Глава 5

      Отвлекать Ольгу ради такого пустяка – не дело. Он и не заметил бы, что между лопатками ноет, если бы не метнулся к дочери слишком резко. Обычно напоминал себе в дороге – обратить внимание, отследить, где болит, где подводит тело. Но в этот раз мысли были заняты другим.       – Отец, не браните, я сама. Я знаю, где сладкое лежит.       В личных покоях Александра толпились. Слуги принесли воды – умыться с дороги. В дверях мялся ключник, растерянный, успевший загодя несколько раз упасть в ноги хозяину.       – Да? И где же?       Хорошо, что постель была уже нагрета, а печь затоплена. Казалось, иначе и быть не могло – но случился же этот сбой.       Маша робко произнесла:       – Ну так в сытной палате. В большом шкафу.       Руки Ольги медленно вырисовывали над её грудью узор. Остановить тучные клетки – не порез срастить.       «Успели», – выдохнула она, когда Александр только опустил дочь на постель. Уверенными движениями поднял ей рубаху, ожидая плохого исхода: помнил, как в последний раз маячили перед глазами пятна-волдыри, кожа, как крапивой обожженная. Давно это было. Теперь же грудь оказалась чистой, только руки и лицо как в киноварь окунули.       Александр побожился бы, если бы мог, что почти не испугался.       Внутри цвело раздражение. Принялась за старое – значит, случилось что-то.       – И что же ты, украла заранее ключи, встала посреди ночи, прокралась туда, куда детям ходу нет?       Маша не смогла ответить – только втянула воздух, когда целительница сделала еще один воздушный стежок, и выдохнула неровно. За ними наблюдал затаившийся в углу Илья. Он не издал ни звука, лишь едва заметно помотал головой в отрицании. Но ответы сердцебита оказались лишними – и без того знал генерал: не могла Маша спланировать все это, не в таком состоянии. Не с тем, как схватилась за его рукав в прохладе ночи.       Стерло что-то с её лица привычную радость встречи, когда-то такую им любимую. Последний ребенок, как никак.       – Фёдор Алексеевич, батюшка, позвольте слово молвить! – вступил ключник, и генерал снизошел.       – Потрудись объяснить, Андрей.       – Фёдор Алексеевич, каюсь, виноват! Уж вы то знаете – мы всё запираем, все ключи при мне. Чай, старшие ребята распивали перед сном, а слуги не доглядели, вот и осталось всё на столе. Всех самолично велю отстегать! Не велите казнить!       – Да нужен ты кому. Урежу жалованье, вот и все. – Долго размышлять о судьбе дворовых непозволительно. – Придешь в назначенный час. Но прежде распорядись: тех, кто лично в ответе за сделанное – сейчас же вон из дворца.       – Отец! – Маша подскочила на постели, но Ольга уложила её обратно.       – Слушаюсь, Фёдор Алексеич! – залебезил ключник. – Устали вы, наверное – может вам с Марьюшкой кушаньев каких с дороги? Платье ваше велю состирать?       Губы невольно дрогнули. Конечно, сядут с Марьюшкой за кушанья да поговорят по душам: он её уму-разуму будет учить, а она послушает и обернется такой, какой надобно. Тишь да гладь, семейная благодать.       Александр стянул с себя дорожный кафтан, казалось, навсегда пропахший привычным конским потом. Теперь же его перебивал запах ковыли и вареного мяса – характерный, шуханский. Им удалось взять штурмом Безъю, а вместе с ним и прилегавший осколок южной страны, чьи наследники окончательно рассорились и разделили её на княжества поменьше. Неосторожностью притязаний младшего из них началась эта война, но теперь равкианцам открывался более безопасный и доступный выход к морю, а значит – и к Керчи, и к этим полудиким местам на Западе.       