Часть 17

Она устает сражаться и отворачивается, обрывая связь взглядов. Глупо противиться сопернику, превосходящему в силе. Лопаткам больно от жесткой поверхности стола, по плечам ползут мурашки. Дышать тяжело под натиском мужского тела, а еще выдохи, бьющие в лицо — горячие и неровные. Кончики серебристых волос дразнят кожу щекоткой. Эймма жадно хватает ртом воздух после непродолжительной борьбы. Желание кончины, глушившее до того все чувства, пропадает. Теперь ее бросает в водоворот обострившихся ощущений. Вместо пустоты разум настигает волна изобилия от происходящего. Неудобство позы вынуждает поморщиться. Тепло принца передается ей, а давление сверху усмиряет дурные мысли. — Я принадлежала тебе до предательства, — говорит на выдохе. — Теперь вы все изменники. — Ты еще не поняла? — с жаром вопрошает Эймонд, поворачивая к себе лицо девушки. Ему невыносима любая форма отчуждения с ее стороны. — Рейнира цепляется за любую возможность отсрочить неизбежное, — давит пальцами на ее щеки, — потому отдала единственную дочь врагам. Брак — лишь условность. — А как же наказ короля? — Эймме становится еще более неудобно от его близости. — В Дрифтмарке ты говорил другое. — Я щадил тебя, — признается он, чем приводит собеседницу в замешательство. — Чтобы не убежала топиться в море от горя. Правду нелегко принять. — Одноглазая свинья, — шипит принцесса, дергая головой. Возмущается скверному сарказму и выгибается, желая влепить наглецу пощечину. — Пусти! — Разум отца был давно затуманен маковым молоком, — заявляет Одноглазый с заминкой, будто ему тяжело говорить. — Задай себе вопрос. Кто в действительности правил Вестеросом все эти годы, пока твоя мать отсиживалась на Драконьем Камне? — сильнее давит сверху. — И кто правит по сей день, — заключает севшим голосом. — Так слухи об отравлении короля правдивы? — Эймма сдвигает брови, перестает брыкаться. — Вы убили его, чтобы посадить Эйгона на трон. Эймонд накрывает рукой горло девушки. Мягко сжимает и поглаживает. Затягивает молчание, подбирая правильные слова, прикрывает на миг уцелевший глаз. — Тебе неведомы страдания Визериса. Он кричал от боли ночами и молил богов о милосердии, — он осматривает собеседницу. Рука на горле перемещается к плечу. — Знаешь, каково это? Видеть, как твой отец становится воплощением смерти? — задерживает взгляд на ослабленном узелке ткани, съехавшим на бок. — Он гнил заживо, все это видели. Все знали, но никто не удосужился взвалить на себя роль избавителя. — Хватка на запястьях девушки ослабевает, как и давление тела. — А ты бы смог? — интересуется Эймма, понимая внутренним чутьем, что сейчас ее собеседник искренен. — Не знаю, — растерянно отвечает молодой человек спустя время. Поднимает взор к ее лицу. Касается большим пальцем подбородка, плавно кружит. — Это тяжкий выбор. — Я свой сделала, — высказывает принцесса, дергая головой. Хочет избавиться от ласки мужских пальцев и в очередной раз демонстрирует непримиримость. — Смерть. Эймонд прищуривается. Отпускает девичьи запястья, хватает за затылок и приподнимает. Эймма раскрывает глаза, ощущая бедром напряженную плоть. Упирается ладонями ему в грудь. Оба смотрят на это действие и возвращаются мыслями в Дрифтмарк. — Дракон никогда не сдается, — проговаривает он на валирийском. Сжимает пальцами темные волосы принцессы. Сбивчивое дыхание делает произношение более выразительным, как напев магических заклинаний из самой Валирии. — Я не истинный дракон, — девушка переходит на заветный язык, околдованная его голосом. Вместо протеста цепляется за ворот мужской туники, ощущая в животе прилив трепета. — Предай меня пламени, либо верни семье. Ей следует закрыть уши и избавиться от наваждения. Вдохнуть глубже, дабы успокоить разгулявшееся в пылу сердце. — Они больше не твоя семья. — Одноглазый касается подбородком ее лба. Мнет волосы на затылке, оттягивая голову девушки назад. Смотрит в глаза. — Как и ты, — проговаривает Эймма шепотом. Он уже не думает о словах. Теперь опровергать сказанное будут действия. Она развязывает узелок ткани и спускает вниз. Острота желания мешает ясно