Глава 3

      Утки толпились у края воды, пока малышка Берестовых дразнила их корками хлеба. Стоило няньке на секунду отвлечься, как красный шарик встрепенулся и рывком ухватил девочку за протянутую руку. Та не растерялась, даже не завизжала – свободной ладошкой схватила птицу за шею и потрясла, как мешком с орехами.       Немой ох исказил нянькин рот, когда птица упала на землю – видимо, бездыханная. Тут же взяв девочку на руки, женщина потащила ее в сторону дворца. Лицо малышки исказилось в кляксе. На берегу озера, оставленного ими, утки сражались за хлеб.       Машу передернуло.       Утка по-фьердански называлась anka. Когда фьерданцы прощаются, они славят волю Джеля. Джель – это их главный бог, а бог – это отец всего, святой всех святых. Утка не умерла. Её взял к себе Джель и теперь качает в небесной колыбели.       Вздохнула, но воздух остановился в груди, словно заперли. Отвлеченная происходящим, Маша не заметила оказавшуюся рядом Настю: та стояла перед ее партой, не отрывая от соседки обеспокоенных глаз.       – Ты чего там увидала?       Маша помотала головой, отмахиваясь от вопроса. Следующий, по видимому, всех удивил – шепотки прошли по без того оживленному классу. Оглядываться по сторонам не хотелось.       – Я сяду с тобой? – спросила Настя.       Не надо, не стоит вслушиваться в этот шепот – лучше рассмотреть уже знакомое лицо, впервые оказавшееся так близко. Пятнышки-веснушки разбрелись по лицу, как грибы на полянке, а глаза, светлые, голубые, напомнили зимний лед. Гладь дворцового озера, измученную лезвием коньков. Мертвую красную птицу, оставленную на его берегу.       – Конечно, – удалось выдавить в растерянности.       Наверное, все было закономерно, ведь Настя была ее соседкой, а рядом как раз пустовало место. Недаром же девочка ни с кем до этого и словом не обмолвилась – только Машу удостоила своим полночным «спасибо».       Но ведь разошлись они утром по разные стороны – одной предстояло учиться разить врагов наповал, а другую служанка увела в сторону мастерских фабрикаторов. Неужели, неужели там ей никто не рассказал?       Наверное, все и правда закономерно. Но думать было трудно, а чтобы не думать, стоило перестать смотреть. Соседняя лавка царапнула деревянные полы, и Маша вновь отвернулась к окну, стараясь избегать рыжего пятна у кромки воды.       Вдох, выдох.       На дальней стороне озера виднелся белый камень арок, и среди них, как в муравейнике, копошились голубые кафтаны – вероятно, очередной просмотр у старших эфиреалов.       Вдруг из-за спины раздались слова на ломаном фьерданском: «Вот она дает. Как думаешь, она всегда такая молчунья?»       – Святые, у тебя ужасный фьерданский, – взорвалась Настя, и краем глаза Маша заметила, как она развернулась к задней парте.       – Привет, Настя, – ответил мальчик. Это был голос Севы, проливного. – Видишь, все она понимает!       – Ты такой невоспитанный! – ворвался третий голос. Не трудно было угадать эту смешную назидательность: на общих занятиях рядом с Севой обычно сидела его сестра, шквальная Оля. Среди детей их в шутку называли принцессой и свинопасом – по знаменитой керчийской сказке.       – Но ведь помогло! Теперь мы знаем, что она все-таки разговаривает!       С присущим ей бесстрашием, Настя сказала:       – Не привыкла языком чесать.       Но Оля словно не считала чужого раздражения – продолжила, как ни в чем не бывало:       – По тем немногим словам, что ты за все время произнесла, мы предположили, что ты с севера.       – По словам?.. А это как?       – Да ты рычишь, как дрюскелль, – мальчик оскалился, сымитировав волка, но получился скорее котёнок. – Ну, как-то так. Только по-равкиански.       Сестра его издала возмущенный возглас.       – Нашёл, с кем сравнить!       Спустя паузу, Настя ответила:       – Из Уленска я. У нас все так разговаривают.       Уленск. Не просто город на севере, но город, граничащий с Каньоном. Метнулся взгляд к Насте, захотел уцепиться, но соскользнул. Нужно было переждать.       Разговор повис на секунду.       – Это нормально. Мы вот из Керамзина, на южном наречии говорим.       Как хорошо извернулась. Ну конечно. Разве уместно здесь, при ней – о Каньоне, о Черном Еретике?       – На... чем? У меня голова пухнет от вашей учености!       А может, так только кажется. Может они просто не помнили.       – Ой, это у тебя ещё занятий по основам малой науки не было! – усмехнулся Сева.       – По сравнению с твоими силами, наша ученость ничего не стоит.       Маша закатила глаза и уставилась в свою грамматику. Вот подлиза.       Но пущенная стрела не попала в цель – Настя лишь приутихла, а потом перевела тему.       – А у вас всегда так: мальчики с девочками учатся?       Папа бы сказал, что Маша слишком много думает. Но она не только думала – она видела: непонятное упрямство, сопротивление, беспокойную маету. Морок-сон.       Нет, Настя явно не хотела лишний раз говорить о своих силах.       – К сожалению! – хихикнул Сева.       – Что, Стефенсону подражаешь? Уверена, будь он тут главный, всех девочек бы на цепь посадил и наслаждался.       – Вы о ком?..       – Да о учителе фьерданского. Он пленным был. Видимо отыгрывается теперь. Ну ты сама сейчас его увидишь.       – Пленным?!       – Ну да. Как Весенний мир наступил, ему разрешили остаться. Однажды он сказал Люде, что если она будет отвечать, не поднимая руки, то никогда не выйдет замуж!       – Мне мамка тоже так… говорит.       Шквальная поперхнулась воздухом.       – У гришей все иначе! По крайней мере, здесь.       – А жаль, вам тоже иногда полезно… ай!       Оля ударила брата по ладони.       – То, что ты мужчина, не спасет тебя от участи двоечника. Повторяй слова.       Ой.       – Слова? Какие слова?       Тут только Маша и оторвала глаза от книги. Слова!       – А тебе не сказали?       Их взгляды с Настей наконец встретились, и взгляд соседки явно был неодобрительный.       – У нас сегодня проверочная намечалась…       Надо же было так! Совсем, совсем забыла!       – Идет! – забежал в класс мальчик-соглядатай, и все тут же уселись по местам.       Судорожно Маша прошерстила страницы книги и облегченно вздохнула. Небольшой кусочек бересты выпал из серединки, в два столбика теснились на нем слова.       – Прости, я совсем забыла сказать. Держи.       Протянула Насте свои записи, а та взяла как-то неловко. Тут в класс вошел господин Стефенсон: голова – яйцом, волосы сбриты под корень. Когда все повскакивали с мест, молча приветствуя, он поздоровался по-фьердански и разрешил всем сесть.       – С нами должна быть новенькая, Анастасия? – произнес имя на свой манер и поднял голову, ища взглядом новое лицо.       – Я здесь.       Брови взметнулись вверх.       – И акцента нет почти. Откуда ты?       – Из Уленска.       В классе ахнули. Маша сглотнула. Стефенсон представился и сказал:       – Только учти, здесь мы говорим только по-фьердански.       – А если я не знаю чего-то?       – Не знаешь – показывай пальцами. Танцуй, мне все равно. На службе толмач за тобой ходить не будет.       – Больно он нужен, – пробубнила про себя Настя, отрешенно глядя в листок.       – А это мы сейчас и проверим. Готовьте листочки.       Все засуетились, а Настя вернула Машины записи, рассеянно уставившись перед собой:       – Спасибо.       Ну, раз она так хорошо говорит, то и проблем у нее, наверное, не будет.       Достав из-под парты чистый листочек, Маша обмакнула перо в чернильницу. Настя сделала то же самое, но за перо не взялась. Интересно, чего она медлила?       Когда Стефенсон продиктовал первое слово, кто-то из ребят выкрикнул:       – Стойте, погодите, я перо не заточил!       – Насть? Подсказать?.. – шепнула Маша, и девочка посмотрела на нее невидящим взглядом, робко покачала головой. Когда взялась наконец за перо, то взяла его так, как держат голодные дети ложку, выгребая остатки похлебки. Приземлилась на чужой листочек капля и расцвела черным цветом.       Тут все и стало ясно – Настя просто не умела писать. Святые! И почему этот бестолочь даже не догадался спросить?!       Маша подтолкнула соседку локтем, и та как из забытья очнулась.       – Делай вид, что пишешь. Смотри, как я держу, и повторяй движения.       Тонкие пальчики сомкнулись у основания пера, задержавшись в воздухе чуть дольше, чем обычно.       – Я все напишу, а потом поменяемся листочками.       – Tig! – прикрикнул громовержец, и Маша притихла, принявшись за письмо. Оживали на бумаге глаголы, переговариваясь с существительными. Парочку слов все же не удалось вспомнить. Только на последнем Маша подняла голову, оглянулась и на коротком выдохе подтолкнула листочек в Настину сторону.       – Не испачкайся.       – А ты?..       