Глава 2

      Вместе с Настей в Машину жизнь вернулась суета. Каждый день служанки суетились над новой, особенной девочкой, и каждый день она упиралась: демонстративно срывала с себя кафтан, противилась урокам, отказывалась есть. А однажды по дороге к покоям Маша и вовсе увидела перед дверью стражника. Он только молчаливо кивнул в ответ на ее удивленное выражение. Трудно было представить, чего еще такого Настя успела натворить.       Такой же стражник стоял позади, когда ее впервые привели в столовую. Девочка была чуть постарше Маши, черные волосы завязаны в длинную опрятную косу. Был ли их здоровый блеск свидетельством силы, или это целители так постарались, оставалось только гадать. Чего ее дару, впрочем, точно было не под силу, так это нарастить своей хозяйке побольше мяса на косточки. От дворцовских приёмышей девочку отличала неестественная худоба – видимо, семья ее не была хлебосольной. Как привели её, так и вперилась в пол: черные брови насуплены, сгорбилась вся, точно неуютно ей в кафтане цвета чароита. Его Маша узнала и тут же зарделась, вспомнив о своем маленьком преступлении.       Старший учитель произнес тогда, положив руку девочке на плечо:       – Это Настасья, она гриш и теперь будет учиться с вами. У Насти необычные способности, но пусть о них она расскажет сама.       Все тут же зашептались, и загнанный зверь вдруг поднял голову. Смелым, надменным взглядом Настя окинула детей, длинные столы, учителей. Села с высоко поднятой головой и ни с кем не завела разговор, пусть желающих и было много. Маша же не отрывала от нее взгляда: та за все время только ложку каши в рот взяла да отпила воды глоток. А когда в тот же день на обед подали каждому по большому куску мяса – оно в те годы даже во дворце редко водилось, – Настя на него даже не взглянула.       Чего же было в ней такого, что все терпели ее выходки? И как вообще во дворце можно на что-то жаловаться? Сначала Настя даже занятий не посещала – все сходило ей с рук. И ни разу, ни разу за все это время она не заговорила с Машей. А скольких усилий стоило просто обратиться – ведь тишина была такой невыносимой! Хотелось ускользнуть, исчезнуть. На поводу у этого желания Маша была готова смириться со всем, пожертвовать собственной комнатой, да даже в хлев пойти ночевать – там хотя бы скотина ее оближет да боднет ласково! А тут – что ты есть, что тебя нет – все равно.       Но игнорировать чужое присутствие в ответ не получилось бы, как ни старайся. Первая неделя была совсем невыносимой: утром и вечером обязательно стоял гам, служанки клушами толпились, а под ночь двери и окна вовсе запирались, чтобы ненароком не случился побег. Все это выводило Машу из себя: будь дома отец, думала она, он бы такого не потерпел. В такие моменты исчезать не хотелось, только выставить всех, прикрикнуть, как раньше бывало – когда ворковали над ней, упрашивали ее. Кому польза, что генеральская дочь плачет? Топни ногой, пусти слезу – и все сделают, как пожелаешь.       Маша плохо помнила это время, но маленькие детские тактики подспудно всплыли в ее памяти, пусть и успели покрыться пылью за ненадобностью. Но что давала эта память? Теперь бы ее никто не послушал. Теперь она была как все – учись да внемли, не делай ничего, что может навлечь беду, и до тебя не будет никому дела. Свои плюсы у такой свободы были (а что она мнимая, эта свобода, так к этому Маша была давно привыкшая).       Она знала: запереть ее без отцовской указки никто бы не посмел. Но запирали не Машу, и от этого становилось даже обиднее.       В одну из ночей в комнате раздался еле слышный звук. Сразу и не разберешь, что это – всхлипы такие тихие, словно и не в комнате даже, словно это тараканы шумят за печкой. Но даже и потом, когда Маша разобрала, все равно не шевельнулась, не осмелилась потревожить чужой покой. А злость с того раза вдруг куда-то исчезла.       