Страх преодолей!

10. — Ну, здравствуй, дочь! — мама возникла в дверях больничной палаты, прямая и высокая, как жердь, затянутая в чёрное платье с крахмальным воротом-стойкой. Огляделась. Скривила бесцветные губы. Белый прямоугольник бейджика на груди отсвечивал, но Майя и так знала, что там написано: Улезко Вера Михайловна, главный бухгалтер. Значит, пришла сюда прямо с работы. И в сумке, скорее всего, документы… или продукты… У мамы ведь ни единой свободной минуты — даже дома; ни малейшего послабления себе — и уж тем более дочери. Она встрепенулась, уставилась распахнутыми глазами в такое знакомое — и такое… любимое? Опасное? Непроницаемое? Строгое, жёсткое лицо. Сетка ранних морщин, венчик седеющих волос надо лбом (косметика и краска — удел проституток). Дыхание перехватило на раз, в горле встал ком — и вместо радостного возгласа вышел только жалкий дрожащий сип. Жиденькие брови поднялись в деланном изумлении: — Ты что это? Разговаривать разучилась?! И что за вид у тебя? Патлы нечёсаные, сорочка вся в пятнах. Ты почему так себя распустила?! Валяешься среди бела дня… кровать не застелена… — Мам… я болела… — Не имеет значения! — припечатала та, резко шагнула вперёд. — Я сто раз повторяла и ещё скажу: все болезни от лени, от неумения следить за собой и держать себя в руках. Живо поднимайся и наведи здесь порядок! Разлеглась… коровище! Краска бросилась Майе в лицо, злые слёзы вскипели — но не пролились. Только мир вокруг подёрнулся радужной дымкой, смазались контуры: — Я тебя так ждала! Так хотела увидеть! — она всхлипнула. — А ты… я думала… ты бросила меня! — За языком следи! Что за тон ты себе позволяешь?! Хамка! — отрывистые лающие крики-выстрелы ударили по ушам. Нет, глубже — в самое сердце. Разом стиснуло болью рёбра, грудную клетку. Хотелось съёжиться, закрыться от них, от разгневанной мамы, нависающей уже над кроватью. Но нет. Так только хуже будет. — Засранки кусок! Вставай и принимайся за уборку! Где ведро? Где тряпка?! — В коридоре… через дверь подсобка, — пробормотала Майя, вконец сбитая с толку. — Тараканы стадами ходят! И это больница?! Куда санэпидстанция смотрит?! Ну, я их всех живо на место поставлю. Но в первую очередь тебя. Майя дёрнулась, но было уже поздно: сухая жилистая рука со вздутыми венами ухватила её за косу, рванула, сдёргивая с постели. Жалобно дзенькнула панцирная сетка кровати; босые ступни заскользили по холодному полу. — Ай! Больно! — против воли вырвался стон. Майя вцепилась в основание косы, тщетно пытаясь ослабить натяжение. — Это хорошо, что больно. Лучше урок усвоишь! — злорадный змеиный шелест. Волосы натянулись ещё сильнее — так, что кожу головы запекло. Вера Михайловна накручивала их на кулак виток за витком, подтягивала упирающуюся дочь к себе, пока они не оказались лицом к лицу. — В глаза мне смотри, дрянь! Майя зажмурилась изо всех сил. Слёзы брызнули наконец, потекли по щекам. Беззвучно — но мама их всё равно заметила. — Нечего тут реветь, мне нервы мотать! Ишь, актриса выискалась… — короткий презрительный смешок. — Погорелого театра. Живо за ведром пошла! — Я не знаю, где здесь воду набирать… У нас санитарки моют… — Дожили! Может, ты вообще уже забыла, с какого конца за тряпку берутся?! Так я тебе напомню! Гневно цедя себе что-то под нос, Вера Михайловна шарахнула дверью, через минуту вернулась, — вместо больничного ведра у неё в руках почему-то оказался их домашний пластиковый таз. Голубой, с трещиной на ручке. И тряпка тоже была домашняя — старая футболка, заношенная до дыр. Каблуки гневно процокали к окну — мама рывком отвернула голову крану на батарее. Тот обиженно взревел, выхаркнул порцию ржавой воды. Потом прокашлялся — и струя пошла уже ровнее, без перебоев. Густо-оранжевая, почти бурая. Всхлипывая, Майя прополоскала, выжала тряпку. Встала на колени и начала тереть больничный линолеум. — Задницу поднимай! — полоснул по спине новый окрик. — Собирай мусор как следует! Она вымыла уже половину палаты, когда прозвучало задумчивое: — А ведь я к тебе по делу пришла, дочь. Серьёзный разговор сейчас будет. От ужаса во рту стало кисло, сердце ухнуло куда-то в живот. Майя похолодела: слова «серьёзный разговор» и этот тон не предвещали ничего хорошего. Она выпустила тряпку из рук, медленно распрямилась, сжала кулаки, силясь скрыть дрожь в пальцах. Ладони ледяные и мокрые. Взгляд в точку. В груди — будто сквозная дыра. Страшно. Так страшно, что нет сил шевельнуться. Вера Михайловна тем временем пошарила в сумке, вытянула растрёпанную тетрадь в коричневой клеёнчатой обложке, раскрыла на середине и сунула Майе под нос. — Может быть, ты мне