Как царь будет управляться с людьми другой веры, Александр не знал. У его предшественников получалось плохо – чего стоили одни гонения на сулийцев. Нынешнего же Шухан не привлекал нисколечки, и шел он скорее на поводу у бояр. А вот во Фьерду рвался почём зря, живя грёзами о благородных варварах. Не ценил ни отцовских заслуг, ни заслуг самого Александра.       Маша, такая же любительница воздушных замков, должна была встретить отца ликованием. Но что-то другое волновало её, вовсе не дела государственной важности.       Дочь должна была ему многое. Но что возьмёшь с отказницы, кроме жалкого ошмётка жизни? На расстоянии о ней думалось легче.       Александр вынул из внутреннего кармана бумаги и положил в тумбу. На секунду раздражение сменилось кошачьим любопытством, и он напомнил себе чужое, еще ничего не значащее имя. Повертел на языке и сбросил, отвлеченный. Неохотно стянул кафтан, и ключник, забрав его, откланялся.       – Как легко ты обманываешь, Маша. И как легко тебя на этом поймать. Что еще расскажешь?       – Смилуйтесь, пожалуйста, не наказывайте никого.       Боится, значит. Понимает, все помнит. Умница.       – Чтобы слуги совсем от рук отбились?       Движение Ольги отвлекло от разговора. Она потянулась к дорожной сумке – видимо, за мазью.       – Ольга, не стоит тратить свои запасы. У меня здесь есть.       Легкий кивок – cердцебитка все поняла.       – В таком случае все готово. Сам источник я подавила, жар спадет через полчаса, останется просто нанести… – Переглянулась с сердцебитом – известные игры. Тот коснулся её пульса. – Ну, вы знаете.       Вышли за дверь.       – Мой соверенный, у Марьи тоска какая-то – не от тела, от головы. Уж очень она сильно беспокоится. Я постаралась привести её в норму, но унять тревогу совсем без вашего позволения не могу.       – Да. Я уже понял, что она не в себе.       Лицо Ильи ничего не выражало.       – Сердце у неё бьется, как у гончей. Коли надобно, могу все выяснить.       – Не стоит. Понадобитесь – позову. А пока отдыхайте, путешествие было плодотворным.       Кто бы его самого обременил отдыхом.       Приближенные гриши разошлись, и Александр, оставшись на мгновение один, позволил себе отпустить завесу. В миг по телу побежали мурашки, змейкой, все ниже, оживляя. Подавление – защитная мера от желающих напитаться свойствами его костей – стоило этого краткого мига блаженства, момента, когда позволяешь себе расслабиться и отпустить, стать восприимчивее.       Когда Александр отворил дверь в комнату, оборвался чужой вдох. Это Маша задержала дыхание, даже не заметив – привычки тела, выдающие её с головой, забеги на длинные расстояния.       Генерал долго рассматривал дочь, опершись на дубовую тяжесть. Несмотря на пятна, Маша оставалась прозрачной, как дутое стекло. В прошлом году, на Зимнюю, они впервые украсили еловые ветви еще и ими – стеклянными расписными шарами. Раскрасневшаяся, дочь напомнила Александру изображенного на одном из них святого Герасима – холёного, обласканного, нарочито розовощёкого хранителя. Кто-то из детей разбил игрушку, пронесясь по дворцу, а потом долго утирал слёзы, просил прощения у осколков. Фабрикаторам было не жалко. Чем чаще разбивались лики, тем быстрее дети привыкали к тому, что святые не слышат.       Но с Машей все иначе. Разбейся она – больше не склеишь. По крайней мере, Александр пообещал себе не повторять ошибок прошлого: слишком много уходило сил на то, чтобы залатывать дыры, склеивать трещины. Как в той шуханской легенде о гвоздях: сколько ни вынимай из забора вбитое железо, шрамы на дереве неизбывны. Легче, проще, разумнее – обернуть любимое в мягкую тряпочку и убрать подальше от людских глаз, на замок, чтобы изредка заглядывать и заглядываться.       