Часть 5

Когда она утром открыла глаза, первые пару секунд просто старалась прийти в себя, ощущая, как остатки сна цепляются за сознание липкой паутиной. Мышцы болели так, будто девушка снова решила вернуться на пробежку, а поясница напоминала о чертовски жаркой ночи, проведённой в безумном танце и давно сдерживаемом желания… В воздухе ещё витал запах их страсти. Комната, залитая мягким предрассветным сумраком, хранила тишину, нарушаемую лишь их синхронным дыханием. Резко открыв глаза, Гермиона села, свесив ноги вниз и не обращая внимания на скатившееся с её обнажённого тела шёлковое одеяло, расшитое приглушёнными серебряными нитями. Утренний свет, пробивавшийся сквозь тяжёлые портьеры из плотного бархата, лежал на полу золотистыми полосами, в которых танцевала пыль. Тёплая, крупная рука сразу легла на её бедро, а холодный перстень на пальце, с вырезанным фамильным гербом, безмолвно говорил о том, кому она принадлежала душой и телом. Расслабившись под этим властным, но бережным прикосновением, девушка повернула голову в сторону блондина, чьи светлые, почти платиновые волосы были растрёпаны на подушке из тёмного шёлка. — Пять утра, ложись спать… — его голос прозвучал хрипло ото сна. Из-за лёгкой тени усталости он все еще держал глаза закрытыми и открывать их явно не собирался — достаточно было того, что мужчина взглянул на часы на стене, стрелки которых светились в полумраке призрачным бирюзовым светом. — Ты видел цифры без очков? — улыбнулась она невесомо провела ладонью по его скуле. — Не до такой степени всё плохо, у меня ещё остались остатки былой славы… — Он больше бурчал, чем отвечал на её вопрос, голос был низким, сонным, и от этого ещё более томным. — Давай ещё поспим, и как проснёмся, я отвечу на всё, что ты хочешь? Пожалуйста, Грейнджер. Усмехнувшись этому старому, почти забытому обращению, шатенка устроилась рядом с ним, погрузив лицо в тепло его шеи, положила голову на его грудь и, ощутив на своём теле такие долгожданные, сильные руки, полностью расслабилась. Она не могла поверить в то, что это происходит на самом деле, она так давно, так безнадёжно и тайно его любила… Вера в то, что судьба или сама магия позволят им быть вместе, даст хотя бы небольшой шанс, в данную секунду таяла на глазах, уступая место ошеломляющей, оглушительной реальности. Потому что вот он. Жив. Дышит. Почти здоровый, хоть и исхудавший, с новой резкостью в чертах лица, лежит рядом с ней в её постели. Его сердце бьётся ровно под её щекой, отмеряя драгоценные удары времени, которое теперь принадлежало им. — Ты очень много думаешь… Я почти слышу, как скрипят шестерёнки в этой гениальной голове. Подняв голову, она увидела, что Драко всё-таки приоткрыл глаза и смотрел на её макушку сквозь полуопущенные ресницы. Он был невероятно, болезненно красив, даже несмотря на визуальные изменения в виде легких морщинок у глаз и суровых складок на лбу, которые появились из-за Азкабана… Но в его взгляде теперь не было ледяной насмешки, лишь глубокая, спокойная усталость и какое-то новое, незнакомое тепло, растапливающее остатки её сомнений. — Прости. — Ты не должна извиняться… — Зевнув, он перелёг чуть удобнее, и его рука скользнула по её спине, прижимая ближе. Он помог Гермионе устроиться, тоже не желая терять этот хрупкий, восхитительный контакт. — Раз уж ты решила проснуться в этот нечеловеческий час, пошли в душ. Я очень хочу как можно скорее открыть твой подарок. И у меня к тебе тоже очень много вопросов, мисс «Дж.» Поцеловав кончик её носа, он встал с кровати, и её взгляд невольно скользнул по его телу — высокому, подтянутому, бледному, с новыми шрамами и следами былого изящества, которое не смогла убить тюрьма. Он, не стесняясь наготы, направился в сторону ванной комнаты, его силуэт вырисовывался на фоне полос утреннего света. Повернувшись прямо у двери, мужчина совершенно не обращая внимания на её изучающий, слегка смущённый взгляд, приподнял бровь. — Тебе нужно отдельное приглашение? Или ты ждёшь, пока я прочту