Всю вторую неделю девочка лежала пластом, а на увещевания служанок просто отворачивалась к стене. Вот диво! Даже если случалась редкость, что кто-то из молодых гришей заболевал, никто из них не лежал в постели так долго, а местным отказникам и вовсе недосуг был болеть. А эта все спала и спала, а когда не спала, так просто смотрела в потолок. Все так же отказывалась есть. Но всхлипы по ночам больше не были слышны – видно, дрёма, пусть и беспокойная, была сильнее, и Маша опасалась, как бы кот Баюн совсем ее не утащил.       Только на третью неделю Настя наконец поднялась с постели. Вечером перед этим из их комнаты вышел старший учитель по малой науке, и увидев Машу в коридоре, улыбнулся:       – Вот вы где, Марья Федоровна. Пора заниматься.       – Но папа все равно в отъезде, он же не узнает…       И сама посмеялась над тем, что вырвалось – узнает, обязательно узнает, что она прогуливает эти бесполезные дополнительные. Кто-нибудь доложит, если не увидит, что сегодня они не спустились в келейку с Иваном Петровичем, которого она по старой памяти звала просто дедой Иваном. Хотя смысла в их занятиях особо не было: все равно они придумают очередную байку, и Маша будет челобитные разные под диктовку составлять. За все их с дедом Иваном встречи она уже так ловко научилась и скорописью писать, и полууставом, что от писарской руки и не отличишь. Работа скучнейшая, но и в ней иногда было кое-что приятное – вырисовывать красными чернилами ажурные буквицы.       – Поможешь мне с книгами, знаешь же, старый я стал, а у тебя глаз молодой, зоркий.       Старый, конечно же, говори да не заговаривайся. Отговорка отказников, не более. Пусть он и сидел уже давно во дворце и науку малую практиковал изрядно меньше, чем в молодости, видел-то все равно отлично. Маша не переставала удивляться старческой хитрости – тóт еще был умелец детей припахать. Хотя в ту секунду она только порадовалась возможности уйти.       Хранилось в ларце такое воспоминание. Осталась дверь к отцу приоткрытой, она хотела было войти, да отступила, услышала, что он не один. «Делайте что хотите, – послышался родной голос, – мне все равно. Любыми путями, понятно?» От настигшего ужаса Маша убежала обратно в комнату, но служанка все равно пришла за ней. Отец, считай, предал ее тогда. Отдал на растерзание. А Маша должна была пойти и сказать ему: спокойной ночи, папа. Я тебя люблю, папа.       Если бы над генералом можно было смеяться, учителя бы уже давно обсудили его отчаянную упертость в этом вопросе. Конечно, делать что угодно с его дочерью все равно никто не посмел, но помучили тогда изрядно. С тех пор и остались только эти занятия с дедом Иваном. Он был одним из первых, кто убедил её, что отец все это не со зла. Может быть и теперь он сказал Насте что-то такое, что убедило и её.       На следующий день она сказала служанкам: «Отведите меня в класс». И когда на уроке продемонстрировала всем свою премудрость, стало ясно, что она действительно особенная.       – Мне бы материалу какого… и на ком показать можно.       Ближе всего к Насте сидел конопатый Прошка, и она разглядела его кривой нос:       – У тебя нос плохо сросся, да? Покажу на тебе?       Учительница кивнула ему одобрительно, и он вышел, весь угловатый, неуклюжий, несмелый. Первым делом девочка принялась за его нос: предупредила, что может быть больно, положила ладони поверх, и под ними вдруг хрустнуло, мальчик аж дернулся от неожиданности. Отступила, чтобы все могли разглядеть – нос был как новенький. Теперь уж никто не будет припоминать Прошке то падение с ёлки, на которую залез на спор. Стерто с лица – считай, и не было ничего, и нечего вспоминать.       – Но так все целители умеют! – выкрикнул с заднего ряда задира-эфиреал.       В действительности, целители тоже могли срастить перелом, исправить вывих. Но так проворно проделать это в столь малом возрасте без надлежащей подготовки было невозможно. Нет, Настя, должно быть, часто практиковалась, и ее ловкость стоила уважения. Не зря волосы у ней словно светились, не зря коса была такой тугой.       