Айк

…А в это время на другой стороне кристалла закатное солнце тронуло ржавчиной верхушки могучих сосен: лес подступал вплотную к селению. С нависшего над деревней утёса видно было, что древний бор простирается до самого горизонта. И лишь там, где небесный свод касался земли, в синей дымке маячили силуэты башен Равира — столицы Лантского княжества. Закатное солнце клонилось всё ниже. Вытянулись, налились густо-лиловым тени. А крестьянские дворы, леваду, колодезный журавль и крытые соломой крыши под сенью дремучих ветвей и вовсе размыл полумрак, — в долине темнело раньше. Затянутые бычьим пузырём окошки уже теплились огоньками. Высокий жилистый парень, босой, одетый лишь в грубые штаны из оленьей кожи, поднялся с земли, похлопал ладонями по тощим бёдрам, стряхивая пыль. Медленно подошёл к самому краю обрыва, нахмурившись, глянул вниз. Принюхался — ноздри расширились, как у дикого зверя. Оттуда, из долины, тёплый ветер доносил запахи: молока, свежего хлеба, подсыхающих трав, влажного навоза и чего-то ещё, неуловимо-домашнего. Голоса детей и мычание стада, бредущего с пастбища. Кто-то затянул песню — хрипловатым, надтреснутым тенором; к нему присоединились другие, — да так задушевно и ладно, что захолонуло в груди. Парень склонил лохматую голову к плечу, вслушиваясь, усмехнулся недобро: — Пойте-пойте, недолго вам осталось. Скоро по-другому… запоёте! Тряхнул алыми космами, отгоняя воспоминание: рыночная площадь, яркий полдень, толпа, вмиг опешившая, когда у мальчишки-фокусника зажёгся в ладонях и взмыл вверх переливчатый шарик света, заплясал над головами, — люди ахнули изумлённо. И тут — такой же вот надтреснутый голос выкрикнул, будто плюнул: «Нечестивое отродье! Колдун!» — и свист в воздухе, и резкая боль от камня, ударившего чуть повыше брови… кровь, заливающая глаза. И осталась одна лишь мысль: «Беги!» — он живо нырнул под обоз, выскочил с другой стороны, обрушил лотки с картофелем… Взметая босыми пятками белую пыль, летел, не разбирая дороги, а вслед неслось: «Отродье! Выродок! Ведьмак!» — его травили, как дикого зверя. Нет, Айк больше не колебался! Ещё один шаг — под ногами пропасть — и он резко выбросил руку вперёд. Растопыренные пальцы скрючились, стали похожи на птичьи когти. И весь он напрягся, вытянулся в струну. На висках проступили капли пота, вспучились вены — и вот на кончиках пальцев вспыхнули огоньки! Сперва слабые, мерцающие, похожие на светляков в июньском лесу, но они разгорались! Впитывали боль, тоску и бессильную злобу — всё ярче, горячей! И вот отделились от рук, повисли в воздухе, сливаясь в пылающий шар. Сгусток пламени гудел и потрескивал, покачиваясь из стороны в сторону. Потом начал двигаться, как привязанный, вслед за движениями ладони. Айк ухмыльнулся, подбросил сотворённый огонь вверх, будто мяч, полюбовался секунду — а потом швырнул за горизонт! Он несколько секунд напряженно всматривался, а потом расхохотался, подпрыгнул в диком восторге: самая высокая из башен полыхнула, занялась факелом. А от неё — остальные. Над Равиром поднялся чёрный смерч, заревел, закружился — и покатился вспять! Вековые деревья вспыхивали, как рождественские свечи — и вот с гудением по верхушкам сосен покатился страшный верховой пал. Воздух потемнел от дыма и птичьих стай, — но даже у птиц не было шанса выжить: порыв горячего ветра швырнул к ногам Айка спёкшийся тёмный ком. В нос ударил резкий запах палёных перьев. То ли сойка, то ли сорока — уже не разобрать: тушка, обгоревшая до костей. Айк отшатнулся в ужасе, упал на колени и застонал, царапая щёки: — Что… я… наде-лал?! — от ярости не осталось и следа. Горло стиснули рыдания, вот только не было слёз, — и он беспомощно вскинул голову вверх, в чёрное небо, горько и жалобно завыл, прижимая к груди и баюкая птичий трупик — словно свою неудавшуюся, непутевую жизнь…