тебе сонет? Громко засмеявшись, девушка чуть нервно одёрнула одеяло и стала медленно подходить к блондину, краснея, как первокурсница на первом свидании. Её тело помнило каждое его прикосновение, и эта память заставляла бежать кровь быстрее, наполняя щёки румянцем. — Я смущаюсь… — Сказать это было так же сложно, как и написать ему самое первое письмо, которое положило начало этой безумной переписке. — Я заметил. Это очаровательно. — Закинув её себе на плечо, как мешок с мукой, он игриво шлёпнул её по попе и, поставив в просторную душевую кабину из тёмного мрамора, отрегулировал воду. Затем начал помогать ей мыться с почти ритуальной медлительностью. Миллиметр за миллиметром, смывая следы ночи, его пальцы скользили по её коже, оставляя за собой не воду, а мурашки. Пока их губы не слились в новом, жгучем поцелуе под струями почти горячей воды, а магия вокруг них, казалось, замерла, заворожённая их соединением, образовав в воздухе мелкую, переливающуюся влажную дымку. Спустя время, когда они стояли у небольшого кухонного острова в её уютной, солнечной кухне, нарезая хлеб и сыр, Драко непроизвольно прижимался к ней боком чуть ближе, как будто искал точку опоры. Они были как два влюбленных подростка, которых наконец выпустили из клетки общественных ожиданий, и теперь они не отлипали друг от друга ни на минуту, боясь, что это сновидение развеется. Солнечные лучи играли на медных кастрюльках и пучках сушеных трав, висящих у окна. — Ты пропала после Рождества… это из-за того, что я отправил? Я могу спросить, что случилось? — его голос прозвучал тихо, осторожно, будто он касался хрупкого стекла. Она не отвечала какое-то время, и выражение её лица не менялось, но он видел, как потускнели её яркие, карие глаза. Казалось, Малфой неосторожно ступил на запретную территорию. И когда они сели за стол из светлого дерева, и он сразу хотел извиниться, отозвать вопрос, перевести разговор на другую, безопасную тему, Гермиона посмотрела на него прямо, собрав всю свою храбрость, за которую он всегда её ценил. — У меня умер отец. Сердечный приступ. Мир вокруг будто перестал существовать. Та хрупкая идиллия, которую оба ощущали с момента пробуждения, утекала сквозь пальцы, уступая место старой, знакомой боли. Воздух на кухне стал тяжелее, наполненный невысказанным горем. — Прости. Я не хотел… — Не стоит. Я… не скажу, что я полностью оправилась, но твои письма, твоя поддержка… ты правда помог мне больше, чем думаешь. — Сделав глоток крепкого, почти чёрного чая, она перевела внимание на недоеденный сэндвич, чтобы не видеть сочувствия в его глазах. — Я читала всё, что ты писал, каждую строчку, иногда по сто раз. Но сама не могла сесть, взять перо и сделать это в ответ. Рука не поднималась. Прости, что оставила тебя одного в тот момент, там, в этом... Я не была сильной. Она не успела договорить, потому что отвлеклась на его руку, которая мягко, но настойчиво легла поверх её, и большой палец начал нежно, гипнотически поглаживать костяшки её миниатюрных пальцев. — Мне очень жаль, что тебе пришлось через это пройти в одиночку, — его голос был глухим, полным искреннего сожаления, которое она раньше никогда от него не слышала. Слёзы, горькие и солёные, полились из её глаз сами собой, против её воли, и всё, что могла сделать Гермиона, — это просто кивать, сжимая его руку. Раз, два, три — и так до тех пор, пока он не встал со стула, не подошёл к ней, не притянул к себе и крепко, почти до боли, не обнял, пряча её лицо у себя на груди. Мерлин, она была такой маленькой рядом с ним. В его объятиях она чувствовала себя одновременно хрупкой и невероятно защищённой. — Теперь ты… — Подняв на него заплаканные глаза, Грейнджер посмотрела с еле заметной, дрожащей улыбкой. — Почему ты решил прийти, когда всё узнал? Ты ведь ясно сказал у бара, что Гермиона Грейнджер никогда не будет твоим другом… — Потому что я упрямый, надменный идиот, который долгое время верил, что любовь — это просто слова, красивые жесты в обществе, а не действия. Не