Глава 7

      Как выглянула Маша из-за шторки, засобирались. На выходе, несмотря на попытки сопротивляться, им вручили кадку мёда, успевшей налиться рубином вишни, орехов прошлогоднего сбора и небольшую корзину с малиной, которую дочь не пожелала отдать в поклажу. Теперь та тряслась у неё на коленях, норовя ускользнуть, хотя Маша держала её ответственно.       Понять, что в голове у этого ребенка, всегда удавалось с трудом. Её образный ум вернее поддался бы придворному баснописцу, нежели блещущему умом стратегу. Когда время позволяло, Александр пытался постигать переводные опусы, но читал керчийские новеллы как поваренную книгу. Вирши придворного поэта рассыпались в набор льстивых изречений, на деле не сильно отличавшихся от военных тактик, а если и получилось вообразить грады небесные, то что-нибудь в тексте обязательно выдавало ложь. Так, однажды, когда он читал Маше выдержку о красотах Амрат Ена из шуханской повести, то с отвращением обнаружил, что автор врет в деталях – незначительно, но бессовестно. Но дочь, еще не обремененная придворным этикетом, лишь потрясла его за руку и пролепетала: «А прочитайте еще раз».       Время это казалось теперь далёким, но сегодня наконец-то удалось пробраться сквозь липкую, темную муть безразличия. Пропустить возможность узнать, что же так взволновало Машу, не хотелось, и потому, сделав вид, что смотрит в окно, Александр аккуратно спросил:       – Не удовлетворили тебя слова из писания?       Ровно в этот момент две капли поселились на окне кареты. Заморосил долгожданный дождь, и наивное восхищение дочери заставило повернуться.       – Услышал Илья! – сказала Маша, но встретившись с ним взглядом, тут же напряглась и крепче схватилась за ручку корзины. Не было в дожде ни волшебства, ни воли святых, но спугнуть даром без того загнанную в угол пытливость?.. Не сейчас, не хочется.       – Если тяжелая, передай мне.       – Я сама.       Такое упрямство можно простить – Александр игриво поднял руки, как бы поддаваясь:       – Как пожелаете, госпожа.       Это заставило Машу улыбнуться, и она несмело начала:       – Если честно… не смогла бы я принять его жертву, – уловив непонимание, она уточнила: – Оленя.       – Всех уморишь засухой?       Ответом тому был румянец:       – Смеетесь!       – Вовсе нет, – улыбнулся нежно Александр, но улыбка не задержалась на его лице.       Услышанное покоробило:       – Ведь я всегда могу отказаться. Просто не принимать его жертву, и всё. И тогда не пришлось бы никого убивать.       Вот что её волнует: страшно руки марать. Как у детей все просто.       – А как же святой Илья? – насмешка невольно получилась ядовитой. Роль проповедника явно не шла Александру, хотя дети в Малом дворце порой и видели в своем генерале кого-то похожего.       Лет в пятнадцать мать пристроила его в приход, перед тем как снова отправиться по загадочным делам, его не касавшихся. К тому времени Александр уже хорошо умел выбирать маски – и обида заставила выбрать одну из самых неприличных. Мать, вынужденная вернуться раньше срока, прилично удивилась, узнав, что её «несносный» сын подсовывал лягушек диакону и корчил рожи во время служб. Тогда же, опытным путем он и узнал, что иконы – не больше, чем деревянная болванка.       Учеба во дворце во многих сеяла зерно сомнения, но пока дочь рано пугать такими откровениями. Несмотря на испытующий взгляд, она не торопилась отвечать – слишком долго размышляла над задачкой без подвоха, видимо, не сочтя вопрос за издёвку.       – Маша, – не выдержал, – ты знаешь, что такое молния и как возникает дождь. Даже церковь ругает подобные обряды.       Вырвалось-таки предательское «даже». Такую неосмотрительность могла призвать из закромов ненужного только дочь.       – А почему тогда люди их устраивают?       – Потому что народ делал так еще до святых. Для них в приношении святому животных нет ничего предосудительного.       – Ну вот. А я не буду так делать.       Упертости ей, как и ему в детстве, было не занимать.       – Даже если твой народ голодает, и его может спасти только жертвенный олень? – заломил Александр бровь для вящей серьезности.       – Все-таки смеетесь! Вы сами не верите в это.       – С огнем играете, барышня, – ухмылка не заставила себя ждать. Маша ни за что не рискнула бы обсуждать вопросы веры с кем-то чужим: репутация гришей не позволяла. Они соблюдали во дворце все обеты, допуская маленькие снисхождения только в отношении постов и служб, – дети порой уставали так, что об ограничениях не могло быть и речи. Но Малая наука оставляла отпечаток на всех, и дочь с удивительной быстротой училась считывать его и в нём. – Аккуратности ради скажем так: я полагаю, что такое возможно.       Молчала с минуту – хватило времени разглядеть стройный ряд её ресниц, бусины на летнике цвета лазури, побелевшие костяшки пальцев. «В ямке – тлицать дней, на косточке – тлицать один». А ведь он в одночасье чуть не потерял все это.       – У меня нет права лишать его жизни, – призналась Маша, как на исповеди. Сердце подсказало, что и её мысли бродят где-то близко. Но приняло – за упрёк, за слабость.       – А в каком ты праве ему отказывать? Если он приходит к тебе сам, сам того хочет.       – Но ведь это как убить на требу... отдать лешему или… как колдовство… – голос спотыкался, катился по кочкам.       – Маша, в какую деревню ни глянь – такое везде творят. Ты ведь заметила, что бык никуда не делся, не исчез. Мы сами вкусили его плоть, как бы причастившись. Да, церковь видит в том остатком прежних кровавых ритуалов, которые не вяжутся с заветами. Но наша наука пусть и осуждает, но все же не считает это формой колдовства.       – А чем тогда?       – Способом общения, обмена. Он вполне укладывается в общие законы мироздания. Хотя и наивный.       – Поэтому Вера Ильинична клала мне под голову василек? Она его заговаривала, чтобы я хорошо спала.       – Да. Ей не было нужды отделять свои силы от природы, домашних духов или веры в святых. Она лечила, как умела. Крестьяне-отказники порой сами творят то, что называют ворожбой. И в сознании первых гришей все было слито воедино. Пока не пришла церковь.       – Но почему священник освятил быка?       – Потому что он готов идти на уступки, если необходимо. Чтобы сохранить свою власть. Как и государь, когда идет наперекор патриарху, зовущему нас колдунами.        Вспышкой в голове – золото патриаршего креста на фоне черных одежд; не приставшая высшему сану откровенная брань. Снисходительная улыбка царёва воспитателя. И усталые, но терпеливые глаза молодого Василия, ждущего объяснений. А потом – сказанное уже наедине: «Так уж и быть. Не отдам вас на откуп. Но уезжайте лучше, пока не уляжется».       – Для того гриши и назвали свою силу наукой – чтобы отделить себя от ереси и занять в мире законное место. Самим уверовать, что сила наша – не проклятье, а дар. По этой же причине любые дела о колдунах в первую очередь рассматривают в Малом дворце. Мы понимаем тонкости и должны защищать своё имя.       Маша устало облокотила голову на дверцу.       – Я запуталась.       – Сложно, я понимаю. Но чем раньше ты научишься отделять друг от друга вопросы веры, церкви и науки, тем лучше. Нам всегда нужно быть чуть умнее, – Александр положил свою ладонь, ничем не защищенную, на такую же Машину. Дома он разрешил ей не носить перчаток, и теперь тепло прикосновения приятно обожгло.       – Церковь определяет быт и жизнь всех в нашем государстве. Она, как и царская воля, над тобой, – пальцем другой руки он указал вверх. – Вера – вопрос твоей личной ответственности перед мирозданием. Она вот тут, – коснулся ладонью своей груди. – И все, что тут, ты держишь под замком.       Маша согласно кивнула.       – А мироздание, – Александр нарисовал над головой невидимую дугу, – работает по тем же законам, что и сила гришей. Одно другому не мешает, но существует вместе.       Проследив за движением его руки, дочь углубилась в себя и на ощупь, словно пробовала незнакомый фрукт, ответила – не ему даже, а воздуху перед собой:       – Но наша наука тоже знает жертву. Как вера. Я про усилители.       Колдовство. Вера. Жертва. Слова с тысячами значений, обессмысленные временем и человеческой изворотливостью. Крути-верти, как хочется.       – Да, убивая усилитель, я приношу в жертву жизнь животного. Это вынужденная мера, потому что материя не появляется из ниоткуда и не исчезает.       – Ну а скверна тогда что? Ведь колдовство?       Снова заметила брешь – и Александр тут же отвернулся, не отдав себе отчета. Сильнее сжал Машин кулачок. Вдруг и сейчас считает?       – Колдовство, Маша, это бранное слово, возможность оклеветать неугодных. Не зря мы открещиваемся от него любыми способами.       – Ну и ладно. Кто обзывается, тот сам так называется.       Смешинки заиграли в голосе, и в глазах – тоже: их Александр углядел, когда, чуть не закашлявшись, вновь повернулся к дочери. Она поджала губы: то ли от стеснения, то ли в попытке сдержать улыбку. Играла с ним, как с клубком; поразила шалостью, и смех вырвался ей в ответ.       – Скверна – тоже бранное, но не только. Это нарушение порядка. Законов мироздания.       Маша надула щеки пузырем и выпустила воздух, изображая усталость.       – Ты сама задаешь вопросы.       Заметив на малине маленького белого жучка, Александр снял его и раздавил в пальцах, не задумавшись.       – Чем питается скворец?       – Насекомыми?..       – Что случится, если он от жадности съест всех насекомых на свете?       – Его стошнит, – хихикнула, а потом серьезно продолжила: – Он не взлетит. Или умрет от того, что переел. Ну или от… голода?       – Все варианты возможны. Важнее то, как справится без скворца хищный зверь. А человек – без зверя.       Повторила учительским голосом, давая понять, что урок усвоен:       – Нарушится равновесие...       Впереди показался частокол, и кучер свернул с главной дороги. Дождь еще шпарил, беспокоя позеленевшую воду рва, но сквозь далекие облака уже моргало просветами солнце.       Выдержав паузу, Александр добавил чуть строже, давно разгадав Машин страх:       – А оленя придется убить, Маша.       – Но я не хочу.       – Есть случаи, когда твои желания не играют никакой роли. Есть необходимость.       Мягкость голоса не сгладила углы, – прозвучало всё равно, как данность. А как иначе? Да, неприятно, но выбора нет. Маше стоило бы просто принять сказанное, как есть, однако дочь вырвала ладошку, будто ошпарившись:       – А как тогда отличить убийство от жертвы? Убийство усилителя – от убийства гриша? Шуханцы верят…       – Мария, переходишь черту.       – Они верят, что…       Пришлось повысить голос в ответ на непростительную вольность.       – Я запрещаю тебе. Это приказ.       Дочь отвернулась, но он все равно заметил слёзы, брызнувшие из глаз. Тяжело выдохнув, Александр подавил раздражение и потянулся к её лицу. Но движение получилось резким, лишенным нежности.       – Посмотри на меня. Я не твой враг, Маша, – в поднятых на него глазах читалась обида. – Если на тебя нападают, ты должна защищаться. Безоговорочно, услышала меня?       Маша зажмурилась и замотала головой. Теперь его самого словно кипятком обдало, – такое поведение никуда не годилось.       – Ты не уважаешь, когда с тобой говорят по-хорошему. После того, что случилось, даже не надейся, что скоро сможешь выйти за пределы дворца.       Остальное время молчали, – хвала святым, было то уже совсем на подъезде. Когда лошади остановились, ждущий у крыльца управляющий дал слугам знак разобрать привезенные гостинцы. Ольга с Ильей стояли там же, под навесом, о чем-то переговариваясь, но завидев карету, выпрямились; в руках последнего блеснула табакерка и тут же скрылась в кармане подклада.       – Отнесу корзину в подклет, – пробубнила Маша и потянулась открыть дверцу.       – Сиди, – вырвалось нетерпеливое, но она не послушалась. Удержала корзину и выскочила под дождь прежде, чем форейтор слез с лошади. Александр тут же дал Ольге знак, и девушка последовала за Машей в дом.       – Прибыл? – спросил у Ильи Александр, когда они второпях укрылись от уже моросившего дождя в коридоре.       – Да, мой соверенный. Потчуют с дороги.       – Хорошо. Срочные новости?       – Если касаемо дела... заявки Керчия одобрила. Для троих отказников.       – Кого именно?       – Лёши Карпова, Мергена Юл-Тагар, ну и... Павла. Девочек, как обычно, даже рассматривать не стали...       – Отлично, просто отлично, – не дослушав, выпалил Александр. Замедлившийся шаг корпориала, однако, заставил обратить на себя внимание.       – Ты переживаешь?       – Как бы ни растрезвонил. Керчия далеко.       – А мы сделаем всё, чтобы этого не случилось. Что, на мальчишку управы не найдем?       Но подобие сомнения в лице доверенного побудило всмотреться получше. Неужто дал слабину?       – ...Или ты жалость к нему успел испытать, Дементьев?       – Господин генерал, обижаете. Я своё дело знаю.       Предупреждение вышло привычно чёрствым:       – Поэтому ты здесь. Не вынуждай меня сомневаться в выборе.       Пометил на кончике сознания чужое опасение, решив обратиться к нему позже и хорошенько обдумать. Высказанная Ильёй мысль действительно требовала обеспокоенности. Но если дело не в попытке просчитать варианты, а в жалости к отказнику, то её нужно искоренить. Преданному сердцебиту не раз приходилось иметь дело с теми, у кого молоко на губах не обсохло, – юнцами, скормленными войне, храбрящимися зазря или, наоборот, рвущимися к побегу при виде пушечных ядер. Но то были враги. И оправданная жестокость.       Они были уже на лестнице, когда разговор о шуханских границах и последней стычке с волькрами в Каньоне перебил раздавшийся из глубины дома вопль.       – Батюшки! Марья Фёдоровна!       То был голос кухарки – как раз с той стороны, куда тянулась с улицы вереница слуг.       – Сюда заносите всё и с глаз долой! – послышался следом крик управляющего.       Поняв написанное на лице генерала недоумение, Илья почти было подорвался, но Дарклинг остановил его, положив руку на плечо. Скрытое под мягким красным сукном, оно оказалось крепкой опорой. Может и нет причин сомневаться в Илье, и лишь собственная слабость требует беспокойства? Слишком часто в последний месяц Александру казалось, что волнение за дочь выживет его со свету.       Но мысли той суждено остаться невысказанной. Вместо этого генерал выпалил:       – Лучше пригласи Мансурова в кабинет.       