Тут Настя зачем-то взяла с ближайшего стола чернильницу и окунула в нее пальцы.       – Ты, это, не пугайся только, ладно? Я все равно не умею чары долго удерживать.       Чернильными пальцами она прикоснулась к одной из выгоревших прядей мальчика – и тут все ахнули. Под ее рукой прядь вдруг стала чернеть, и когда она добралась до кончика, то была уже совсем иного цвета, чем прежде. На фоне остальных волос она смотрелась даже какой-то неестественной, иссине-черной – так изображали Тенистый каньон в старых рукописях те, кто никогда его не видел.       Учительница протянула Прошке зеркало, и у того глаза на лоб полезли. Он засмеялся, и словно не зная, куда деть своё удивление, спросил:       – А всю голову можешь перекрасить?       – Ха, легко! Могу и веснушки убрать, ежели захочешь.       – Нет! Веснушки не надо! – выкрикнул поцелованный солнцем мальчик, а потом, в ответ на хохот остальных, зарделся, улыбнулся смущенно. – Мне и с ними нравится…       – Спасибо, Настасья, – обратилась учительница, и голос ее, как голос сказителя, запел о чем-то древнем и сакральном. – Много лет мы лишь предполагали, что такое возможно – владеть силами разных орденов. Древние летописи рассказывают, что раньше силам гришей, еще не подавленных утратами и борьбой за выживание, не было предела. Твоя сила, сила на стыке двух орденов – доказательство тому, что это действительно возможно. Ты молодец. Присаживайся.       – Да она как Морозов! – выкрикнул кто-то с дальних рядов.       Настя в непонимании взглянула на учительницу.       – Илья Морозов – могущественный гриш, настаивавший на том, что нет границ меж орденами. Он был и целителем, и прочником, пусть главное его дело совсем не в этом. Но не все сразу, Настя. Тебя ждет новый, удивительный мир.       Но сказанное, кажется, только позабавило Настю – пусть сжатые кулаки говорили об обратном. Выдала:       – Чудны́е вы! Чего удивительного? Только кровь и смерть, и ничего больше.       Класс, как один большой филин, ухнул. Настя развернулась, не дожидаясь реакции учителя, и села на свое место. Как бы заявила: вот и думай, что ответить теперь. Но учительница тут же сориентировалась:       – Может ты и права, Настасья.       Их взгляды встретились.       – Но ты можешь поспособствовать тому, чтобы смертей стало меньше. Стоит только перестать противиться.       Они смотрели друга на друга, не отрываясь – так, будто обладали тайным знанием. Драма, о которой знали только двое. Не должны были эти слова быть сказаны здесь, вслух – слишком интимно они прозвучали, слишком лично.       Но ведь правда, сколько было лишнего шуму! Насте дали возможность учиться, проявить себя, послужить во благо страны, а она упиралась, словно ей золу в кашу подмешали. На ее месте Маша бы не посмела пожаловаться – делала бы все, чтобы развить силы до предела. Но покоя не давали соседкины ночные слезы – словно было что-то за всем этим, какая-то печальная история, и учительница знала о ней, когда произносила эти слова.       В ответ Настя только нахмурилась и отвернулась к окну. На улице закрапало. Их странная связь распалась, и учительница продолжила величественно, обратясь к негодующему классу:       – Не забывайте, зачем мы все здесь. Наш царь полагается на гришей. Это большая честь – жить во дворце, пользоваться теми благами, которые у нас есть. Но не смейте думать, что это просто сделка, нет. Каждый гриш клянется в преданности не за блага. Мы служим во имя святых мучеников, во имя нашей свободы. На бесславной земле живут те, кто хочет нас ослабить, изуверы, уродующие силу гришей, неспособные понять ее. Прямо сейчас идут бои на южных границах, – тут ее взгляд метнулся к Маше, которая усердно теребила распустившийся край рукава, – и только благодаря нашей преданности и силе враг терпит поражение. Чем лучше каждый из вас познает малую науку, тем больше чести вы сделаете нашей земле. Не забывайте об этом и трудитесь усердно.       