Глава 4

      Раз ступенька, два, три. Маша быстро преодолела лестницу на третий этаж, стараясь опередить время, и только когда захлопнулась дверь, стало легче дышать. Не намного: выдохи рваные, резкие, не освобождали грудь, а только усиливали страх.       Нельзя столкнуться с Настей в коридоре, на радость лишним ушам и языкам. Не унимается внутри, бьется. Окажись птичка на дверце шкафа живой, выпорхнула бы давно – но не суждено ни ей, ни Маше.       Ждать – вот что суждено.       Оставленная на столе книга напомнила пасть зверя. Маша тут же уселась перед ней: вернуться к основам малой науки показалось теперь только счастьем. Но она не ожидала, во что сплетутся буквы на странице.       «...Когда же несет дева во чреве плод, тянет к ней руки рожденное чадо, и семя прорастает озимью, подобно колосу, отцу своему. Ибо подобное притягивает подобное, и науки малой то основа».       Бельмо в глазу, насмешка – писца ли, теории. Эти строчки первыми, еще до учителей, отпечатались на карте Машиной памяти, и все прожитые лета она трактовала, трактовала их до помутнения рассудка.       А теперь – просто уронила голову, обессилев, уткнулась в сложенные руки, и отказалась внимать.       Сложно сказать, сколько она просидела так, прежде чем в коридоре раздались шаги. Тут же подскочила, пересчитала за окном фигуры в фиолетовом. Одной не доставало.       Скупая надежда – глупость, глупость! – завела Машу в эти силки. Но сделанного не воротишь, не за чем и переживать. Стоит только принять все с достоинством и забыть, как сон.       Дверь скрипнула.       – Ну что, как тебе остальные?       Холодная учтивость встретила Настю на пороге. Словно кто-то другой говорил, а не Маша вовсе.       – Неплохо. Столько всего мне рассказали.       Пауза, снова стук каблучков, цок-цок, потом глухой – двери. А дальше – молчок.       Страшно было даже подумать о том, чтобы обернуться. Хотелось притвориться, перевернуть для виду страницу учебника, да не поддалась та с первого раза.       – Что, например?       Когда перевернулась наконец, слово «одинаковость» загорелось перед глазами пожарищем.       Недолго Настя продержалась: когда заговорила – не осталось в голосе прежней весёлости.       – А сама не догадываешься?       Знакомый упрёк – как иглой в палец. А вместе с ним, всполохом – знание: так уже было, было, и не раз. Вот Маше снова семь, вот она снова убежала слишком далеко. Позволила себе больше, чем разрешалось. Где-то рядом – крики, которых не должно быть. Надо только ухватиться за подол и не отпускать, умолять, извиниться, пообещать…       Нет.       Маша знала, что такое наперсток. Усилием она задвинула воспоминание подальше, не позволив ему пустить корни, и тут же развернулась.       Руки Настины – в кулачках, кудряшки у лба встали ободком. Смотрит, не отрываясь: не глаза, а иконный лик, то ли укор, то ли невидимое страдание. В стремлении к чему-то неясному Маша вскочила, но тут же застыла, не зная, куда себя деть.       Сказала, что, как казалось, должна была:       – Настя, прости, пожалуйста.       Та нервно усмехнулась.       – Да ты не переживай, я смолчала. Не прознает никто, и тятя твой тоже.       Тятя. Какое слово неуместно… нежное. Правда окатило от него, как водой.       – Дело не в этом…       – А в чем?!       И вместе с нетерпеливым криком покатились слезы. Святые, неужели утайка эта так обидела Настю? Она тут же принялась утирать глаза рукавом, а Маша сделала шаг ближе. Захотелось также – выкрикнуть, освободиться, но сдавила горло привычка к смирению.       – Думаешь, я не вижу? Как ты относишься ко дворцу! К гришам! Я не знаю, почему… но если бы я сказала, ты бы… ты бы не захотела…       – Хочешь знать, почему? Я тебе скажу! Скажу! – Настя схватила воздух губами. – По приказу твоего отца убили моего!       Ступор.       – Что?..       Может послышалось?       – Гриши из дворца убили моего тятю! Я сама видела!       Застыла – не шевельнуться, как приклеили.       Вырвался смешок, и Маша с ужасом пресекла его.       – Зачем бы им?..       Тут большие часы в коридоре забили обед. Кукушкой заухали они за дверью, а в голове – набатом: ку-ку, ку-ку.       – Он не хотел, чтобы меня забирали! Чтобы я воевала!..       Маша скривилась – звук этот дребезжал в голове, давил на виски, отскакивал, как камень от воды.       Ку-ку. Ку-ку.       У-би-ли.       Что-то прохладное внутри спустилось из грудины к животу.       – Не верю. Так не должно быть.       Тут все утихло, но внутри все еще вторило, дрожало.       – Не веришь?! Да ты знаешь, сколько лет мы привечали бежавших гришей в своем доме? Чтобы… чтобы вот это произошло!       Ничего не понятно.       – Вы привечали гришей?..       Настя отвернулась к окну, спрятав лицо.       – Тех, кто бежал из Фьерды, да.       Ну правильно – гришей, бежавших под страхом смерти от холодного лезвия дрюскеллей.       Но… папа приказал. Убить. Как это так?       Маша не знала, сколько умерло по отцовскому приказанию – не то, чтобы он ей отчитывался. Знала только, что все это преступники, убийцы. По-другому ведь быть не могло: папа знает, как лучше – и за зря никогда бы…       Но если они помогали гришам – зачем же тогда убивать?..       Тихий всхлип вывел из забытья.       – Настя, пожалуйста…       Но Настя не смотрела на Машу, а только плакала, плакала, плакала. Сложенная крепко, усыпанная веснушками, совсем из других, диковинных мест, где не боятся скверны и верят в смешные придумки. Понятная и ясная, без хитростей, видавшая то, чего Маше не суждено.       Вспомнилась свежесть белья, тусклый свет лучины, и больно укололо нежностью.       Потом, все это потом. Да, умирают люди, но умирают где-то за стенами дворца. А сейчас, здесь – живёхонький человек, плачет и думать ни о чем не дает. Внутри рассыпется все – не соберешь – коли не утешить сейчас, не унять чужую дрожь.       – Настя, пожалуйста, скажи…       Рука потянулась в тоске по прикосновению. Пальчики в тонкой шелковой перчатке схватились за уже знакомую ткань.       – …что мне сделать?       – Да ты разве вернешь его мне! – в истерике Настя отпрянула от руки. – А меня – моей матери?! Они даже весточку отправить не дают!       – Хочешь, я попрошу? Тебе разрешат, обещаю!       Хотелось стянуть эту дурацкую перчатку, коснуться – как хорошо бы стало им обеим. Прикоснись – и нет больше каши в голове, и боль в висках отпустит.       Но желание испарилось, когда Настя сказала:       – Мне эти подаяния без надобности.       Черты ее лица разгладились, и она вся выпрямилась как-то.       Вот и рассыпалось.       – Когда он приезжает?       Объяснять, кто, было не нужно.       – До заутрени обещал, – сказала себе под нос Маша.       – Передай ему значит, что я его не боюсь. И что дочери его веры нет.       Утерев слезы, Настя взглянула в зеркало, а потом вышла, шмыгнув носом в последний раз.       Сильно билось сердце – на радость любому сердцебиту, снующему в коридоре. Подслушивал кто-то наверняка – да что уж, небось и вслушиваться не надо было. Растреплют, расплетут косицы слов и наплетут наново, новые байки.       Но Маше было все равно. Оставленной, забытой впопыхах мотанкой лежала она на своей кровати. И только к вечеру, до прихода соседки, шмыгнула вон.

