Глава 4. Всё в прошлом, Сяо

      «Бзь-бзь… дилинь-дилинь… Бзь-бзь… дилинь-дилинь…»       Меня разбудил отдалённый звук, напоминающий телефонный звонок, но я плохо его расслышал. В ушах всё ещё стоял гул, который отдавался в голове, отскакивая от стенок черепной коробки, как железный шарик, и бил по вискам.       Где я? В больнице? Определённо. Открыв глаза, первое, что я увидел — ровные стены, покрашенные в светло-голубой цвет, заправленный свежим постельным бельём, мягкий матрац на низкой деревянной кровати с бортиками и небольшая белая платиковая тумбочка с выдвижными ящичками. На верхней полке лежал мой старенький, потрепанный жизнью, айфон. На потрескавшемся экране я разглядел только имя: Аякс. Так это он мне звонил? Я приподнялся на локтях и потянулся к тумбочке, чтобы взять телефон, и, приложив его к уху, предварительно потянул значок вызова, хрипло бросив:       — «Ты разбудил меня», — я не узнал свой голос. Когда я успел его сорвать? Немного прочистив горло, — это мне не помогло, — я упал обратно на подушку и всё таким же осипшим голосом спросил: — «Что случилось, почему я попал в больницу?»       — «У тебя произошёл нервный срыв. Ты что-нибудь помнишь?» — спросил Тарталья.       — «Нет».       — «Я уже у больницы. Сейчас приду», — он отключился.       Я даже не попытался вспомнить, что произошло после того, как перед глазами померкло. Наверное, что-то не очень хорошее, раз я лежал в пропахшей кварцевой лампой палате интенсивной терапии. И если мне вкололи успокоительное или что-то покрепче, тревожить память не стоило — вскипела бы кора головного мозга и пошёл пар из ушей. Шутишь, Сяо? Может, идёшь на поправку? Нет, скорее окунаешься в бездну, отчаянно барахтаясь и прося помощи. Но кто поможет тебе?       Я хорошо помнил, как выглядела больничная палата, потому что находился здесь не в первый, и даже не во второй раз. Я уже сбился со счета.       Я протянул руки к голове и потрогал свои волосы — они были на месте. Значит, не все так плохо, хотя бы не срезал их под единичку кухонными ножницами, как однажды случилось. Но мне не хотелось об этом вспоминать. Я тяжело вздохнул и осмотрел свои руки — в мелких царапинах от ногтей, в лиловых синяках, как будто кто-то крепко меня держал, но я вырывался. Не удивлюсь, если это так. Исколотые вены на обеих руках — пытались ввести успокоительное (?), — сопротивлялся. Не помню, ну, и чёрт с ним. Всё равно это уже прошло. Я очнулся, а значит у них получилось (а лучше бы нет).       Я сел в постели, но удалось далеко не с первого раза. Вставать не решился — знал, что не удержусь и развалюсь, как сгнивший скелет, — по косточкам. На тумбочке стоял кувшин с прохладной водой и пластиковый стакан. Как раз кстати — во рту была засуха, как в Сахаре. Потянувшись за мягким стаканчиком, я ощутил покалывание в груди и замер, но оно так и не прошло. Пришлось просидеть с протянутой рукой секунд тридцать, чтобы осознать, что мне показалось. Наконец, осушив кувшин до последней капли, я расслабился. Внутри разлилась приятная прохлада, а в голове прояснилось. Я прикрыл глаза, вспоминая, как одним жарким летним днём я и отец забирали Цзинь Ли из школы.       Месяц май. В это время начинались выпускные экзамены, поэтому Цзинь Ли часто задерживался в школе после обеда. В тот день мы забрали его после четырёх. Хоть день и клонился к вечеру, стояла испепеляющая жара, такая, что плавились мозги в черепной коробке. То лето выдалось особенно жарким и невыносимо влажным, а я очень плохо переносил жару, и отец нечасто брал меня с собой куда-либо. А вот Цзинь Ли любил такую погоду. Иногда мне казалось, что он вылез не из матушки, а прямо из пролома в земной коре — ровно оттуда, где протекала магма. Однозначно, демон. В эту дичайшую жару он извращался так, что меня передёргивало: мог залпом выпить горячий чай или кофе, при этом и бровью не водил, а когда я смотрел на него в такие моменты, он тихонько хихикал, наблюдая, как я обливаюсь потом от одного только вида клубящегося пара над его чашкой.       