II

      Осень. Вот уже несколько месяцев идёт война. Немцы молниеносно проходят по Белоруссии, Украине… Брест, Минск, Киев, Смоленск… Немцы не щадили никого, убивали города и сжигали деревни с неслыханной жестокостью, оставляя за собой только вызженную чёрную землю. Большая машина по уничтожению всего живого стремительно перемещалась к востоку. С севера наступали финны, они закрывали дороги на север, в Мурманск и Выборг, а с юга немцы захватили трассу и железную дорогу, Гатчину, Любань, Тосно, Назию, у них получилось выйти к берегам Ладожского озера. Ленинград оказался отрезанным от Большой земли.       Лето покинуло Ленинград, начался сентябрь, а вместе с ним и первые похолодания, дождики и тяжёлое, давящее на плечи небо северного края. Многие жители города были лишены света, а после и отопления и горячей воды. Люди сидели при свечах, у керосиновых ламп, укутавшись в одеяла. Несмотря на это в Ленинграде был прирост: мигранты, прибывшие из западных республик, Прибалтики и соседних областей, чтобы выжить, убежать от страшной войны. Вова видел, как по улицам ездят извозчики, они везли за собой старые деревянные скрипящие тележки, наполненные сеном, которым они прикармливали своих лошадей. А в тележках сидят женщины и дети, так же укутанные в рваные тряпки. Чёрные, грязные, их лица были вымызаны смолой… Детишек, что остались сиротами — в детские приюты, а взрослых..?       В доме Вовы было так же прохладно и темно. Сеня и мама сидели на кухне, завернувшись в одеяла в попытках согреться. Смотрели в окно, на выцветший город и слушали по радио медленные ритмичные звуки метронома.       В прихожей медленно со скрипом открывается входная дверь, со школы возвращается Вова. — Мама, Сеня! Я дома!       Мать покинула кухню, вышла к нему. Вова, весь запыхавшийся, быстро раздевался, повесил на гвоздь свой берет и ветровку. — Привет, Вова. Что нового?       В коридоре по прежнему тихонько тикают часы. С кухни доносилось эхо метронома. Звук вырывался и ударялся о стены, о потолок и рекошетил отлетал в пол, в стены, словно стрела, выпущенная из арбалета. — Я… зашёл сегодня… После школы к тёте Маше… И к дяде Толе… — и вскрикнул тревожно — сказали, что склады горят!       От услышанного у матери округлились глаза. — С-склады..?       Вова взглянул и коротко кивнул. Его глаза так же были широко раскрыты от ужасающей новости, по лбу стекала капля пота, он всё ещё учащённо дышал. — Иди в комнату, Вова, учи уроки. Я скоро вернусь. — Ага. — Вова ушёл в комнату, а мать, укутавшись во второй плед, покинула квартиру и, стуча зубами от холода, сбежала на два этажа ниже и постучала в одну из дверей. На пороге перед ней стоял мужчина. Приветливый взгляд, лёгкая улыбка… — Здравствуйте, Татьяна Владимировна! Как вы? Заходите к нам! — Здравствуйте, Анатолий Николаевич. Потихоньку… — Татьяна прошла в квартиру соседей. — Я здесь не один, со мной Мария Николаевна. — Неужели вы не на фронте? — А как я попаду туда? Я же… — Ах, да. Ваша рука… Ладно, больше не будем задевать эту тему, раз уж вам неприятно. — Всё хорошо, правда. Мария Николаевна помогает мне. Хах, без неё как без рук. — и поднял свою левую укороченную на половину ещё во времена Первой мировой войны левую руку. Как же он так может про это шутить? Анатолий, ветеран войны, лишённый конечности, обречённый на голод и холодные в осаждённом городе… Может смеяться и шутить, когда остальным не до смеха? Это кажется весьма странным. Анатолий провёл Татьяну на кухню, где за столом с кружкой остывшего чая сидела Мария. — Ох, здравствуйте, Татьяна Владимировна. — Мария вежливо поприветствовала гостью. Татьяна же уселась за стол и они, втроём, обсуждали последние новости. И вдруг Татьяна задаёт вопрос: — Слушайте. Мне Вова сказал, что, мол "склады горят". Откуда такая новость..? — Её передают из уст в уста. Я сама её только сегодня услышала, на работе. — А вы уверены, что это правда? — А вы что, Татьяна Владимировна? Как давно вы были на улице?       Мария распахнула окно, которое всё это время было скрыто плотными шторами. Там, со стороны юга, возвышалась ввысь огромная чёрная туча. Мария приоткрыла форточку и тут же захлопнула её, поморщившись от запаха гари и жжёного сахара с улицы. И развернулась спиной к окну, снова скрыв его шторкой. На ветру трепыхались огоньки свечек. — Бадаевских складов больше нет...       Анатолий лишь вздохнул. Теперь велась волнительная беседа между ним и Марией о дальнейшей судьбе города. "А что делать дальше?", "Откуда брать еду?", "Что же будет с нами?". Татьяне вспоминалось то утро, когда Андрей собирался уходить добровольцем. Как он клялся, что защитит их, свою Родину. И как Татьяна провожала его до двери со слезами на глазах и всё говорила, глотая слёзы, что она будет ждать от него писем. И его скорейшего возвращения...Татьяна вернулась обратно в квартиру вечером. Она была озадачена новостью про склады. И будто потеряла лицо. На пороге к ней подбежал Вова. — Мама, всё хорошо? — Да... — Точно? А как же склады? — Не думай о плохом, пожалуйста. Всё будет хорошо. Чем занимались сегодня? — Мать попыталась сменить тему разговора. Вова ответил незамедлительно: — Я делал уроки. Потом мы с Сеней немного прибрались. Сейчас играем. Придёшь к нам? — Мать осмотрелась. Действительно, в прихожей было чисто. — Да хорошо. Приду.       Вова, обрадовавшись, побежал в детскую. Мать же неспеша последовала за ним. Весь вечер семья провела время вместе, играя в игрушки, как и до этой страшной войны…