И тут же сам сорвался обратно – вниз по ступеням и длинному коридору, ведущему прямиком к хозяйским помещениям. Не успевшие спрятаться слуги, встречаясь на пути, осиротело глядели на хозяина.       – Фёдор Алексеич, что же такое делается! – снова завопила тучная кухарка. – Маша попросила – я открыла… Не знала ведь, что тут такое...       Деревянная дверь с ручкой-кольцом была открыта настежь. Внутри, в полутьме подсобки, почти у порога стояла Ольга и не сводила глаз с чего-то напротив себя. Чуть дальше выступал тусклым пятном опрокинутый мешок картошки, видимо, задетый по дороге. Среди холодного покоя хозяйственной утвари, на краю одной из полок как раз покоилась уже знакомая корзина. Свет, льющийся из коридора, плохо освещал кладовую, но не заметить в противоположном от входа углу перепуганную Машу было сложно. Забившись подальше, она держала перед собой что-то, похожее на бутылёк. Рука её подрагивала, но еле заметно, – всё же пыталась держаться, пусть и крикнула в истерике, увидев отца:       – Оставьте меня все!       Случившееся не выдало в Ольге ни сомнения, ни тревоги – она не сдвинулась и не обернулась, когда почувствовала приблизившегося генерала. Лишь спокойно произнесла:       – Это сурьма, мой соверенный. Для глаз. В доме Марья Федоровна не могла её найти.       Свершилось, наконец, – удалось вывести Машу из ступора. Вслед за восторженными впечатлениями первой половины дня – накативший волной припадок, разумное следствие пережитого ужаса. Но так – лучше, всё равно лучше, чем покойная дрёма и пустой взор.       Сделал вид, что не обращает внимания на дочь, Александр медленным шагом прошел вглубь кладовой, к маленькому волоковому окошку, и отодвинул доску. От резкой смены яркости в глазах зарябило.       – Благодарю, Ольга, можешь идти. Закрой за собой дверь, пожалуйста. Все остальные тоже свободны.       Дверь закрылась с глухим, растаявшим в тишине звуком. Нужно выдержать расстояние, прежде чем пытаться что-то предпринять.       Александр заложил руки за спину и взглянул через узкое окошко на открывшийся вид. Дождь прекратился, и теперь кусочек ясного, насмешливо-безмятежного неба мозолил глаза. Далеко, почти у края двора, довольные чем-то девки со смехом стягивали забытое на улице белье. Рядом с конюшней мужик с лыком в руках правил лапоть. Ровным счетом, ничего необычного.       – Чужое приданое разворовываешь? – спросил он холодно, не разворачиваясь к Маше.       Голос её дрожал, возмущенный укором:       – Я не ворую! Я обменяла.       – На что?       Молчала, пока он не повернул к ней голову:       – Какая разница!       В воздухе клубились пылинки, и свет, цепляясь за кадки, мешки, грабли, делал всё теплее и мягче. Выбившиеся из-под венца прядки волос успели намокнуть и теперь делали дочь похожей на мокрого цыпленка.       Один шаг к разбросанным на полу картофелинам – и цыпленок подпрыгнул, испуганный движением:       – Не подходите! Оставьте меня!       Крик противно резанул по ушам.       – Рассыпала здесь всё, ну куда такое годится?       Как бы показывая, что вовсе не собирается вторгаться в её покой, Александр медленно присел и стал, одну за одной, складывать картофелины в потревоженный мешок. Комки земли оставались на ладонях неприятной сухостью. Маша громко дышала, глотала воздух так, словно её вот-вот задушат.       – Такой был хороший день, Машенька. – Когда Александр поднялся, стряхнув с рук земляную пыль, колени предательски хрустнули. – Ты так меня порадовала.       – Вы сказали, что это был усилитель. Медведь, который напал на меня. А если бы я… убила его? Выследила сама, опередила ловчих, взяла себе его силу? Вы бы были мною довольны?       – Это невозможно. Мы с тобой... другие. Особенные. Нет смысла думать об усилителях. Тем более, пока твои силы не проявились.       – Правильно! Я не убийца!       – Маша, ты не по годам умная и должна знать, что усилители… – повел плечами Александр прежде, чем его перебили:       – Я не буду мучить беззащитных!       Взгляды их наконец столкнулись.       – Как, как… как вы!       Губы Александра нервно дернулись, только чтобы сомкнуться в снисходительной улыбке.       – Дочь, ты ответишь за слова.       – Отвечу! – отойдя чуть дальше, Маша уперлась в стену со стуком. Бежать больше некуда. – Отравлюсь прямо тут! Я не боюсь.       Угрожающим жестом она схватилась за крышку второй рукой, но дала слабину – полились слёзы-градины, и голос – не крик, мольба:       – Оставьте меня, прошу вас. Она, вы, все, все! Ходите за мной, как будто я преступница!       – Это для твоего же блага. Ты не в себе, и своей выходкой сейчас это доказываешь.       – И Пашу он мучил поэтому? Для моего блага?!       Конечно. Всё возвращалось и будет возвращаться к этому дню снова и снова. Александр уже сотню раз пожалел, что позволил себе запугать Машу жестокостью. Но ведь прежде она запугала его самого. Вынудила вновь пойти на сделку – даже не с совестью, с мирозданием. Дала дорогу Лизиному безумству, поставила в необходимость в очередной раз подорвать свою репутацию. Александру не жаль, ничего не жаль. Но его терпение – не разменная монета.       – Мы это обсуждали, Маша. Твой драгоценный друг посмел пойти у тебя на поводу и подвергнуть опасности. Мне нужно было, чтобы ты поклялась. Только я теперь сомневаюсь, что ты сдержишь клятву.       Глаза у дочери расширились, она вся съежилась и свободной рукой коснулась груди в бессознательном, слишком интимном движении. Защищается.       Александр подавил желание подойти ближе.       – Тем более вы друг другу не ровня.       – Конечно, теперь нет, – еле слышный шёпот затерялся где-то в ногах, но всё равно оглушил. – Как мне смотреть ему в глаза?       Прорвалось пробкой – не генеральское, отцовское:       – А мне в глаза смотреть тебе не стыдно?! Позволить себе, в мое отсутствие – в город, у всех на виду! И полезть смотреть на эту чертову потеху!       Тут-то и сомкнулась рука на бутыльке. Маша потянула крышку вверх сразу перед тем, как Александр в пару шагов преодолел разделявшее их расстояние. Перехватив запястье дочери, он опустился на колени и второй рукой прижал её к себе так, чтобы оградить любые попытки дотянуться или вырваться. Тут и началась истерика.       – Я не специально! – прокричала Маша, задыхаясь от плача. – Я не знаю, что меня потянуло!       А он знал. Всё знал. Но не мог ничего сказать. Ни про то, что в стенах дворца ей было безопаснее всего; ни про то, что такой матери, какая досталась Маше, он не пожелал бы никому на свете. Да и себя в отцы – тоже. Кого обрадует жестокосердый кощей, вынужденный чахнуть над единственной оставшейся радостью? Собственное прошлое приходилось держать под замком, что-то – буквально запереть во тьме. Как там говорят богобоязненные старцы? Подальше от... греха?       – Накажите меня! Я виновата, не он! Я попросила его! Батюшка, пожалуйста...       От высказанного откровения всю злость сняло разом, как рукой. И исступленное, брошенное в слезах «ба-тю-шка» отперло нужные замки.       – Тише, тише, Маша, – запричитал он, зауговаривал. – Отдай сурьму, прошу тебя. Отдай сама, и я отведу тебя в комнату, где ты сможешь побыть одна.       – Не хочу! Не уйду отсюда! Никуда не уйду! – кричала Маша, но уже не вырывалась, не билась, наоборот – колени у неё подогнулись, и она всем телом оперлась на него от бессилия. И Александр гладил её по маленькой спине, позволяя боли выйти из тела, давая ей место быть.       – Хорошо, хорошо, Машенька, оставайся здесь. Оставайся. Я уйду насколько пожелаешь.       Она пару минут еще дрожала безотчетно, как заведенный маятник, но постепенно сердце у ней поутихло. Маша оторвалась от отца, обезоруженная тем, что он больше не держит её за запястье. Как уж тут уверуешь?       – Дыши со мной, хорошо? – Кивнула нерешительно. – Вдохни на четыре: раз-два-три-четыре. Теперь на семь – задержи дыхание. Молодец. И теперь медленно, выдохни на восемь.       – Правда уйдете? – раздался шмыг, когда они закончили маленький ритуал. Только теперь Маша посмела раскрыть ладошку. На ней отпечатались края бутылька – так крепко она его держала.       Стерев слёзы с её раскрасневшегося лица, Александр сказал:       – Правда. И никто другой тоже не зайдет. И потом, когда мы спокойно поговорим, я скажу Ольге, чтобы больше не тревожила тебя. Двадцати минут хватит?       Маша просто взяла и протянула ему бутылек. «Да», – значил этот жест. Когда Александр открыл крышку, внутри действительно оказался черный порошок, похожий на сурьму для глаз, позаимствованный когда-то у шуханских красавиц. Маша должна была знать о ядовитых свойствах такой косметики. И умудрилась же как-то уговорить Глашу отдать дорогущую покупку! Внезапная извращённая гордость за провернутый под носом обман по-своему согрела.       – Верните Глаше, пожалуйста. Зеркальце моё пусть себе оставит.       Александр спрятал сурьму в карман, поспешно снял с себя однорядку и надел на плечи дочери; она, естественно, утонула в черном сукне.       – Вот так, садись. Тише, тише, – приговаривал он, помогая опуститься в свободный уголок. – Я сделаю то, что ты просишь. Но попрошу тебя в ответ: пообещай, что ничего с собой не сделаешь.       – Хорошо.       В кладовой было достаточно предметов, которыми можно нанести себе вред, – Александр запомнил их все, но трогать не решился. Только я теперь сомневаюсь, что ты исполнишь свою клятву. Стоит проявить доверие, – искренне не хотелось, чтобы дочь видела в нем лишь надзирателя. Единственное, что Александр позволил себе – это поправить корзину с малиной, впопыхах оставленную слишком близко к краю. После он вышел, молча притворив за собой дверь.       Кровь ухала в висках. На подкорке билось загнанным зверем: «Я не буду мучить беззащитных. Как вы».

