь поясницей о край стола. — Я врач, Сяо, и я разбираюсь в лекарствах. Неужели, ты думал, что я ничего не пойму? — он подошёл ещё ближе, и я ощутил запах его парфюма. Что это? Почему он мне так знаком? — Скажи, тебе плохо? Больно?       «Убирайся, Итэр. Убирайся, пока я ещё сдерживаюсь. Мне очень не хочется вспоминать, что это за запах. Мне слишком больно, ты прав. Но я никогда не скажу тебе об этом», — я сказал это сам себе, но часть фраз всё же вырвалась и обрушилась на Итэра, словно гнев небес. Я подскочил со стула и, глядя глаза-в-глаза, процедил:       — Убирайся! Пошёл вон отсюда! — я указал на дверь, но Итэр даже не шелохнулся, а я… почувствовал, как в голову ударила кипящая кровь и глаза налились красными прожилками. Всё, у меня сорвало вентель, «и я взорвался как аэс — это технический косяк, но разлетелся по сети, как электрический разряд».       Твою мать… где я это услышал…       Я загорелся, как фитиль, к которому поднесли спичку, и даже не успел толком осознать, что сделал, — перед глазами возникла красная пелена. Я толкнул Итэра в грудь и прорычал:       — Вон, пошёл вон! Не хочу тебя видеть! Не хочу видеть Люмин! Никого не хочу, никого! — я бросился на Итэра, схватил за грудки и пригвоздил его к стене, выкрикивая в лицо: — Вон, вон, вон! Убирайся! Не лезь в мою жизнь! Какое тебе дело, что со мной случилось! Что ты обо мне знаешь?!       — Сява, остынь! — Тарталья схватил меня за шкирку и оттащил назад, но я не отпустил Итэра, всё ещё держа его за грудки, и он был вынужден обхватить мои запястья, чтобы отцепить их, и чуть ли не навалился на меня, но его попытка удалась, — он освободился и отшатнулся ко входной двери, одёргивая одежду. — Сява? Сява, ты чего?       Это сказал Тарталья или Итэр? Я перестал различать их голоса… Я почувствовал, как в ушах загудело, а в глазах Итэров стало отчего-то двое… нет, трое, а пол стал каким-то мягким, и я начал проваливаться в него, как маршмеллоу в горячий шоколад. Я раньше очень любил маршмеллоу.       Любил, пока отец был ещё жив…       Он тихо шуршал на кухне, заваривая свой любимый зелёный чай с мятой, боясь меня разбудить лишним шумом, и напевал какую-то странную песенку. Отец напевал её каждый раз, когда был в хорошем настроении, а это было так редко (в большинстве случаев из-за меня), что услышав, как Чжун Ли мурчит себе её под нос, я, выходя из комнаты, замедлял шаг и тихонько слушал. Когда он замечал меня, то прекращал. Несмотря на то, что отец улыбался в такие минуты, когда он видел меня, мне казалось, что Чжун Ли грустил. Мне казалось, что за этой улыбкой он скрывал своё разочарование во мне, но никогда бы в этом не признался.       — Будешь горячий шоколад?       — Нет.       — А с маршмеллоу?       Я знал, что отец любил меня…       Я совсем не уважал своего старика. Хотя, когда он погиб, ему было немного за сорок…       Я был ужасным сыном, но, как говорил сам Чжун Ли, — заботливым братом. Стоило Цзинь Ли, — этому мелкому засранцу, — чихнуть, и я сразу бежал к аптечке и вываливал на кухонный стол все возможные лекарства от простуды. Отец всегда наблюдал за моей реакцией с улыбкой на лице, считая это забавным, но я видел в его глазах, — добрых, с морщинками в уголках, — одобрение.       Да, отец очень любил меня. А я даже не извинился за тот случай. А теперь его нет. И такой возможности не представится.       Блядство. Лучше бы я сдох. Просто сдохни, Сяо.       Я закрыл глаза. Я больше ничего не слышал. Я больше ничего не хотел… и желал только одного — провалиться под землю и больше никогда не вставать. Никогда.       И не слышать, как чей-то безразличный мужской голос, по ту сторону телефонной линии, сообщает мне о том, что мои отец и брат больше никогда не вернутся домой.       Я хотел просто умереть.