объяснишь, что здесь нарисовано?! Та глянула и в ужасе зажала себе рот, пытаясь затолкать обратно рвущийся из горла полустон-полукрик: на весь разворот дневника раскинулась длинноногая красавица. Совсем голая, она выгнулась, стиснула ладонями пышную грудь, запрокинула голову, подставляя шею под поцелуи второй, кудрявой и рыжей. Гибкие, нежные, они касались друг друга кончиками пальцев, ласкали и гладили. Две нимфы под сенью оливковых ветвей. — Любовь, — прошептала Майя одними лишь помертвевшими губами. — Что-о?! — Вера Михайловна явно считала свой вопрос риторическим и, заслышав ответ, прямо опешила. Серые глаза навыкате ещё больше вылезли из орбит — ни дать ни взять два алебастровых шарика. — Здесь нарисована любовь, — отчеканила девушка, вздёрнула подбородок и глянула прямо в нацеленные на неё жала зрачков. Мать взвыла. — Ах ты ж проблядь малолетняя! Мокрощёлка! Я тебе сейчас покажу любовь! Я тебе такую любовь покажу! — Мама, не надо! Стой! — Майя попыталась закрыться, но было поздно: тугой жгут грязной тряпки наотмашь хлестнул её по лицу. Раз, второй. От третьего удара удалось увернуться, но она поскользнулась на мокром полу, упала, раскинув руки, больно ударилась головой об штатив. Ночнушка задралась, обнажила бёдра, исполосованные тонкими шрамами — следами от лезвий. — Что ты срам свой выставила, потаскуха бесстыжая?! А ну прикройся! — мать распалялась всё сильней. Потная, красная, она орала, брызжа слюной. — Прикройся, кому говорю. Или, может, тебе нравится? Ах, да, тебе нравится пиздой светить! Прошмандовка! А я о тебе столько лет заботилась! Одевала, кормила, учила, содержала тебя. Душу вкладывала! И это благодарность?! В благодарность мне ты ляжки здесь раздвигаешь?! Да уж… рановато ты созрела… Рановато… Чистота девичьей постели — ты хоть понимаешь, что это?! Почему важно себя блюсти… Не понимаешь, не-ет! Куда тебе! — она принялась пинать сжавшуюся у её ног дочь. В бок, в живот, в голову. Пару раз промахнулась — угодила по дверце тумбочки. Та с тихим скрипом отворилась — посыпались книжки, диски, тетради, выпал маленький магнитофон. Растрепанная, похожая на хищную птицу женщина расхохоталась: — Вот где ты прячешь своё барахло! — она ухватила SONY за шнур, яростно выдрала его с мясом, шарахнула кассетник о стену, а потом вошла в раж, принялась крушить и терзать всё, что попадало ей под руку: отрывала обложки, раздирала рисунки, выпускала шелестящие кишки пленки… Топтала, швыряла, давила, заливаясь безумным смехом. Перепуганная Майя отползла, зверьком вжалась в угол — в узкую щель между спинкой кровати и окном. Мать откинула спутанные волосы со лба, рывком обернулась к ней, оскалилась: — Давай, вылезай, тварь неблагодарная! Садись и пиши! — она схватила с кровати многострадальный дневник, с явным наслаждением вырвала из него злополучный разворот. Потом пролистала до чистых страниц, сунула Майе в лицо вместе с ручкой. — Пиши! — Что писать? — девушка недоумённо глянула снизу вверх. — Напиши в подробностях, как ты хочешь, чтобы тебя поимели. Как ты будешь спариваться, где, в каких позах и с кем. Пиши, не стесняйся! Тебе же хочется всего этого, да? Блядь похотливая! «Да она же сумасшедшая!» — поражённая до глубины души, Майя переводила взгляд с дневника на материно лицо и обратно. И вдруг встала. Выпрямилась во весь рост, яростно тряхнула головой: — Не буду я ничего писать! — выпалила она, дёрнула из скрюченных пальцев тетрадку. — Может, ты меня и любишь, и заботишься обо мне, только с близкими так не поступают! И вообще — ни с кем так нельзя поступать! Ты меня всю жизнь чужими людьми запугивала, а они далеко не такие сволочи оказались! И внешний мир не страшный совсем! Уж всяко лучше, чем тюрьма у нас дома! Не вздохнуть, не повысить голос, не пёрнуть! Даже смеяться — и то нельзя! Почему?! К чему ты меня готовила?! Чего боялась?! Мира, который изменился и перестал быть понятным?! Ситуация вышла из-под контроля?! Так это твои страхи! Это тебе здесь нет места! А у меня всё хорошо будет! У меня даже друзья теперь есть, ясно тебе?! И я выживу — даже если ты меня проклянешь! — Ох! Мне плохо… сердце… — Вера Михайловна скривилась, сжала в горсти левую грудь, качнулась неловко. — Что ж ты меня доводишь… су-ука?! — она застонала, повалилась на тумбочку. — Пойду врача позову. Он тебе квалифицированную помощь окажет! — Майя на негнущихся ногах пересекла палату, распахнула дверь в коридор. И остолбенела. Вместо светлого больничного коридора, знакомых панелей с нарисованными медвежатами и зайцами, в темноту уходил узкий сырой лаз. Затянутый паутиной, воняющий плесенью. И в его глубине кто-то ворочался.