мыслить. Плевать на коронацию и треклятого Баратеона с выводком невест. До постели подать рукой, но тратить время на сущий пустяк Таргариен не собирается. — Не прикасайся, — жалобно просит она, закрывая руками грудь. События утра с их перепалкой источили жизненные силы. Воспротивиться более яростно не получается. — Ты не можешь… — голос дрожит, узел напряжения в животе стягивается, вынуждая сжать бедра. Похожие ощущения были в подсобке, когда он касался ее между ног и шумно дышал в затылок. Разум блуждал в тумане, тело тяжелело, казавшись неуклюжим. В Дрифтмарке она давала волю воображению. Представляла его член внутри себя. Чувство полноты без боли и толчки со стонами… — Так запрети мне, — рычит Эймонд ей в лицо, влажно щелкая языком в конце. Продолжает держать за затылок, скидывает свободной рукой пояс с оружием, наспех расстегивает тунику. — Запрети, Эймма, — обращается по имени. Мажет кончиком языка мочку ее уха, отчего бедняжка всхлипывает, цепляясь за его плечи. Даже не обладая завидным опытом, можно распознать сигналы женского тела. Румянец на щеках, красные пятна на груди, сбитое дыхание и общая слабость. Неподдельное ответное желание, в которое он с трудом смеет верить. Возможно, эта реакция — способ исцеления от пережитых тревог. А может, она действительно испытывает нечто похожее на страсть. К нему. Вопреки трагичному прошлому, уродливому шраму и стене, возведенной предубеждениями. Молодой человек скидывает одежду. Развязывает шнуровку на штанах и хватает девушку под ягодицей. Дергает на себя. Теперь ладони Эйммы касаются обнаженной мужской груди. Он целует ее глубоко и торопливо, жалит укусами шею, накладывая свою печать на кожу. В голове шумит от нахлынувшего желания. Он может затянуть прелюдию, перенестись с ней на постель для удобства и дразнить ласками, но вместо этого ныряет пальцами между ног. — Не надо, — жалобно бормочет девушка, стыдясь происходящего. Только что она заявила о своей ненависти, отрекшись от уз брака. Он же вознамерился взять ее на столе, пока за дверью стоят стражники. Наверняка их обмен оскорблениями слышали все на этаже. — Это запрет? — спрашивает принц, кусая девичий подбородок. Прижимает к себе, вдыхая запах и целует, выбивая первый стон. — Не похоже. — Укладывает ее на стол, разводит ноги. Направляет член и начинает плавно толкаться. Скрипит зубами, терпя натяжение. Горячие и тесные своды девичьего тела лишают рассудка. Эймма вздрагивает, пугаясь ожидаемой волны боли, однако ее нет. Лишь неудобство, быстро сменяющееся сладкой полнотой. Узел внутри живота не проходит. Эймонд смотрит на нее с такой жадностью, что приходится ловить воздух ртом. Сейчас она открыта, под лучами солнца, заглядывающего в окно. Молочная кожа розовеет от жара, заплетенные косы растрепаны, пальцы размазывают лужицу от вина. Таргариен толкается до конца с глухим мычанием. Нависает сверху, придерживает ногу девушки, чтобы усилить глубину рывков. Она не может смотреть на него и побороть смущение, поэтому закрывает глаза. Откидывает голову, насколько это возможно. Кусает губы, заглушая новые стоны. Жар внутри что-то делает с ней. Желание заветной полноты становится одержимостью. Пугает размахом порочности. Эймма страшится новых ощущений, выгибается, когда он толкается особенно глубоко. Хватается за руку в качестве некой опоры — умоляет таким образом замедлиться. Эймонд упивается видом обнаженного тела принцессы. На румяном лице сладкая мука, грудь вздрагивает при каждом рывке, а тихие стоны угрожают снести выдержку в пропасть раньше времени. Он останавливается, смахивая пот со лба. Касается пальцами девичьего живота, ведет линию вверх, обводит соски и добирается до шеи. — Что ты чувствуешь? — возвращается к ее ногам. Поглаживает бедра, ожидая ответа. Эймма открывает глаза. Пробует справиться с дыханием и вновь начать думать. Заполненность отвлекает, почти лишает дара говорить. Он сейчас в ней. Делает более горячей изнутри. Это сложно описать, и тело само стремится продолжить. Двигаться в ответ, встречать каждый рывок, ощущать запах, тепло, взгляд мужа. Изучать пальцами все