Загляделся так и теперь. Маша водила пальчиком по вышивке на белье, цепляла её ногтем. А расчесалась-то совсем как попало – пробор на опущенной голове вился, петлял ото лба тропкой. Еще не поздно сделать из неё прилежную хозяйку, может хоть в старых девах не засидится.       – Поможешь? – кивнул он в сторону ведер с водой.       Все чувствовалось острее теперь, и когда дочь взглянула на него, Александр осознал, как глубоко въелась в ладони пыль. Словно кто-то упертый раскрасил их мелом, поверх всех линий – жизни, смерти, любви.       Маша подскочила – неизменно быстро – и зачерпнула ковшом из ведра. Но вода вылилась разом, мимо рук, выставленных вперед. Пустое дно ответило глухим упрёком.       – Извините.       Со второй попытки удалось намочить руки. Струя текла рвано, но медленно. Прежде, чем взять кусок мыла, Александр краем глаза подметил напряженные брови дочери.       – Расскажешь, что случилось?       Мыло пахло – лесом, смородиновым кустом. Верный признак того, что он наконец дома. Скорее намылить ладони, сцепить пальцы и потереть, а потом тщательно пройтись по тыльной стороне, не забыв про серые полумесяцы ногтей…       – Это правда, что отца Насти убили?       Замялся – меньше, чем на долю секунды – и продолжил в прежнем темпе. Насти, Настасьи… это той самой – маленькой участницы большого заговора? Но откуда Маше об этом известно?       – Насти? – решил зайти издалека.       – Дочери портнихи. Из Уленска.       Сколько подробностей.       Одно из писем, полученное Александром по дороге из Безъю, представляло собой подробный отчет о системе незаконного пересечения Каньона на севере Равки. Решить судьбы главных организаторов только предстояло, но Настин отец действительно был убит. На месте. Потому что заслужил.       – Ах. Вы познакомились, как интересно. Тебя ей представили?       – Нет.       – Неужто сама?       Кивнула нерешительно.       – Хм. Непохоже на тебя.       Смыв пену, он сложил ладони лодочкой в ожидании. Маша зачерпнула еще воды, и Александр нагнулся, чтобы умыться. Лицо было обветренным, сухим, и от воды защипало.       Прозвучал недовольный цок:       – Так её ко мне в комнату подселили…       Эта фраза заставила выпрямиться.       – Ой!       Маша глядела на него виноватыми глазами.       – Ой?       – Отец, вы знаете, сейчас мест не хватает.       И правда: мест действительно не хватало, и ему предстояло согласовать план строительства новой школы для малышей. Но от усталости Александр все равно закрыл глаза и выдохнул.       – А не по силам тебе людей содержать, не продавай их в рабство, но отпусти на волю…       Совсем распоясались. Нет, в следующие дни он наведет здесь порядок.       – Подай полотенце. И прекращай оправдываться.       Но Маша не сдвинулась. Вперилась в него взглядом, и все. Пальчики мяли грубый лен.       – Маша.       Спросила себе под нос:       – Отец, зачем?       На груди холодел металл ключа. Александр подошёл к дочери, сам взял из ослабевших пальчиков ткань и сказал:       – Будь добра, ложись обратно.       Вытерев лицо, он подвел дочь к кровати, а потом прошел дальше, к дверце навесного шкафа. Маленький ключ вошел в щеколду легко, а вот двери поддались со скрипом. Он так редко бывал в собственных покоях, что даже они успевали забыть об обязанностях.       – Я понимаю, что в положении гришей…       Не удалось сдержать зудящее ощущение, грудное. Александр достал склянку с желтоватой мазью и закрыл двери.       – В нашем положении.       – В нашем положении иначе нельзя, но…       Этот ребёнок обладал удивительной способностью выводить его из себя одной фразой.       – На этой мысли и должно было остановиться.       Чувство, видимо, взаимное – потому что, до этого сидевшая полулежа, Маша подскочила с подушек и взорвалась:       – Но зачем убивать?! Чем он был виноват? Тем, что не хотел отдавать дочь на войну?! Что помогал гришам?!       – Мария, тон.       Совсем отвык от таких выходок. Повышать на него голос позволяли себе только совсем отчаявшиеся – предатели, отсыпавшие проклятий, пленные, молившие о пощаде, или храбрецы, совсем лишённые разума. И среди всех них – его собственная дочь.       – Отец, объясните мне, пожалуйста. Я хочу понять.       Но зерна, посеянные в детстве, все же прорастали как нужно. Он для неё – авторитет, и не позволит этому измениться. Не по явному наущению какой-то маленькой отступницы.       Поставив склянку рядом, генерал подоткнул одеяло дочери под ноги и сел на край кровати. И пока подворачивал её рукава повыше, спросил:       – А Настя тебе не рассказала, откуда у неё такой талант?       Кожа на её руках напоминала зернистую шагрень. Краснота поднималась от ладошек до предплечья. Одной рукой взявшись за Машино запястье, другой он оставил в трех местах по катышку мази. Та должна была снять раздражение, охладить. Если бы только он мог так же просто взять и остудить её кричащий разум.       – Она… сказала, что помогала матери с выкройками, когда ее силы проявились. Но я не знаю подробностей.       Большим пальцем он тщательно втирал желтоватые сгустки в шелушащуюся мягкость. От такой близости внутри зашевелилось давно забытое, и захотелось отодвинуть это чувство. Но желтый свет делал все тоньше, хрупче, исповедальнее. «Хотя бы здесь, внутри, – сказал себе генерал, – останься честным до конца».       – Вот видишь. И про отца – ни словечка?       Когда вновь потянулся к склянке, чтобы приступить к другой руке, пламя свечей рядом вздрогнуло. Маша помотала головой.       – Откуда знаешь тогда?       Казалось, что она и без того уже на пределе: одно неверное слово – и сорвется, совсем запутается. Но тут пульс под его пальцами потребовал внимания, забарабанив сильнее. Генерал поднял взгляд на дочь.       – Настя узнала, что вы мой отец. Ей это не понравилось.       Ожидаемый исход. Отец Насти, насколько Александр понял из корреспонденции, был очередным фанатиком, отказавшимся отдавать девочку-гриша в Малый дворец. Но зато использовать её в своих, «благородных» целях и брать за то деньги не гнушался. Легко обмануть маленькое существо, надавить на чувство справедливости, рассказать о злых генералах и нерадивой власти. В детях оно так остро, это чувство. Ему ли не знать.       В ответной грамоте разведчику Александр распорядился: «При сопротивлении – не щадить». Ситуация в Шухане требовала полного внимания, но теперь он жалел, что не узрел все своими глазами. И сам не убил этого подлеца.       Растревожить сердце его ребенка, упрекнуть, а самой – умолчать о главном. Ладно скроена – по образу и подобию. А в Маше, как обычно, ни капли сомнения: что ни положи в ее детское нутро – всему поверит, все съест.       Ну что ж. В этот раз Александр вложит туда правду.       Когда пальцы его коснулись щеки, Маша чуть отшатнулась, словно испугавшись, но потом потянулась ближе котёнком. Генерал взял её за подбородок и выдохнул.       – Спешу тебя расстроить. Отец Насти – преступник.       Схватился крепко, боясь переусердствовать – словно ожидая, что сбежит.       – Действительно, в доме этих... – а ту ли фамилию он помнит? – ...Григорьевых пересиживали гриши, бежавшие из Фьерды, тут тебе не соврали. Вот только загвоздка в том, что ни один из них не был передан под опеку Второй армии.       Маша молчала, как под гипнозом, смотрела на него неотрывно. Пальцы равномерно втирали остатки жирных пятен в ее кожу. Это успокаивало.       – Оказалось, что их семья участвовала в схеме незаконного пересечения Каньона, на участке, остававшемся по сей день вне нашего надзора. Гришам нужна была помощь особого порядка, такая, какую им могли оказать только в их доме.       