***

      Оранжевый порошок подарил временное освобождение и легкость. От юрды в голове тут же прояснилось, только на пальцах остались преступные следы. Когда Илья захлопнул табакерку, Александр поспешно вытер пальцы и нос платком.       В кабинете их ждал молодой Гришка Мансуров. Черный кафтан делал опричника похожим на инока, вот только серьга в ухе и такие же блестящие лукавые глазки выдавали непозволительную для послушника гнильцу. Тайный умысел, написанный в уголках лисьей улыбки, Александр обычно терпел с незримым отвращением.       Часы на стене показывали без двадцати пять.       Первым Александр вскрыл переданное от дьяка тайных дел письмо и прочёл в нём следующее: «главе приказа Малого дворца, генералу Второй армии, окольничему и дворянину Фёдору Адашеву сыну Алексееву       Бью тебе челом за милость твою и вспоможение делу Тайного приказа в борьбе с хулящими государство и веру нашу. Коротко сообщу, чем кончилось дело сие: благодаря извету подьячего твоего и помощи опричников, сего богохульного летописца признали мы виновным и подвергли наказанию расстрижением и тюрьмой.       Найденные же во время обыска листы из монастырского свода, в коих упомянуто о роде григорьевом, по просьбе твоей изъяты и переданы моим повелением в Опричный приказ. Ежели по мере чтения зоркому глазу подъячих твоих покажется, что строки в листах оскорбляют честь Второй армии, не бойся защищать её яростно и по всей строгости: пусть языки у псов длинные, царь наш великий государь Василий Иванович милостив и справедлив.       Сообщу с тем вот что ещё. На казначея Свято-Владимирского монастыря, в котором свод тот составляем был, сыплются изрядно челобитные – крестьяне жалуются, что он выдает им ссуды под кабальный процент. Однако во всех монастырских бумагах, нами проверенных, указаны законные двадцать. Что ж думаешь? – рука руку моет: вышло в итоге, что казначея того покрывает знакомый тебе не понаслышке боярин Семён Михайлович Курбатов. Волею государевой приходится на знание то закрывать глаза – дядьку своего царь, по обыкновению, жалеет. Сообщаю о том, Фёдор Алексеевич, по дружеской к тебе любви – мотай на ус да выводы делай. Хотя, конечно, ты и без меня прекрасно знаешь, кому выгодно тебя оклеветать.       Великое счастье, что дочь твоя жива, — желаю Марье Фёдоровне отныне пребывать только в добром здравии, а тебе — мужаться и не падать духом. Сын мой учёбой доволен – в очередной раз благодарю за то, что взял его под опеку. Да помилуют святые детей наших; пусть будут они за пазухой их целы и невредимы. тайных дел дьяк, глава Сыскного приказа, Алексей Смолянинов сын Иванович»       – Что листки? – спросил Александр, указав на лежащую на столе стопку свитков.       – Проверили, мой соверенный. Не придерешься, – начал опричник приторно-ласково. – Ворожей клянут? Да, но что конкретно подразумевают под ворожбой – непонятно. Ругают заговоры и знахарей? Ругают, да только в Малом дворце не шепчут и заговоры не практикуют. А уж тем более мертвых воскрешать – вот диво…       – Не петрушничай, Мансуров.       – Простите, мой соверенный, – Гришка отдал поклон в извинении. – В общем, изворачиваются как могут: наука и Вторая армия напрямую нигде не упоминаются, зато колдунов по прежнему винят во всех грехах. В частности, вот в этом тексте, о существовании которого вы и предполагали.       В виденных Александром ранее черновиках летописец опускался до просторечных выражений, неверно сокращал святых под титлами, а местами и вовсе называл их «стражами», – явные последствия долгого пребывания ивецких служителей под шуханским влиянием. Когда Ивец освободили и вернули во владения Равки, митрополит местного прихода оставил службу, успешно пересек Каньон, считав это за ниспосланную благодать, и стал проповедовать новый извод веры, собирать учеников по восточным городам. Закончилась дело, очевидно, прискорбно: бывшего митрополита казнили за ересь вместе с учениками. Те же, кому посчастливилось остаться безнаказанными, скрывали прошлую личность и прятались за стенами многочисленных монастырей. Таким же был и один из свидетелей Лизиной проделки, – пара проговорок и описок выдали летописца быстрее липовых документов.       Протянутый же теперь лист был испещрен не скорописью, но стройными и ровными буквами устава, и особенной аккуратностью только сильнее раздражал. Его явно собирались вставить в летописный свод. На прочтение у Александра ушло около двух минут.       «В лето же 7162 от с. м. 26 червня явилось в Ос Альте народу знамение. Был в оно время торг в Белом граде, и главное зрелище на ярмарке той — медвежья потеха, богохульное действо, со времен, когда народ кумиров да истуканов творил деревянных, оставшаяся. Что ни говори, люд наш так же глух: медведь, разрывая воина, вызывает в толпе только смех и буйную радость.       В этот же раз похвалялись ловчие медведем, что ростом был во четыре аршина — таких не видала земля равская со времен легендарных. Когда же нашелся храбрец, готовый помериться со зверем силами, медведь сорвался с цепей и сразил воина на месте. Люди же, собравшиеся на зрелище, с криками и стонами стали разбегаться; давили друг друга и наступали, не глядя, не жалея ни детей, ни стариков. Много в давке той померло напрасно; и осквернило все алая кровь.       Медведь же, словно по велению бесовскому, набросился на детей, чудом оставшихся в живых — отрок с отроковицей лежали на земле обнявшись, со страху боясь открыть глаза. Успевший однако увидеть приближение зверя, отрок закрыл телом своим девицу, в ветхие тряпицы одетую; зверь же лапой его оттолкнул и застыл, нависнув над ней, как чарами колдовскими завороженный. Егда же нашёлся стрелец и пальнул в медведя из пищали, тот от страха и ярости зарычал и на последнем издыхании разорвал отроковице грудь. И где окропила землю кровь отроковицы, там выросли лозы терновые; и опутали они тело несчастной, и выросли на груди её розы багровые.       Но не смел никто коснуться ни цветов, ни тела — только отрок, нашедши силы подняться, лил над подругой слёзы и ранил руки об острые шипы. Сняли шапки мужики и пали ниц перед явлением сим, а бабы, возводя руки к небу, застонали: когда же несчастья на свете прекратятся? Сколько ещё бесы рыскать будут по земле равской? И сказал тогда владыка-проповедник: что же это, если не предупреждение святых наших преподобных? Во образе медвежьем диавол сидел, и покуда будут среди нас ходить кудесники поганые, что во храмине своей кости носят аки браслеты, так и будут в домах наших и городах болезнь и погибель.       Но на том оборвалась речь владыки — разогнали опричники безутешных плетьми и палками. Пришедший же с ними черный воевода узнал в отроковице дщерь свою и заплакал подобно матери над жеребенком. Когда же разорвали гриши узы терновые, увезли во дворец отроковицу с отроком. Тем же из ловчих, кто остался в живых, на лобном месте отсекли головы, и царь великий государь Василий Иванович повелел с тех пор игрища запретить и медведей отныне на площадях не водить»       – Про царское повеление – правда?       – Все правда, мой соверенный, вот ваша копия, – Александр принял протянутый свиток, опоясанный бичёвкой, но оглядел небрежно, предпочтя сначала обдумать прочитанное. Нельзя сейчас привлекать к себе лишнего внимания.       Кабинет был единственной комнатой, в которой стояла не печь, а маленький камин – выдумка продрогших керчийских берегов. Первым в его жарких объятиях оказалось письмо тайного дьяка, а следом – и произведение тонкого обличительного искусства.       – Так что ж прикажете, Федор Алексеевич?       – Остальные листки свези во дворец, пусть у нас хранятся. А бедный летописец и так настрадался, – сказал Александр, наблюдая, как языки съедают вместе с бумагой и записанную на ней историю. – Не к лицу обвинять человека, коли изъятых бумаг не достает.       Гришка на то только ухмыльнулся, поняв смысл сказанного, и произнес, прежде чем удалиться:       – Слово и дело, господин генерал.       – Как по-твоему, что значит этот указ? – нарушил Александр тишину пару минут спустя – после того, как Илья зачитал текст царского распоряжения.       Доверенный сердцебит смотрел на своего генерала прямо и честно, за что тот был ему благодарен.       – Никто не будет следить за ловлей. В Ос Альте разгонят медвежатников – они дальше поедут. Но зато после голословных попыток обвинить вас в ворожбе указ напомнит боярам, что место их теперь не так крепко.       «...и не страшишься ты, государь, держать при себе того, кто мертвых вызывает?»       – Верно, только нам не стоит обольщаться. Их Святейшество очень огорчило, что царь не поддался его уговорам. Алексий при всех и без стеснений высказал всё, что обо мне думает. Медвежья потеха, как писано в том дрянном листке, – Александр указал головой в сторону пламени, – богохульное действо. Одним махом царь ставит на место бояр и угождает патриарху.       Когда часы показали без одной минуты, он тут же выскочил из кабинета, оставив сердцебита наедине с его собственным пульсом.       Какое все же прекрасное изобретение – эти часы.