В подобных речах – о долге, о предназначении – не было ничего непривычного. Война с Шуханом длилась с тех пор, как Маша себя помнила. Отца не было уже больше двух месяцев, и пусть приходившие весточки и обещали скорую победу, все равно сложно было оставить рукав в покое. Словно в жмурки играя с судьбой, Маша потянула длинную красную ниточку и загадала: «Если эта будет длиннее прежней, значит все будет хорошо». Зажмурилась и выдохнула – алая нитка была длинной, хоть на жениха гадай.       Как показывал опыт, повода беспокоиться не было. Отец всегда приходил, всегда исполнял обещанное, и раз обещал, что никогда не оставит, значит так и будет. Какой бы тяжелой ни оказывалась битва, насколько глубоки ни были бы раны… Маша верила, что они с отцом были связаны такой же вот ниточкой. Ведь когда-то она дала ему обещание в ответ.       Хотелось бы, чтобы слово и вправду могло творить чудеса – преображать вещи, не зависящие от нас. Видел ли отец в этом предательство? В том, что она отказница? Поэтому не терпел, когда о том заходил разговор? Генерал ценил клятвы, а она свою нарушит, как бы ни хотелось обратного.       Отец всегда приходил, и ниточка тоже сулила радость, но тоскливый дождь все равно омрачал что-то внутри.       Дети в Малом дворце уже привыкли к тому, что Маша не одета, как все, что она на особом положении. Над ней не смели глумиться или травить, но и не принимали за свою. Даже новенькие быстро узнавали, кто она такая, и не решались заговорить. Не знали они, что генеральская дочь умела держать рот на замочке, как тайный манускрипт, и ни за что бы не растрезвонила чужих секретов. Но зачем рисковать? Легче уж вовсе дела не иметь. Себе дороже – скажешь не то и обязательно получишь по шапке, а то и чего хуже.       Да и больно надо! Не после того, как ее уже обидели однажды.       Сказать, что дружить совсем никто не пытался, значило бы слукавить. Бывали и смельчаки – те, кто хотел стать фаворитом, «пробиться» (Куда? Что пробить? – задавалась вопросом еще малышка, барахтаясь в тайных смыслах странных, «взрослых» слов). Они угождали, старались чему-то научить.       Таким был Костя – любимец отца, сердцебит. Учился он в классе постарше и с недавних пор носил на руке усилитель. Все прочили Косте место в будущей царской охране. Сын двух гришей, а значит наделенный привилегиями, он сразу, как только те привезли его учиться, прознал, чьей дочерью была Маша. Выглядел в красном кафтане, как жар-птица, и гордости ему тогда, в одиннадцать годков, было не занимать. Разглядел в девочке слабость – та тогда только пыталась привыкнуть к новым порядкам во дворце – и коршуном набросился, втерся в доверие. А потом взял и выдал отцу самое сокровенное, да и был таков.       Слишком ценились такие хитрецы при дворе, и никто бы не посмел его наказать. Никто и не знал, за что – все слезы и детские упрёки остались за большими дубовыми дверьми. Лишь серьезный разговор последовал тому. Правильно, мол, не пристало кому попало доверять то, что на душе. Будет уроком. Впредь будешь умнее, будешь аккуратнее. И это ей еще повезло – Костя ведь не абы кому, а отцу доложил. Так что, считай, все еще обошлось, все было не так плохо.       Знал ли отец, что только от него Маша и скрывала свои надежды и чаяния? И без того слишком много волнений: зачем ненужный довесок? Ложь во благо – так это, кажется, называется.       И тут как ударило по голове осознание: ведь так и с ней будет. То упорство, с которым Настя игнорировала окружающих, ее надменность вызовут лишь больший интерес. Приедет отец, преподнесет ей какой-нибудь подарок, и всем станет ясно: хочешь пробиться – присосись пиявкой. Но только будь готов пойти на сделку с тем, кто не прощает оплошностей.       К концу урока Маша вытянула последнюю ниточку и улыбнулась сама себе. А перед сном, сосчитав до десяти, сказала Насте:       – У тебя удивительные силы.       И та впервые ответила ей:       – Спасибо.       Пусть на большее никто из них не решился, почему-то молчание ночи уже не казалось таким невыносимым.