***

      Варенье остаётся на языке ожогами памяти – слишком желанное, запретное. Зёрнышки малинные пересчитать языком, перекатить каждое по нёбушку, проглотить сладость. Зачерпнуть ложкой – раз – и снова, снова обжечься приятным.       Папа говорил смешно: «Ты не чай пьешь со сладким, а сладкое с чаем». Чай остыл уже, а его все нет и нет.       В зале темно, только из окна свет луны льется, подглядывает. Хорошо, что все спят. Не спали бы – не было бы так сладко, так тепло. Забыл же кто-то стеклянную плошку, вернётся – и ахнет. Нет, нет, ничего не оставит Маша на донышке.       Злоба её съедает. Все детки по лавкам, только одна отбилась. Хотели отправить её спать, прогнать отсюда – а нет, не получится. Она имеет право ждать. И есть все, что хочет. Когда же ещё так повезёт? Чья-то оплошность – ей награда.       Только бы не думать, не заглядывать за ткань прошедшего дня, не бередить.       Ой. С глухим стуком перевернулась ложка, упала. Расцвела на золоте салфетки липкость, ещё одно свидетельство преступных бдений. А зачем ложка-то? Не нужна вовсе. Можно прямо так, из горла. Все равно налилось пятно розовым цветом. Все равно ничего уже не исправишь.       Нужно только ждать.       Одним глотком допила сахарную жижу. Щёки налились яблоком, чешутся, но Маша не отзывается. Пускай, пускай. Только ждать. И не спать.       Не спа-а-ать.       Отхлебнула совсем холодный чай в надежде, что он как-то исправит ситуацию, охладит жар. Невкусный он был, этот напиток из вражеских мест, когдатошний подарок царю. Пресный, никакой – крашеная водица. Не хотели пить его в Большом дворце и отсыпали в кладовые Малого. Но и здесь от чая воротили нос, предпочитая ему сбитень или квас.       А Маше нельзя было медовый сбитень. И варенье малиновое – тоже.       Но картинка эта дурацкая всё всплывала и всплывала. Маша пыталась вспомнить, кто кричал в ее воспоминании, но никак не получалось. Помнилось только, что она провинилась тогда и не хотела больше.       Значит, и Настин отец провинился. Разве могло быть по-другому?       Щёки горели, и мысли были, как кисель.       Но убивать его у дочери на глазах? Может быть, Настин отец и правда упирался – но ведь он не один такой. Да, чаще родители отдают детей охотно, особенно девочек, но есть и те, кого не прельщают сулимые почести. Их ведь – не убивают…       Трудно было понять. Представить только, на секунду: не будь отец генералом, как бы он поступил? Если бы за ней пришли?       Болела голова. Маша чувствовала, как зуд спускается к рукам, но терпела. Она уже дремала, согнувшись в кресле, когда в глубине коридора вдруг зажегся свет. Встрепенулась птенчиком. За окном замаячили пятна, огни. Это папа приехал, папа!       Совсем забыв об оставленной на столе посуде, Маша схватила полушубок и попыталась продеть в него руки на бегу. Среди суетящихся слуг был и Фрол, главный дворецкий.       – Марья Фёдоровна, любезная, а чего вы не спите? – сказал он ей, преградив дорогу.       – Мне нужно поговорить с ним! Пропустите!       – Дайте отцу хоть в сени войти, – разглядел пятна на лице. – Что это?       – Прошу, пустите!       Она не знала, чего добивалась. Просто нужно было выйти, встретить. Ветер остудил бы ей щёки, унял дрожь. Папа бы понял все. Объяснил.       Нет, нельзя ждать.       Тут Фрол принялся бранить кого-то из женщин, а Маша, воспользовавшись этим, вырвалась и выбежала в открытые привратниками двери.