***

      – Ты пообещала, – выдохнул обессиленно Александр, когда они остались в спальне одни.       Голова болела невыносимо, и усталость, накопленная за день, приковала к лавке тяжёлым камнем. Не хотелось ни укоров, ни ругани, – достаточно выплаканных слёз и запаха мази, задушившего комнату. Цветы ромашки, ноготки – рыжие солнца – и листья-лодочки подорожника, скрепленные маслом и пчелиным воском. Ромашку он и для себя попросил заварить, – она, в отличие от юрды, не оставляла ни ярких следов, ни пятен на совести. Благо, вечер щадил прохладой, и в мягком свете уже зажженных свечей прошедшие волнения казались почти пустым звуком.       – Простите меня, – кротко раздалось в тишине. Сидя в кровати, Маша держала перед собой усыпанные крапинками руки и не поднимала на отца глаз.       Александр сидел рядом. Когда по истечению времени он осторожно вошел в кладовую, Маша сидела в том же углу, спиной к двери, уткнувшись в коленки. Она обнимала себя руками, словно убаюкивая. Тревога прошлась по внутренностям ледышкой – что-то было иначе. Не так, не в порядке.       Как приблизился и всмотрелся, оказалось, что ладошки её расчесаны, как при крапивнице, а пальцы – все рубиновые, испачканные в чем-то. И прямо перед ней – пустая корзина.       Внутри треснуло – как трескается в фабрикаторской мастерской стекло.       – Тебе отдыхать надо, а ты сцены устраиваешь. Тратишь силы.       Сейчас – Александр знал – под нижней рубашкой скрывались такие же пятна, закономерный ответ тела на страдания разума. На добротном столе из тёмного дуба, справа от кровати, лежало вывернутое наизнанку, брошенное впопыхах платье, а рядом с ним – отчекрыженный ножницами потайной кармашек. Именно в нём Маша спрятала сурьму – призналась, что сшила его наспех уже давно. В неровных, широких стежках виделась порода матери: Лиза всегда – из упрямства или простого презрения – плохо делала то, что отказники считали женской работой.       – Всё чешется, – Маша собралась было утереть нос внутренней стороной ладони, но опередил её протянутый платочек. На его изнанке все так же прятались следы нюхательной юрды, но это почему-то вовсе не беспокоило.       – Ещё бы.       И снова молчали, как в молельной. Будь они снаружи, то услышали бы непременно, как чёрный дрозд отпевает перед сном последнюю песнь.       – Не смотрите так, пожалуйста.       Голову, налитую свинцом, Александр подпирал рукой. Тут же захотелось уронить её и больше ни о чем не думать.       – Как?       – Почему вы не ругаетесь?       И вроде стынут на лице дочери сумерки, а склонит голову чуть влево, решится на взгляд – и замерцает, зазвенит теплота чутких огоньков. И шум Сокола, навеки застывший в ушах, на время сменится ясностью тишины.       – Извини меня, Маша. Я был несправедлив. К тебе и твоему другу.       Решиться – всегда сложнее, чем сказать. Так масло, хранимое в холоде, мигом тает, брошенное в кашу. Может, есть доля правды в словах о смирении. Может, оно в силах что-то склеить.       Маша тут же подтянулась к отцу и уцепилась, как смогла, обняла за туловище.       – И вы простите меня, простите! Я вас подставила и таких слов наговорила...       Отталкивать дочь всегда было выше его сил, и поэтому сидевший на лавке Александр долго-долго держал её у груди, а потом уложил макушкой себе на колени.       – Хочу всё-всё, забыть, – осознание несбыточной мечты послышалось в признании. – Как было бы хорошо! Зажмуришься сильно-сильно, откроешь глаза – и как ни бывало!       Он много раз видел, как крестьянки делают засолки на зиму. Соленая репа, огурцы, редис – воспоминания о лете, лопающиеся во рту, пока за окном воет вьюга. Мать особо не учила его готовить, но Александр понял всё и без неё.       Так работала скверна – украсть у мироздания лишний час, лишний вздох. Вырастить цветок без семени. Замедлить взросление. Подчинить себе чужую жизнь.       В конце концов, скверна – лишь слуга человеческой привязанности. Так он иногда напоминал себе о том, что все-таки человек. Ему очень хотелось вспомнить.       Перед ним сидела Маша – ребенок не-случайной связи; ребенок, на которого он возлагал много личных надежд. А потому в этот раз нельзя просчитаться.       Иконы в красном углу всегда смотрели на Александра однообразно – печально и смиренно. Может и было притворство в его готовности к смирению. Но читать мысли святые не в силах.       А потому он сказал дочери, погладив по темечку:       – Ты уснешь, и утром все будет, как раньше. Обещаю.