отметины, обводить шрам на лице, внимать шепоту на валирийском. — Тебя, — выпаливает она в ответ и хмурится. Духота накрывает с головой, где-то под кожей рождается щекотка, из-за которой в горле пересыхает и поджимаются пальцы на ногах. — Лишь меня, — бормочет молодой человек. Хватает девушку под ягодицами, приподнимает таз, удерживая на весу. Начинает плавно толкаться. Эймма облизывает пересушенные губы. Заводит руки над головой для опоры, не подозревая, какой эффект производит своими откровенным видом. Эймонд впервые берет женщину вот так. На столе, с раскиданными вокруг фруктами и разлитым вином. Не безродную шлюху с Шелковой улицы, не заискивающую служанку, в поисках богатого любовника. Свою нареченную, что обещал скормить дракону не один раз. Разве позволителен такой напор к супруге? Пламенный жар, сотрясающий волю? Эймма громко дышит, уже не владея собой. Стоны обрываются и нарастают ласковой волной, пока он сотрясается в разрядке. Почти складывается пополам и вскрикивает, продолжая двигать бедрами. Чувствует, как сжимается девичье тело, отчего разлитое по венам удовольствие становится более ярким. Прижимает ее к себе и держит, будучи в спущенных штанах. «Теперь можно думать об удобстве». — Поддерживая разморенную ношу, принц переносит ее на постель. Нависает сверху, касается лица и прикидывает возможности для продолжения. Настойчивый стук в двери нарушает сладостный момент упоения. Доносится монотонным, тревожным шумом. Эймма неохотно открывает глаза. На лице испуг, но молодой человек призывает жестом к тишине. — Ваше высочество, — обращается женщина, перестав стучать, — королева послала меня с нарядом для принцессы. — Ханна? — бормочет девушка, узнав ее по голосу. Смотрит на Эймонда, застыв в ожидании. — Вы можете опоздать на церемонию, — напоминает служанка. — Пекло! — ругается принц и поднимается. Оглядывает обнаженную супругу, спешно укрывает ее покрывалом. В другой ситуации он бы велел не покидать постель, но медлить нельзя. Тянется за рубахой, успевает нацепить штаны. Серебристые пряди спутались и теперь выглядят неряшливо. На щеках горит румянец. Он все еще под впечатлением от их пылких разбирательств. Сговора с Эйгоном не было. Принцесса даже не попыталось обвинить его в организации побега, чтобы спастись. Любой пойманный беглец именно так и поступает — возлагает всю вину на подельника. — Поедешь со мной и Хелейной в повозке, — сообщает Одноглазый, выискивая взором потерянную повязку. Застегивает крючки туники и прикасается к столу. — Я не склонюсь перед ним, — говорит Эймма, потянув на себя покрывало. Не спешит вставать. Эймонд оборачивается. Взирает на нее, сощурив здоровый глаз, и подходит ближе. Сдерживает порыв прикоснуться к лицу, ощущая новый виток напряжения. — Тебе придется. — Он держит в руке меч с поясом и покидает покои.

***

Аромат любимых королевой благовоний разносится по холлу. Кристон торопливо чешет нос указательным пальцем и выжидает у дверей, пока Алисента беседует с другими рыцарями. Нет смысла прислушиваться, ибо расспрос затрагивает произошедшее в Септе. Мужчина знает о последствиях и возможном наказании, но тем не менее, постарается уберечь и без того поруганную репутацию будущего короля. Он готов положить на кон жизнь, чтобы Эйгон оказался на престоле. Согласно клятвам и долгу гвардейца. Двери раскрываются. Первым выходит один из близнецов. Эррик и Аррик слишком похожи друг на друга, даже Кристону сложно различать двух гвардейцев. Рыцарь окидывает нового Лорда-командующего беглым взором и едва заметно склоняет голову, храня молчание. — Сир Кристон, — зовет Алисента, дожидаясь ухода второго рыцаря. Двери вновь закрываются. Она не оборачивается, продолжая высматривать что-то в окне. Одетая в наряд традиционного цвета своего дома. Голову венчает тиара с траурной вуалью, как полагается безутешной вдове. — Нужно убедиться, что процессию в пути не поджидает опасность. — Я обсудил с рыцарями план сопровождения, — заверяет мужчина, — препятствий на дорогах столицы не будет. Алисента наконец оборачивается, демонстрируя на груди тяжелое украшение в виде семиконечной