Мне едва ли хотелось куда-то ехать в тот день. Уже с утра я изнывал от тошноты и головной боли — скакнуло давление. И хотя отец, ещё когда мне было двенадцать, установил в моей комнате кондиционер, я всё равно сдыхал каждое лето, целыми днями валяясь на полу в поисках прохлады. Мне всё время казалось, как будто подо мной раскалившаяся сковорода. Мне всегда было жарко. Со временем мой организм перестроился, и я стал легче переносить жару, но всё равно никогда её не любил.       Я лежал на мягком заднем сиденье рабочей машины отца и тихонько постанывал, ожидая, когда же придёт Цзинь Ли. Хотелось скорее убраться оттуда. Чжун Ли периодически оборачивался, проверяя, не пошла ли у меня носом кровь, не поднялось ли давление, и постоянно спрашивал, не тошнит ли меня, потому что если бы меня затошнило, он сразу втопил бы педаль газа в пол и поехал в больницу. Отец сильно волновался обо мне в такие жаркие дни, потому что однажды, в семнадцатилетнем возрасте, я упал в обморок прямо в машине и заставил его испугаться до чёртиков. С тех самых пор он редко брал меня с собой летом. Но этот день был особенным, так как Цзинь Ли сдал свой первый экзамен на «отлично», и мы должны были это отпразновать.       Я случайно задремал, и когда хлопнула дверь, испуганно вздрогнул. Разлепив глаза, я выглянул в окно и понял, что мы уже приехали в то самое кафе, в котором собирались поужинать. Я, видимо, проспал всю дорогу. Цзинь Ли уже выпрыгнул из машины, когда я только проснулся, и сразу побежал в кафе, а отец терпеливо ждал, пока я не приду в себя, и всё время наблюдал за мной.       — Сяо Ли, ты в норме? Хорошо себя чувствуешь? — спросил Чжун Ли.       — Да, в порядке, только немного подташнивает.       — Может, лучше домой? Слишком жарко для тебя. Закажем что-нибудь на дом?       — Нет, — я вышел из машины и, заглянув в боковое зеркало, поправил торчащие пряди, но они не слушались, поэтому я просто забил, оставив их так, как есть. — Я не хочу портить брату хороший день. Пойду к Цзинь Ли, проконтролирую, чтобы не заказал опять какую-нибудь дрянь.       — Сяо Ли, не говори так о брате, у него не такой плохой вкус.       — Я и не говорил, что плохой. Он просто всегда заказывает то, что я не люблю, как назло, так что не удивлюсь, если в заказе появятся какие-нибудь «луковые кольца», так что надо остановить его, пока этого не случилось, — отец мягко улыбнулся на мои слова и покачал головой, а после с заботой сказал:       — Сяо Ли, если тебе станет нехорошо, сразу скажи мне об этом, договорились?       — Обязательно. Поставь машину в тенёк, пожалуйста, хорошо?       — Конечно, не беспокойся об этом.       — Что ты будешь?       — Мне как всегда.       Это его «как всегда» выражалось в зелёном чае с мятой и сладких маффинах, присыпанных сахарной пудрой. Отец никогда не изменял своим вкусам. Он любил сладкое и мяту. Помню это, как вчера, будто тех кошмарных пяти лет и не было.       Я незаметно скомкал в ладонях край тонкой хлопковой футболки. Ногти так сильно отрасли, что больно врезались в кожу, оставляя красноватые следы. Когда я в последний раз за собой ухаживал? Да, это было давно.       Я открыл глаза и понял, что сидел на полу, забившись в угол больничной палаты, прижав колени к груди, и даже не помнил, как оказался там. Видимо, так задумался, что незаметно сполз. Больничная дверь распахнулась, и внутрь «заплыл» Тарталья, мурча себе под нос какую-то песню о любви. Мартовский кот, ей богу. Он вырвал меня из воспоминаний, и мне пришлось задрать голову, чтобы взглянуть на него. В шее что-то хрустнуло, и я цыкнул.       — Эй, ты чего там расселся? Вставай, я принёс пожрать и пару побрякушек, чтоб ты не скучал.       — Мне жарко, — ответил я, потирая то место, откуда послышался звук хрустнувших позвонков.       — Лови! — Тарталья бросил мне бутылку минеральной воды. Она была ледяная, и по руке мгновенно распространился приятный холодок. — Всё, как ты любишь.       — Уговорил, — я откупорил крышку и сделал пару жадных глотков. Горло обволокла прохладная свежесть, и я облегчённо вздохнул. — Ты всегда знаешь, что мне нужно.       — Ещё бы я не знал, мы с тобой с детства вместе. Я тебя, как зачитанную до дыр книгу, знаю наизусть, мать твою. Вставай уже, хватить там сидеть.       Я послушно встал и нетвёрдым шагом добрался до мягкой кровати, и, опираясь на тумбочку, сел на неё. Тарталья бросил мне какой-то свёрток и пояснил:       — Там какие-то вещи. Кажется, спортивки и футболка, предметы гигиены, книжка, журнал, скетчбук и ручки. Это тебе Люмин просила передать.       — Что? — я выронил свёрток. Сердце опять закололо, и я машинально прижал ладонь к груди. — Как… она что приходила? Подожди, как она узнала?!       — Нет, она не приходила, просто набрала мне утром и попросила забрать твои вещи, но сказала, что обязательно зайдёт позже, как освободится.       — Зачем? — не веря своих ушам, спросил я.       — Как это зачем, чтобы навестить тебя, конечно!       — Нет, зачем ты сказал ей, что я в больнице? Зачем?!       — Ну-у-у, — задумчиво протянул он, — не совсем я, конечно, но мне очень хотелось это сделать. Это Итэр сказал.       — Итэр?!       — Да, он же и скорую вызвал, он же — определил тебя в эту палату и приставил самых лучших сестричек. К слову, он ещё и твой лечащий врач.       — Блядь, — всё, что я смог из себя выдавить. Я обхватил голову руками, зарывшись пальцами в тёмно-бирюзовые пряди, и сорвавшимся голосом добавил: — Скажи, что я сплю.       — Ты спишь. Полегчало? — ухмыльнулся Тарталья. Вот же хитрый лис, не удивлюсь, если он сам это подстроил. Ну, или это была неудачная шутка, чтобы меня позлить, и по его улыбающимся глазам я понял, что был прав.       — Это была плохая шутка, Тарт. У меня чуть сердце не остановилось, — сказал я, выдыхая и глядя в его бесстыжие зенки.       Тарталья держался изо всех сил, чтобы не прыснуть смехом, глядя на моё хмурое выражение лица, но он провалился. Этот рыжий засранец, чуть ли не задыхаясь, скрючился, как вопросительный знак, и расхохотался, держась за живот.       — Сука! Я тебя сейчас в окно выброшу, хватит ржать, обоссышься! — я бросил в него подушку, но он даже не уклонился, продолжая сдыхать со смеху и судорожно хватать ртом воздух, чтобы не задохнуться, и сполз по стене. — Блядь, иди сюда, я тебя сейчас придушу, скотина! — ко мне, кажется, вернулись силы, иначе я не мог объяснить то, с каким чувством униженного достоинства я схватил подушку и начал лупить это рыжее чудовище, приговаривая: — Я тебя в цирк сдам, клоун, понял меня? И как. Ты. Умудряешься. Делать. Такое. Серьёзное. Лицо, — я говорил чётко и с расстановкой, на каждое слово обрушивая на него удар подушки.       — Тц, — и вдруг почувствовал укол в сердце, неожиданно слишком сильный. Я упал на колени, оперевшись о стенку.       — Сява?! Что с тобой? — Тарталья мгновенно принял серьёзный вид и подхватил меня под руки, опасаясь, что я упаду в обморок. Но, к счастью, этого не случилось.       — Ничего, просто сердце кольнуло, — я похлопал его по спине и, опираясь на его крепкие плечи, потихоньку встал. — Ты меня своими шутками так в могилу сведёшь.       — Давай-ка в постель, ещё не хватало, чтоб ты удар схватил, — он проводил меня до кровати, поддерживая под локоть, и помог прилечь. Я благодарно кивнул. — Я позову врача, полежи пока.       — Тарт, не надо. Мне уже лучше. Если мой врач, действительно, Итэр, то я не очень-то хочу сейчас с ним видеться. Давай отставим этот момент на потом.       — Прости, Сява, это была не очень удачная шутка. Из всего, что я сказал, правда только то, что он вызвал скорую и рассказал всё сестре. Ну, а Люмин передала тебе вещи и другие штуки. Возможно, ты здесь надолго. К слову, Люмин ещё прибралась в твоей квартире и выкинула мусор, который ты накопил. Теперь там хотя бы чисто и пахнет приятней. Тебе стоило бы сказать ей «спасибо».       — Я не смогу смотреть ей в глаза после всего, что наговорил. Лучше нам с ней не видеться вовсе.       — Да брось, она давно тебя простила и зла не держит. Тебе не нужно об этом беспокоиться, ладно?       — Откуда ты знаешь?       — Потому что я говорил с ней, и она сама сказала об этом. Вряд ли Люмин соврала.       — Та-а-рт, — протянул я и хлопнул себя по лбу, захныкав, как пятилетнее дитя. — Ну, за что ты так со мной? Ты же мой лучший друг?       — Вот именно! Кто ещё, как не лучший друг, будет налаживать твою жизнь?       — О чём ты с ней говорил? — серьёзным тоном спросил я. — Надеюсь ты не рассказал ей о том, что… — он перебил меня:       — Не волнуйся, ничего лишнего мы не обсуждали. Если ты захочешь ей что-то рассказать — расскажешь. Я только намекнул ей, что с тобой кое-что случилось пять лет назад.       — Зачем… зачем ты сказал ей об этом?!..       — Слушай, хватит уже себя винить в том, что случилось, ладно? Это было пять лет назад. Твой старик уже отвесил бы тебе подзатыльник, если узнал, как ты жил все эти годы после его смерти. И то, что ты не успел перед ним извиниться, не означает, что надо ставить на своей жизни жирный крест, ясно? Если ты не придёшь в себя, я из тебя всю дурь кулаками выбью. А кулак у меня тяжёлый, ты знаешь. Я уже пять лет с промежутками в несколько месяцев няньчусь с тобой, чтобы привести тебя в чувства и вытянуть из этого состояния. Прояви хоть каплю сочувствия, ты, унылое гавно! — Тарталья легонько хлопнул меня по плечу. Он сказал последнюю фразу, не думая меня обидеть или упрекнуть в чём-то, но моё душевное равновесие сейчас было не стабильно и держалось на соплях, которые я бездумно размазал по своему лицу, и прошептал:       — Прости…       — Что? — Тарталья вскинул брови и, кажется, пожалел о том, что сказал. Он поспешил оправдаться: — Я не имел ввиду ничего такого, Сява!       — Прости меня, пожалуйста, Тарт, — я закрыл лицо руками. Наверное, сейчас моё выражение лица невозможно было описать словами, а иначе, зачем мне его прятать? Я отвернулся, чтобы он не увидел, как жалко я сейчас выглядел.       — Ты… ты… чего это? Успокойся! Зачем плакать-то? Не надо, брат, это не твоя вина! — он мягко коснулся моего плеча, будто боялся, что я рассыплюсь. И я рассыпался.       Уткнувшись в подушку, я зарыдал. В голос. Впервые в жизни я так кричал.       Воспоминания нахлынули, как цунами, снося все воздвигнутые мною преграды и разбивая их о скалы несбывшихся надежд и невысказанных слов. Я бился в истерике, сминая края подушки. Несмотря на все уговоры Тартальи, я никак не мог успокоиться, и тогда он просто развернул меня к себе и прижал, как хрустальную вазу, которую боялся разбить. На мои крики сбежался весь медперсонал, но Тарталья их просто выгнал. Не помню, что он такого сказал, но обеспокоенные медсёстры тут же выветрились, а в палате возникла удушающая тишина. Мой голос сорвался в хрип, а потом и вовсе пропал. Сердце больно кольнуло, и я сжался в руках Тартальи, тихонько вскрикнув. Моё тело расслабилось.       — Сява?.. Сява?! — Тарталья взглянул на меня, а я на него, но его образ начал исчезать из поля моего зрения. Вскоре он полностью растворился, как сахар в горячем чае.       «Тук-тук. Тук-тук. Тук…»       Прости, Тарталья. Я прошу тебя меня простить. Мне бы очень хотелось сказать то же самое своему отцу, если бы он был жив. Я повторял имя отца и брата, произнося по слогам, а моё слабое, едва трепещущее сердечко, снова больно кольнуло и немного замедлило ритм.       — Чжун Ли… Цзинь Ли… простите меня…       «Тук-тук, тук… Тук-тук, тук… Тук…»       С моих губ сорвалось беззвучное «прости, отец», и в тот же миг оборвалось моё сердце.