письма в темноте. Не поддержка, когда ты внизу. Не эта… безрассудная вера в кого-то. А ты доказала мне обратное. Своим упорством. Своими тепловыми шарами, которые были единственным светом в моей камере. И когда я всё понял, когда до меня наконец дошло… — Видя, как её лицо начало меняться, в глазах вспыхнула надежда, он переместил ладони, охватил её скулы, влажные от слёз, и, притянув к себе, поцеловал. Медленно, глубоко, как клятву. — Я пришёл не из-за того, что Гермиона Грейнджер — это таинственная «Дж.», а потому, что всё это время «Дж.» была тобой. Ты мой ангел-хранитель, мой проклятый грёбаный талисман, и я знаю всё, что ты любишь, я знаю твой смех по строчкам, твой голос по интонации писем, и я не хочу, чтобы это всё исчезало из моей жизни. Нам, конечно, через многое придётся пройти, общество, моя мать, твои друзья… но я, чёрт возьми, влюблён в тебя, Гермиона. Не в «Дж.». В тебя. И мне глубоко плевать на всё остальное. — Открой, пожалуйста, подарок, — выдохнула она, её голос дрогнул, наполненный нервным ожиданием. Удивлённо посмотрев на неё и не выпуская её лица из своих рук, он взглянул на висевший на спинке стула его собственный, пиджак из тонкой шерсти. — Сейчас? Ты уверена? Она просто кивнула, отступив назад, и начала нервно заламывать пальцы, наблюдая за каждым его движением. Шаг за шагом он оказался у стула, раскрыл полы пиджака и достал оттуда ту самую, аккуратную зелёную коробочку, обёрнутую серебристой лентой. Посмотрев на девушку, ища в её глазах подтверждение, он начал развязывать аккуратный бант, и в последнюю секунду, прежде чем открыть крышку, снова взглянул на неё, и в её глазах мелькнула тень прежней неуверенности, страха что он разочаруется. — Сделаешь это со мной? — Я всегда с тобой, — прошептала она, но так и не сдвинулась с места, желая, чтобы он сам, без её помощи, открыл небольшую крышечку. Это был его момент. Медленно, будто отодвигая тяжёлую каменную дверь, он открыл коробочку, и на секунду прикрыл глаза, и, казалось, перестал дышать. Он так давно не получал подарков, настоящих, не из чувства долга, а из… любви. И ему почему-то казалось, что Гермиона не могла, не стала бы дарить ему что-то для галочки, что-то простое и бездушное. И почувствовав знакомые, покалывающие, почти болезненные ощущения магии на кончиках пальцев открыл глаза и откинул бархатную крышку в сторону. Не веря своим глазам, он посмотрел на Гермиону, которая уже вовсю плакала, прикрывая рот и нос ладонями, чтобы не отвлекать его всхлипами, но её плечи предательски вздрагивали. Сам не заметив, как по его собственным щекам покатились редкие, горячие слёзы, он снова перевёл взгляд на небольшой полупрозрачный предмет, паривший над деревянной подставкой. Слова потерялись где-то глубоко в душе, сдавленной комом, и всё, что он мог сделать, — это дышать, чувствуя, как по его жилам разливается тепло, идущее от этого маленького чуда. Он оказался прав. Грейнджер не могла просто купить ему запонки или галстук и подарить их в красивой упаковке. Нет, эта невыносимая женщина сведёт его с ума, уже свела — ведь именно из-за этого она, через боль и потерю, добивалась его досрочного освобождения, чтобы собственноручно закопать его… в счастье. — Тебе не нравится? — тихо, почти неслышно спросила она, и в её голосе прозвучала затаённая тревога. Не отвечая, он осторожно, как драгоценность, достал подарок — крошечный, идеальной сферической формы тепловой шар, внутри которого клубился золотистый туман, словно пойманный солнечный свет, — и поставил его на кухонный остров. Затем подошёл к девушке, крепко, безоговорочно обняв, пряча лицо в её волосах. Мужчина не скрывал своих слёз, не пытался сделать вид, что это просто соринка в глазу. Драко Малфой не привык к такой открытой сентиментальности, но то, что произошло сейчас, выходило за пределы его понимания, за грани всех условностей. — Мне очень нравится, — прошептал он, его губы дрожали, касаясь её виска. Он осыпал её лицо поцелуями — в слёзы, в родинку у глаза, в уголки