звезды. Закрытое платье подчеркивает бледность на щеках, а общий вид говорит о скорби и пережитой бессонной ночи. — Моя королева, — обращается Кристон, глядя на нее. Женщина медленно приближается. Оказывается недопустимо близко. Резко взмахивает ладонью, ударяя его по лицу. — Ты ослушался моего приказа, — тихо шипит, взмахивая другой рукой. — Посмел ее ударить. — Я признаю свою вину, — Коль дожидается, когда гнев королевы утихнет. Не уворачивается от третьей пощечины. — Девчонка нанесла мне оскорбление. — Эта девчонка - внучка почившего короля, — напоминает собеседница, шумно дыша. — Ты не имел права трогать ее. — Она отходит к столу, наливает в кубок вина и жадно выпивает. — Как и лорда Бисбери. — Мои действия определены верностью, — мужчина держит голову опущенной. — Верность? — спрашивает королева, изогнув бровь. — Ты не можешь отпустить обиду на Рейниру, поэтому мстишь ее дочери. — Я защищаю интересы короля Эйгона, — проговаривает Кристон, заранее окликая наследника новым статусом.— И ваши. Мастеру над монетой следовало держать язык за зубами. Алисента бросает на мужчину строгий взор. Допивает вино и прикасается к звезде на груди. Только так ей кажется, что Семеро обратят на них свою милость. — Всех заткнуть не получится, — бормочет она, покачав головой. Наливает вторую порцию и опять приближается. — В наговоре не было смысла. Я знаю своего сына и то, что он вытворяет, когда пьян, — Алисента тяжело вздыхает, пряча израненные пальцы в складках юбки. — Она чуть не убила Эймонда, — признается Коль, отвергая былое смирение. — Это увечье едва не сломило его. — Принца Эймонда, — быстро поправляет королева уже более мягким голосом. Ей понятно негодование нового Лорда-командующего. Кристон Коль единственный пример доблести и мужественности в жизни Эймонда. Именно он проявил отеческую заботу, научив мальчика обращаться с мечом. Из забитого издевками сопляка вырос настоящий воин. Пылкий и горячий, как все Таргариены. — Он не твой сын. — Она прикасается к грудине сверкающего доспеха. — Я помню, — бросает дорниец, сдерживая волну несогласия с горькой правдой. Тянется к женской ладони, мягко поглаживает пальцами, а затем целует. — Но все равно горжусь его успехами и желаю счастья. — Девицам из Штормовых земель не затмить ее красоту, — уверенно заключает Алисента. Вновь прикладывается к кубку. — Ты видел эти глаза, смотрел в них. — Они несут погибель. — Всем нам, — соглашается женщина, потянувшись ладонью к мужскому лицу. — Я знала это с самого начала. — Кристон шумно дышит, реагируя на ласку. — Эймонд сочтет ложь предательством. Не знаю, смогу ли спасти тебя во второй раз. — Я приму любое наказание. — Лорд-командующий осыпает женскую ладонь легкими поцелуями в надежде, что его старания окупятся более страстным откликом. Алисента со стоном выдергивает руку из мягкого захвата, сжимает кулак и отходит к окну. — Возвращайтесь к службе, — дает она наказ, демонстрируя ровную спину. — Моя королева, — Кристон склоняет голову. Готовится покинуть комнату. — Сколько раз это было? — внезапно задает женщина вопрос, который ранее считала недостойным своего статуса. — С Рейнирой? Коль смотрит на собеседницу и теряется, оказываясь неготовым к таким расспросам. В голове всплывают давно закопанные события прошлого, когда белокурая избалованная наследница шаталась от вина и неумело целовала его, одаривая драконьим пылом. — Единожды, — кратко отвечает, приковывая взгляд к ковру. — Я уже рассказывал… — Она была невинна? — продолжает настаивать королева. — Прошло столько времени. — Но ты помнишь, — заключает Алисента, поджав губы. — Иначе не берег бы эту обиду. — Она допивает вино и усмехается. Затянутая тишина говорит за него. — Крови почти не было, — Кристон наконец отвечает, испытывая стеснение. События той ночи иногда приходят ему во снах, где высокородная дочь короля тихо постанывает, шепча что-то непонятное. Тогда Рейнира была взбалмошной, горделивой и особенно пламенной. Никакой мужчина не в силах забыть такое. — Вы свободы, Лорд-командующий, — проговаривает Алисента, желая с криком запустить в камин кубок.