Один из мальчиков пошел по классу собирать работы, и Маша тут же подменила листочки, игнорируя негодование соседки. Благо, сидели они в другой стороне от надвигающегося зверя, и время еще оставалось. Наверное, так чувствуют себя лошади на скачках: под конец буквы уже совсем сливались перед глазами, и как раз, когда время кончилось, Настя подсказала последнее слово.       – Что, не выучила, Марья? – спросил Стефенсон.       – Извините! Сейчас!       Выдохнула, поставив точку, и опустила перо.       – Чего над душой встал? – шикнула Настя мальчику, пока Маша дула на закорючки. А когда отошел, забрав их листочки, сказала:       – Ну даешь!       Маша улыбнулась неловко.       – Было время наловчиться. Ты прости, что я не сказала про задание.       – Да пустяк.       – Стоило сказать ему, что ты…       Настя оборвала ее слова:       – Не надо. Не говори никому, пожалуйста.       – Но как ты будешь заниматься? Я удивлена, что никто тебя не проверил заранее…       И тут поняла: Настя, видимо, соврала учителям. Вот только как?       – Я сама ему скажу. И всем остальным тоже.       – В этом нет ничего постыдного, – проговорила в попытке утешить, а потом вдруг стало неловко. – К нам многие приезжают, не зная, как писать…       – Все равно.       Настя замолчала. Мальчик положил собранные работы на край стола, и внимание учителя вернулось к классу.       – Ладно, обещаю.       Он ругнулся на разговоры, и, выдержав нужную паузу, Маша шепнула, подавшись в бок:       – Но могу тебя научить, если хочешь.       Настин кивок был одобрительным. Когда урок кончился, Оля подошла к ней и спросила, одарив заискивающей улыбкой:       – Пойдешь с нами вечером в салки?       Маша отвернулась к окну. Мертвую утку убрали с берега.       – Не сегодня. Хочу побыть одна.       – Фууу! – засмеялся, видимо, Сева. – Как скучно! Но мы все равно тебя ждем.

***

      Побыть одной у Насти в тот день не получилось. Попросили Машу устроить соседке прогулку – рассказать, что да как во дворце.       – Ты у нас лучше всех дворец знаешь, – сказала воспитательница.       Ну конечно – кому еще знать? Когда-то неизменная победительница жмурок, Маша успела изучить каждый терем вдоль и поперек. Облазила все углы, пересчитала резных настенных птиц. Как-то, в очередной раз, в попытках найти место поукромней, задела что-то спиной, оперевшись – и провалилась. Открывшийся лаз был темен, но Маша не боялась темноты. Встала, разглядела длинный коридор впереди и притаилась. Дверь с трудом поддалась детским ручкам, но в итоге уступила, закрылась. Вот и нашлось место для пряток!       Дальше идти не стоило: пусть темнота была привычной, возможность в ней потеряться не прельщала. Холодно было, как в землянке, и пахло как-то сладко. А потом и считать стало совсем тоскливо. Когда отворилась дверь – Маша так ее толкала, что кто-то уж точно должен был заслышать, – рядом никого не оказалось. Вот диву дались тогда ребята, так и не разгадав, куда она подевалась.       Теперь Маша снова кружила у этого тайного хода, выжидая. Тошнило и хотелось на воздух. Был выходной, за окном резвилась кучка детей-гришей, но выйти к ним было нельзя. Надо было бежать, прятаться, спасаться от позора.       Послышались чужие шаги, и Маша тут же отпрянула от стены.       – Машенька, что-то случилось?       Это была наставница прочников, Влада. Маша любила ее: раньше Влада часто давала ей всякую работу, занимая руки лепкой или резьбой. Фабрикаторам важно было чувствовать материал, окружать себя им. Пусть уроки сошли на нет, она оставалась добра и приветлива, а недавно даже рассказала как можно самой приготовить краски. Сапоги прочницы были в грязи – видимо, она вернулась с улицы.       – Папа сегодня возвращается.       Влада подошла к Маше и погладила по плечу.       – Не волнуйся. Он должен быть в порядке.       – Да. Как всегда.       Собственный выдох показался каким-то слишком громким. Попалась под язык шершавая кожа на губе, и невыносимо захотелось ее прикусить.       – Скажи, получились у тебя краски?       – Спасибо большое, да. Только синий не получился, не нашла я цветка. Скажите пожалуйста, а Настя на улице?       – Да, и определенно чем-то недовольна.       Ну все, значит она точно обречена.       – Может пойдешь к остальным? Или сходим вместе усьму поищем.       – Не стоит. Я лучше в комнату поднимусь.       