Маша дернулась от осознания, но его хватка была сильнее. Движение это вновь отозвалось на стенах: тени от свечей шевельнулись, потревоженные, и комната ожила.       – Тише, тише. Да, Настя перекраивала им лица. При отцовском содействии и за большую плату. Её силы, конечно, не позволяли этим гришам разгуливать слишком долго, а потому их, бедных, почти сразу передавали в руки тем, кто мог бы помочь пересечь Каньон. О судьбе всех ещё не удалось узнать: чьи-то следы ведут за море, в новые земли, а кого-то удалось найти в Западной Равке.       Маша нахмурилась, но продолжила сидеть ровно, позволяя закончить. Александр последний раз прошёл по ее коже пальцами, словно кистью, проверяя, нигде ли не осталось лишнего. Щёки Маши блестели теперь, а румяность казалась естественной, здоровой. Но голос – дрожал.       – Но зачем гришам бежать? Почему бы не присоединиться ко Второй армии?       Александр достал платок, чтобы вытереть остатки мази с ладоней, но вдруг чья-то рука перехватила его. Сначала он напрягся, следом – удивился храбрости, и лишь потом осознал, что это Маша держит его за руку. Стало любопытно, и он позволил ей закончить. Так водит слепого поводырь: Маша неловко указала его пальцам путь – к уголку его же рта. Нащупалась ранка.       – У вас там трещинка, – сказала Маша как бы вскользь, не отдав себе отчёт ни в словах, ни в движении.       Ухнуло в груди.       Невыносимо.       Генерал отпрянул, резко поднялся и вернул склянку на место. А потом подошёл к окну, встав спиной к комнате. В свое время он отказался от прозрачного стекла в своих покоях – так безопаснее. В слюдяных цветных ромбиках нечего разглядывать ночью, кроме удручающей ровности форм. Однако Александр не развернулся.       – Ты задала хороший вопрос, особенно учитывая, каких усилий нам стоило – организовать законный обмен с Фьердой, помочь пленным гришам прийти в себя, принять здесь с радушием...       Горьким мёдом он планировал залить ей уши. Чтобы не забивала голову сомнительным. Чтобы слушалась.       – Казалось бы, свобода, безопасность: больше нечего желать. Но ты не видела этих гришей – напуганных, сошедших с ума от страха. Привычнее прятаться в укромные места, бежать, оставаться незамеченными... Но разве мы можем их в том винить? Они делают лишь то, что делали их предки тысячелетиями до. И наши предки, – выдержал паузу. – Но отец Насти, такие как он подвергают запуганных, оставленных гришей ещё большей опасности.       Из-за спины раздался шепот:       – Царь?..       – Не только, но и он, да. Ему тоже страшно. К сожалению, Равка еще не наш дом в полной мере – за стенами Малого не меньше опасностей. Ты ведь знаешь, что ждет тех, кто не присоединяется ко Второй армии, не служит царю. Если о таких узнают, то наказание…       – Разве не в ваших силах изменить это, отец?       Слова эти вынудили повернуться. Что он мог? Мог – многое. Все, что угодно, если необходимо. Если выгодно.       Маша сидела на краю кровати, ноги её босые не доставали до пола совсем чуть-чуть. Вспомнились засечки на дверном наличнике, которые не заметил, когда вошёл. То, как его дочь ликовала с каждым новым рубцом – все торопилась вырасти. Не получалось вспомнить только, когда в последний раз сам замерял её рост.       – Царь есть царь, Маша. А я пусть и генерал, пусть и государев – но все же просто служилый человек. Все, что я могу – это влиять на него, подначивать, но не решать. А тем более рисковать нынешними условиями…       Маша склонила голову, совсем погрустнев. Генерал облокотился на подоконник и сложил руки на груди, изучая её с высоты собственного роста.       – Но. Нам удалось найти всех причастных, которые скоро понесут наказание. А значит теперь обмен с Фьердой полностью в наших руках. И мы разыщем беглецов, ведь они совсем одни, там, где их никто не может защитить. Обездоленные, не способные понять, что единственная помощь – здесь.       Жутко хотелось расхохотаться.       – Когда слушок о Насте дошел до моих людей, стало ясно, что мы нашли что-то редкое. Но её родители подозрительно хорошо устроились. Им не нужны были богатства, тягло их тоже не обременяло. Они сопротивлялись – до такой степени, что…       И снова – пауза. Она заставила Машу поднять глаза.       – Что, отец?       – Боюсь, как бы ты еще сильнее не разволновалась.       – Скажите, пожалуйста!       Такая предсказуемая, но оттого не менее занятная. Вскочила, пошуршала по ковру, подобралась ближе, но не слишком – как будто стесняясь. Ум остерегает, но память сердца всегда ведёт вперёд. Александр ведь тоже, ведомый угасшей надеждой, позволял себе много. А потом – искренне удивлялся тому, что горит ещё что-то внутри, проходил мимо дверей, не разрешая себе заглянуть. Шёл смотреть на других детей, пытался вышколить в себе твёрдость.       А сейчас вот снова – то ли наобум, то ли с умыслом – протянул ей руку.       – Ты уверена?       Сам уже не в силах отличить, что правда, а что – игра. Все, нет больше генерала, стерли. Осталась только дурная, больная оголенность, и он пошел у ней на поводу.       – Я хочу знать все, как есть.       Твёрдость в Машином голосе удовлетворила. Старается. Он пригласил её ближе, и Маша приняла ладонь и уткнулась ему в бок.       – Когда Настин отец понял, что дочь его все равно заберут, то пошел на крайнюю меру. Угрожал, что просто убьёт её, ведь так она не достанется никому: ни ему, ни Второй армии. И когда стало понятно, что он действительно пойдёт на эту подлость, пришлось лишить его жизни.       Спустя пару секунд молчание нарушилось вопросом:       – Убийство было вынужденной мерой?..       Такая понятливая, и мягкая, как тесто, теплая опара. В награду он погладил Машу по голове. Слезы стояли в ее глазах.       – Умница.       – Святые…       Чуть пошатнувшись, она отпрянула:       – А почему Настя не сказала?       Решил подловить на обмане – не зря же пульс так участился, когда он задал ей простой вопрос. Александра не обижало, он все понимал. Но позволить умалчивать не мог.       – А ты ей про меня сама сказала?       Глаза дочери расширились от удивления, и потом она совсем умолкла. Стекла на кровать и уткнулась лицом в подушки.       Внутри свербело – хотелось уйти в кабинет, но сбежать сейчас было бы предательством. Тишина прервалась еле слышным:       – Она не захочет больше. Быть моей подругой.       Конечно, все по новой. Сколько раз они уже это проходили.       – Маша, ты меня совсем не слышала? Её отец преступник, а она – соучастница.       Александр проглотил неудовольствие. Не получилось – хорошо. Раз её больше заботит собственное одиночество – пускай: сам, кажется, был когда-то таким. Попробуем иначе.       Он присел рядом, и Маша повернулась к нему лицом. Пощупал лоб – жар окончательно спал. Выбившиеся волосы щекотали Маше глаза, и он убрал их ей за ухо.       – Забудь. Не хочет – пускай. Навязываться – неблагое дело.       Свернулась котенком. Не ребенок, а клубочек – вот-вот размотается, растянется во все концы. Захочет укатиться – он её поймает.       – Я ничего не понимаю.       – Все придет. Со временем.       Носом всхлипнула:       – Которого у меня нет.       Александр сомкнул веки. Устами младенца. Возможно, стоило перестать настаивать и дать Маше возможность найти новых друзей среди отказников. Самому заняться этим вопросом, если угодно. Любила она раньше одного.       Генерал вспомнил о припасенной в закромах новости, но решил выждать ещё чуть-чуть. Не сейчас. Сейчас – его время.       – Знаешь что. Давай-ка отдыхай.       Одеяло осталось где-то в ногах, забитое пинками, и он снова укрыл им дочь, поднявшись с постели.       – Но ведь занятия уже скоро.       До его отдаленной комнаты не доходили звуки снизу, но он знал, что слуги уже поднялись и готовили дворец к новому дню. Скоро наступит рассвет, а спустя еще час поднимутся дети. Станут шептаться о том, куда подевалась Маша, придумывать нелепости… Пускай думают, что хотят.       – Ты глаз не сомкнула за ночь. Ничего, пропустишь один раз.       – А вы?       Сама же обо всем знает – все ходит вокруг да около. Топчется у порога, мнется.       – Займусь делами, Маша.       – Но я не успела Вас даже ни о чем расспросить. Как все прошло, как Вы добрались…       Не выдержал:       – Ты хочешь, чтобы я остался?       Та замотала головой с надеждой.       – Хорошо. В качестве исключения и только если пообещаешь вместо расспросов все же заснуть.       И она пообещала. Заулыбалась – будто не горели щёки малиновым цветом, будто не было всего, сказанного до. Видел, как все равно оттягивала сон, терла глаза кулачками.       – Горе ты моё, – прошептал Александр, склонившись. – Не мучай себя.       Маша на то только мазнула его ладошку носом. Когда глаза её окончательно закрылись, а дыхание стало ровным, Александр напустил на комнату темноты. Её сгустки вихрились, пока не задушили пламя свечей. Не успел проникнуть в комнату и первый зевок рассвета.       Горе ты моё. Что же мне с тобой делать.       В кабинет постучали. Это Фрол принес ему свежее платье.       – Дворецкий – и с платьем? Молодость решил вспомнить?       – Грех ли – разок за вами поухаживать?       Служил он во дворце, казалось, с пелёнок. Ущемленный гриш – родился с отклонением, умел заклинать только одной рукой. Зато в услужении проявил себя отлично: был у Александра сначала в спальниках, а дослужился в итоге до дворецкого – как раз в те годы, когда генерал принес в Малый дворец дышащий сверток.       – Ключника я отчитал, клянётся, что больше не повторится.       – Договоришься с приказными. Чтобы больше никакой малины. Надоело.       – Конечно, мой соверенный.       Раскрылись объятия кафтана. Александр заметил – у слуги топорщилось что-то в районе груди.       – Новости?       – Из Балакирева весть.       – Все успешно?       Руки окунулись в парчовую черноту. Фрол кивнул и принялся застегивать пуговицы.       – Ну не томи меня.       Когда с пуговицами было покончено, тот улыбнулся заговорщицки и вынул из-за пазухи кожаный тубус. Керчийская работа – кожа мягкая, стежки почти не заметные. Идеальный сосуд. Но то, что в нем, волновало больше.       Александр недоуменно вскинул брови.       – Новый?       – Улучшенный.       Сам затянул на платье кушак и взял из рук слуги чехол так, словно брал младенца.       – Как мальчишка?       – Здоров, ведет себя, как подобает. Встали они там, дороги размыло. Ему не терпелось – сделал для вас копию нового чертежа, с гонцом прислали.       Все не зря. И с отказников есть польза – нужно просто терпимее к ним. Ласковее.       – Ну что ж. Значит ждем блудного сына. Сам знаешь, что приготовить. Марье моей пока ни слова. И первым делом распорядись – чтобы в комнате её все как прежде было.       Внезапная нежность прошедшей ночи будет будоражить его дочь. Но она не отгадает загадку.       – Как скажете, мой соверенный. Что-нибудь ещё?       Выудил из возбужденного сознания последнее:       – Девочку новую ко мне сразу после занятий.       Слуга поклонился и вышел. С нетерпением генерал раскрыл чехол и развернул рулон на гладкой поверхности стола. Собственный выдох заложил уши.       На столе лежал чертеж скифа.