губ. — Это… самое безумное… Но как? Как ты это…? — Я очень много тренировалась. Потратила кучу времени и почти весь свой запас дементийской пыли. Сложнее всего было сохранить стабильность формы при таком миниатюрном размере… Должно хватить лет на десять, пока не иссякнет заряд… Ну, я так думаю, — она говорила быстро, технично, пытаясь спрятаться за привычные для неё рассуждения о магии. Но он не дал ей закончить. Подхватив её на руки, он закружил девушку по кухне, смеясь сквозь слёзы, смеясь так свободно и громко, как не смеялся, кажется, никогда. Это был самый лучший подарок. Самый памятный и самый важный в его жизни. Не из-за сложности заклинания, а из-за того, что он означал. На кухонном острове, не обращая никакого внимания на уже смеющихся и целующихся возлюбленных, стоял тепловой шар. Он был очень маленьким по сравнению с теми, что Гермиона отправляла ему в Азкабан, но грел не просто тело, а душу, намного сильнее любого заклинания. Ведь это был уже не просто источник тепла в каменной холодной клетке — он стал для них живым символом, проводником из их тёмного, запутанного прошлого в долгое, сложное, но теперь возможное будущее. — Я люблю тебя, Гермиона Грейнджер, — сказал он, поставив её на пол и глядя прямо в её сияющие глаза, полные слез и нежности. — И, кажется, я зависим. Прильнув на мгновение к его губам, вкус которых смешался со вкусом соли и чая, она уперлась лбом в его и тихо прошептала, так что услышал только он: — Ты даже представить себе не можешь, как давно и безнадёжно я тебя люблю, Драко Малфой… — Расскажешь? Я хочу знать каждую секунду. Лёгкая, счастливая, по-настоящему беззаботная улыбка коснулась её лица, едва загорелого от июньского солнца, освещая её изнутри, разглаживая следы прошлых тревог. — Обязательно. У нас впереди ещё очень много времени. Я отвечу на все твои вопросы. Кто бы мог подумать, что её искренняя, отчаянная попытка помочь человеку, которого Гермиона любила уже несколько лет, скрывая это ото всех близких и друзей, принесёт ей такой подарок? Она уж точно даже мысли такой допустить не могла, когда дрожащей рукой подписывала первое письмо инициалом «Дж.». Но магия, как оказалось, иногда работает не через палочки и сложные зелья, а через простые вещи: чернила на пергаменте, тепло в ладонях и смелость дать шанс, когда весь мир говорит «нет». И теперь этот шанс, тёплый и живой, пульсировал между ними в тишине солнечной кухни, обещая новое начало.

***

Самой лучшей женщине на свете. Дорогая моя жена! Мне нравится наша традиция — любить друг друга сквозь годы, несмотря ни на что. Да, читая это письмо, ты, наверное, закатила глаза. Но что поделать, твой муж ненавидит эти ужасные командировки и чертовски скучает по тебе (не говори моей матери, что я написал слово «чертовски»). В нашем доме как-то слишком тихо без тебя. Слышно, как за окном кто-то смеётся, и почему-то именно это напомнило мне, как ты напеваешь, готовя завтрак. Рыжий монстр сыт. Я тоже. Не спрашивай, что мы ели. Всё хорошо, если не считать, что он снова пытался стащить кусок с моей тарелки. Ничего не меняется. Шар до сих пор греет. Знаю, ты уехала буквально сегодня утром, но это не значит, что в наших письмах я перестану это писать. Его тепло напоминает мне о твоих руках. За окном сегодня шестнадцатое сентября. Воздух пахнет уже почти твоим днем рождения, и я готовлю невероятный сюрприз. Надеюсь, он тебе понравится. Я даже немного нервничаю. P.S.: Знала бы ты, как было сложно найти эти чертовы перо и бумагу, которые делают этот отвратительный печатный шрифт. Я чуть не испачкал чернилами весь стол. P.P.S.: Рыжий монстр не дает нормально писать письмо, он снова виляет перед моим лицом задом. Кажется, он требует, чтобы я передал, что Живоглот тоже скучает. Ну, или чтобы его погладили. Я люблю тебя. Знаю, что повторяю это часто, но ты и вправду самая лучшая женщина на планете. Очень хочу тебя поцеловать. Не представляю, как смогу уснуть без твоих ужасных, но таких любимых волос. Твой муж, Драко.