Шершавые пальцы мастерицы поправили рукава Машиной рубахи. Снова все перекосилось, а Влада была такой аккуратной, такой внимательной – не коснулась напрасно кожи запястий. Пронзительно захотелось схватиться за ее руку и прижаться.       – Федор Алексеевич написал, что все хорошо. Постарайся отвлечься.       Да пробовала она уже! Не даст покоя собственная дурость. Угораздило же вчера так разболтаться! Всегда знала, что лучше держать рот на замке. А теперь – все скажут, что она лгунья. Пусть она и не врала, а просто... утаила.       – Спасибо. Я пойду.       По лестнице – вверх, в голове – набатом – вчерашний вопрос:       – А какие силы у тебя?       Маша тогда выдала, как на духу:       – Пока никакой.       – Поэтому ты не носишь кафтан? – сказала Настя, разглядывая высоченные полки с книгами. На улице быстро темнело, и в читальне тоже наступил полумрак.       – Да. Отказникам не положено.       – Кому?..       – Отказникам. Тем, кому недоступна малая наука.       Соседка цыкнула:       – Отказники! Что за название такое!       Что сказать? Такое вот, обидное.       Настя помолчала секунду, складка между бровями напомнила букву «м»:       – Все равно не поняла: ты гриш или отказница?       – Прости, – прислонилась к шкафу, и под пальцами оказался кусочек отслоившейся деревянной кромки. Маша поддела его ногтем, и он совсем отошел. – Я пока не знаю, отказница ли я. Поэтому и сижу с гришами.       Ну в самом деле, не рассказывать же ей эпопею о том, что всем подсудно известно, но о чем вслух говорить нельзя? Пусть думает себе, что хочет. Лишь бы не вдавалась в подробности.       – Хм. А много тут ещё отказников?       – Достаточно. Ну, кого попало просто так не привечают… Сама понимаешь. Обычно это дети без сил, родившиеся у гришей. Они слуги, кого-то в полки распределяют, кто-то помогает в мастерских. Особенно отличившихся приглашают служить в Большой дворец. Если получается освоить какое-то умение, тогда тебя с руками оторвут.       Таким был Машин друг детства, Паша. На казенные деньги его отправили в у-ни-вер-си-тет, учиться на ин-же-не-ра – слова странные, иноземные. Видимо, родительский дар все равно перешел к сыну – пусть при помощи инструментов, Паша еще до отъезда мастерил красивые вещицы и чинил старые. А потом, как уехал в Кеттердам, стал писать длинные сообщения о том, что всем доволен, что благодарит. Хотя в частных письмах своей маленькой подруге добавлял: «Розги здесь похлеще домашних! Ни за что не приезжай!» Машу, естественно, никогда не били.       – А если у тебя силы не проявятся, ты тоже станешь слугой?       Маша уже знала, чем бы занялась. Она очень хотела научиться делать что-то грандиозное, такое же, как мозаика на стенах главного собора Ос Альты. Она бывала в нем нечасто, но как-то раз, во время службы на день Святого Николая, нечаянно содрала со стены кусочек смальты. Конечно же, мысленно извинилась перед святой Марией, своей покровительницей, но отдавать священнику голубое стеклышко не стала, хранила его в кармашке, как оберег.       Но какая нужда в иконописцах в их церквушке при дворце? Вот летописцы нужны, да, но труд их кропотлив и незаметен, они даже имен своих нигде не оставляют. А если бы она расписала стены нового храма, ее бы обожали. О ней бы вспомнили.       – Ну, если меня не выдадут за какого-нибудь старого купца… – шутка у Насти смеха не вызвала. – Может я смогу стать проверяющей, искать гришей. Путешествовать, как... другие взрослые.       Оборвала себя на полуслове. Лишний раз болтать об отце не стоило.       – Это что ли как те, что ко мне приходили? – Видимо, Настя не одобрила сказанное, больно нахмурилась. – Ты поэтому в перчатках?       – Да. Я… усилитель.       Восторженного интереса не последовало даже после объяснения. Маша удивилась, но с облегчением выдохнула.       Когда они пошли дальше, мимо купольного зала – центра притяжения ребят от мала до велика, – Настя попросила пойти другим путем. Забавная была такая – успела краем глаза разглядеть солнце в затмении и вдруг оживилась:       – Там Дарклинг живет, да?       Маша кивнула.       – А правда он по ночам детей ест?       Разлился по коридору искренний смех, и проходящие мимо гриши покосились. К щекам прилило. Неужели она это всерьёз?       – Святые!       Настя посмеялась в ответ:       – Что смеешься! Знаешь, какие у нас байки про него рассказывают!       – И ты веришь?       – А как не верить, когда у тебя Неморе по носом? Ты когда-нибудь слышала, как твари эти жуткие визжат по ночам?       – Волькры? Их так хорошо слышно?       Каньон – страшилка для малых детушек. Для детей постарше – будущая угроза. Для Маши – еще и груз ответственности. Но она постаралась не выдать свою причастность, надеясь, что разговор больше к этому не вернется.       – Уу, еще как! – азарт слышался в голосе Насти. – У них там петушиные бои, не меньше!       В конечном итоге она узнает, чья Маша дочь. Но пока она здесь, рядом, в ее власти – можно и смолчать. Ведь ничего не станется?       – Я Каньон не видела никогда.       – Да нужен он тебе! Ничего интересного. Только жрет наших овец и солнце отбирает. Ты чего красная-то такая?       – Да что-то душновато. Но вообще... никого Дарклинг не ест. Он суровый, но хороший. Как вернется, тебя обязательно ему представят.       Было очень странно говорить об отце в третьем лице. Ну и зрелище же она разыгрывала!       У Насти глаза на лоб полезли. Она перекрестилась.       – Жуть!       – Обещаю, бояться нечего.       – Да я и не боюсь. Просто… – пыла в ней вдруг поубавилось. – Скажи, а всех гришей от родителей забирают?       Вопрос поставил Машу в ступор. Привычное дело – по крайней мере, с недавних пор. Когда ей исполнилось шесть, случилась повинность. Новый царь ужесточил законы против ворожбы, и отцу пришлось пойти на жертвы. В итоге, Малый дворец стал единственным местом, где колдовать разрешалось (именно так в указе говорилось – «колдовство», вовсе не наука). Рекрутируя детей, обреченных на преследование у себя дома, их спасали. По словам отца.       – Чаще всего. Кому-то удается повидаться. Но вообще, не принято.       Наступило молчание. Они пошли дальше, в глубину коридора, и стеклянная стена встретила их всполохами огней. Фабрикаторы любили посидеть подольше.       – Ну, тут ты уже была.       Дрогнул голос:       – А твои где? Ты уже знаешь, откуда я – а откуда ты?       Настина мама была уленской портнихой, и дочка, как только подросла, стала ей помогать. Быстро наловчилась, повторяя за матерью. А потом, в день, когда работы было особенно много, заплатка для очередного платья вдруг растворилась под руками, слилась с подолом. Так все и выяснилось.       – Я здесь родилась.       – Ого. Твои родители – гриши?       Если бы Настя только знала, если бы... но не нужно. Не нужно ей знать. Не сейчас – ведь они уже подружились, и если дружбу эту можно продлить, хотя бы до конца прогулки, хотя бы еще на минуточку, то потом, как потом – неважно, совсем неважно.       – Маму я не видела никогда, она умерла до моего рождения. А отец у меня, кхм, заклинатель. Сам редко здесь, обычно на фронте.       Все это правда. Она не врала.       Нужно было на воздух, слои тяжелой одежды мешали соображать.       Настя выдохнула так, словно на нее ярмо повесили:       – Повезло тебе.       – Ну, знаешь. Я тут, как взаперти. Ничего дальше ворот не вижу, – Маша рискнула предвосхитить вопрос: – Папа переживает. Боится.       И она не врала.       – Да уж понятно.       Тут Настя замолчала.       Когда они вышли из дворца, над озером стоял пар. Последние лучи солнца рассеивались в нем золотой дымкой. Было тихо – приближался ужин, и все, по-видимому, сбежались во дворец. Пора и им было возвращаться.       – Знаешь. На тебя эта Оля так глядела сегодня, как зверь голодный. Да и не одна она.       – Да?.. – вопрос повис, как туман над водой. Неискренне прозвучало:       – Не знаю даже, почему.       Ведь это уже была откровенная ложь.       – Завидует, наверное? Ай! Ну и леший с ней.       Тётя Вера ругалась так порой. Но она бы ни за что без повода не послала к лешему, слишком сильна была вера крестьянки в суеверия. Стало вдруг как-то страшно – а вдруг леший и правда придет и заберет Олю? Зачем же так разбрасываться словами?       Настя повернулась лицом, и в глазах ее застыла угасающая заря.       – Завтра выходной. Они снова меня позовут. Ты будешь не против?       Против. Против. Маша была против. Стоило вцепиться мертвой хваткой и не отпускать, но… она помнила, как Настя упиралась. А потому смирилась – удержать ее было не под силу.       – Нет. Конечно нет.       Теперь, поднимаясь по лестнице в свою комнату, она жалела об этом разговоре. Настю действительно позвали – и она пошла. А значит, она уже знала обо всем.