***

Ханна переплетает косы Эйммы, растрепавшиеся после стычки с Эймондом. Прочесывает темные пряди волос, незаметно оглядывая расбросанные фрукты. На принцессе одно из платьев Алисенты, которые та носила до замужества. Скромный вырез с тонкой серебрянной вышивкой, приталенный крой и длинные рукава. К сожалению, цвет бирюзы делает кожу девушки болезненно бледной. — Вы не успели поесть. — Женщина наклоняется, поднимая брошенную чашу. — Я принесу еще. — Останься, — просит девушка, резко поднимаясь с табурета. Впервые заговаривает с ней, за время встречи. — Я боялась, что тебя бросили в темницу. — Эймма разглядывает служанку и не спешит нарушить безопасную дистанцию. — Я не вызвала подозрений. — Ханна смотрит в ответ. Легкая улыбка трогает ее губы, когда пытливый взор подмечает смятое покрывало на постели. — И поэтому стала личной служанкой королевы? — спрашивает девушка, оценивая белый чепец на голове собеседницы и другое платье. — А может… — отходит к кровати, не упуская из виду женщину, в верности которой теперь сомневается, — ты служишь кому-то другому? Не моему отцу. Улыбка на лице прислужницы никак не меняется. Лишь украденная спица Хелейны, припрятанная в кармане фартука, незаметно зажимается пальцами. — Вылазка в город сделала вас осмотрительной. — Ханна неторопливо ставит чаши на стол. Касается лужицы вина и пробует на вкус. — Или безмерно глупой, раз говорите столь открыто. — А что мне терять? — спрашивает девушка, не зная, куда себя деть. — Они послали убийц на остров. — Она хватается за столб балдахина для опоры. — Я собиралась броситься из окна… — начинает дрожать, — лишь бы не стать развлечением на коронации мерзавца! Ханна заканчивает со сбором фруктов. Возвращает их в чаши, отряхивает руки и принимается заправлять покрывало на постели. — А суровый принц уговорил вас передумать. — Служанка находит ткань, в которую девушка была завернута после купания. Эймме становится не по себе от ее шутливого тона. На щеках горит румянец, стоит вспомнить пережитое. Внизу живота сладко тянет, в голове звучит голос мужа, а на коже его запах. Она чувствует себя распутной, падшей в бездну порока, ведь отвечала с не меньшим пылом. — Ты не в праве обсуждать, — указывает ей, потупив от смущения взор. — И совсем меня не понимаешь. — Эймма касается лбом узорной резьбы столба. — Считать расплату с жизнью избавлением? — спрашивает женщина, нахмурившись. — Действительно не понимаю. — Ты не была на моем месте! — с пылом прикрикивает Таргариен, сжимая руки в кулаки. — И никогда не будешь. — О, нет, милая. — Взгляд Ханны меняется вместе с голосом. Из веселого и легкого он мгновенно становится морозно спокойным, тихим, и монотонным. Как у человека, утратившего разом все чувства. — Ваше место очень даже уютное, — подходит ближе, убирает спицу в рукав платья, — оно останется таким, пока в сердце Эймонда Одноглазого пылает страсть. — Она оказывается рядом. — Вы познали негу в его объятиях и вряд ли забудете это чувство. — Кто ты? — Эймма замирает испуганным зверьком. — Я видела шрамы на руках и лицо… — разглядывает женщину, ставшую для нее загадкой, — почему оно такое? Вместо того, чтобы запугать жертву будущих интриг или же просто отмахнуться от вопросов, служанка проникается искренним любопытством наивной девицы. Вспоминает себя в ее годы и решает подогреть интерес размытыми подсказками. — Это тень прошлого, что вскоре сотрется. Лишь тогда я перепишу судьбу и стану никем. — Обводит пальцем узор на столбе балдахина. Накрывает руку девушки своей. — Зачем? — шепотом вопрошает Эймма, не понимая смысла сказанного. — Жизнь — великий дар, принцесса. Его нужно ценить и оберегать, — наставляет Ханна. Достает спицу и передает собеседнице. — Даже когда окажешься в канаве, истерзанная выводком высокородных изуверов. Таргариен смотрит на тонкое металлическое подношение. Раздумывает, для каких целей его собирались использовать, и ужасается, когда понимает. Внутреннее чутье срабатывает, предупреждая об опасности. — Ты… — девушка смотрит в глаза знакомой. Язык и губы не слушаются. В голове лишь один вопрос, который никак не может вырваться на волю. — Расскажешь?.. — выходит странным напевом. При этом тонкая спица для вышивания зажимается уже ее пальцами. Ханна наклоняет голову набок. Оценивает собеседницу, испытывая легкое воодушевление. Еще никто, кроме лорда Стронга, не оказывался так близко к разгадке, а откровенность рождает сопереживание. — Тогда вы станете частью истории, что должна быть стерта, — предупреждает, касаясь лица девушки. — Но я хочу, — упрямится Таргариен. — Хочу знать тебя и не быть одинокой! — Она кусает губу, прокручивает в голове их прошлые разговоры. — Мои родные далеко. Шансов свидеться с ними нет. Я не знаю, что будет завтра. Останусь ли вообще жива. — Эймма вздрагивает, вытирая ладонью проступившие слезы. — Вы будете жить и будете бороться, принцесса, — заверяет Ханна, утешая собеседницу. — Я расскажу. Когда придет время забрать жизнь.