Глава 8

Погода стояла осенняя, промозглая; ветер, тревоживший голые ветви, был уже не свежий, а ледяной. На улице дети хлюпали грязью, а новобранцы готовились к традиционной вечёрке перед отъездом. Бродили туда-сюда, сапогами растирали грязь по полу, чем вызывали на себя гнев служанок, не успевавших оттирать свидетельства их толкотни. Собранный по сентябрю урожай был наглухо заперт в кладовых, и хотелось запереться так же, укутаться и не выбираться. Несмотря на дневные часы, серые облака обделяли светом жителей дворца, и поэтому Маша все равно капельку напрягалась, рассматривая над столом камни цветастой смальты. В комнате было теперь странно, непривычно пусто. Вроде бы все на месте, она снова здесь полноправная хозяйка, а все равно что-то не так. Отцовское распоряжение, не иначе – вернуть ей прежний покой единения. И Маше почти не обидно, нет – злило совсем другое. Вернувшись сегодня утром из мыльни, ещё сонная, со смешным заломом на лице, полная необъяснимой нежности от встреченного в тишине отцовской спальни утра, она вошла в свою комнату как-то слишком легко – и тут же остановилась, забыв, как перешагнула порог. Маша раньше и не думала, что в её комнате можно устраивать танцы или принимать послов, – но теперь пустота вдруг застала врасплох. Исчезла вторая кровать, стул, сундук, вешалка для кафтана. Не то чтобы Настя успела здесь обжиться: вещей у неё было не много, и на фоне засилья Машиных, собранных как в шкатулке заморских мелочей и диковинок, её угол выдавал положение новичка. Но это не играло никакой роли – ведь Маша все равно застыла, вспомнив разом детали прошедшего дня. Потому то и стояла сейчас над мозаикой, пусть границы разбитых давно камешков упрямо теснили друг друга, не желая выстраиваться в ряд. И правильно сделал отец. Ещё не хватало – жить с преступницей. Преступницей и лгуньей! Обвинившей её – Машу! – во лжи! Да святые с ней: обвинившей её отца! И в чем? – даже подумать грех! Упрямиться так, как будто ложку сажи в рот суют... Ведь наоборот всё: только здесь, в Малом дворце, гришам покой и радость. Маша знает, ученая не только книжками, но и опытом: без отца свет не стоит. Но так, наверное, бывает: не все способны вот так отдаться, смириться – легче всего: строить козни, замарать в грязи, позавидовать чужой благости. Зубы каждый раз скрипели, стоило Маше вспомнить о всех боярских происках. Если она и ненавидела кого, то их – за все беспощадные гадости, которые отец предпочитал утаивать. Бояре-коршуны всегда желали задавить отца, а Настя… Настя просто еще не в силах понять. Но скоро обязательно поймёт – всё-всё! А если нет – значит просто неблагодарная, и тогда вовсе не за чем о ней думать. Кусочек смальты выпал из пинцета вместе с оборванным вздохом. И угораздило же пойти зачем-то к отцу – засомневаться, как неверной. Сама ничем не лучше Насти, раз вот так вот отказаться готова, предать его доверие. Пусть не вырвешь никак из ума, пусть ворочаешься от волнения, все равно не стоило, совсем не стоило – нужно было молчать. У него без того дел много, а теперь он наверняка волнуется, после малины-то. Дурацкая привычка, да и организм у неё дурацкий – не как у всех, всегда слишком чувствительный. Никто из гришей так не реагирует, а она всё не может смыть с себя позорную липкость того жуткого лета. Сколько лет прошло – кажется, четыре? Жасмин рос тогда под её окнами, и когда служанки открывали створки, Маша, больная, чахнущая в застенках, вся как-то сливалась с его запахом. Приятно было представлять, что это не боль в груди цветёт залеченными, несбывшимися шрамами, а что Маша просто полнится свежестью, как ароматным шуханским чаем. От этой мысли становилось легче. Стоило Маше оправиться, отец, осунувшийся, подавленный, отвел её в сад подышать, и там уже совсем другой запах – привезенных с юга садовых роз – задушил её. Так роз не стало в саду совсем. А малина и чесотка случились следом, чуть позже, но совсем по другой причине, – пусть Маша и вытеснила это воспоминание из сознания. Главный целитель тогда сказал, что забывчивость эта – от перенесенных переживаний. Откровенно говоря, вспоминать подробности не хотелось: достаточно было отцовских объяснений. «Сила, – сказал ей тогда он. – Мы поругались из-за твоих сил. Вот ты и распереживалась». Можно было догадаться, из-за чего ж еще? Будь она гришем — смогла бы спасти их всех прямо там. Однажды, когда после неудачного похода за ягодами крапивница повторилась, стало ясно, что связь между малиной и её краснеющей кожей прямая. Так Маше и запретили есть ягоду, а теперь наверняка запретят всем. Подумав об этом, Маша, застывшая над столом в скрюченной позе, стянула зубами пленочку с губ. Неудивительно, что отец решил заявиться к ней посреди дня. Обычно он не заходит в это время, а тут служанка вдруг огорошила — зашла, сказала, мол, ищет отец, и что он сейчас подойдет. Убрать ничего она уже не успеет: чего бы отец ни хотел, остаётся лишь надеяться, что разговор пройдет безболезненно. Может, он и не волнуется вовсе. Может это так, самая обычная проверка. И тем не менее, привлекать внимание не нужно было, совсем-совсем. Когда в дверь постучали, Маша наконец нашла подходящий кусочек. Светло синий лёг на основу мозаики как влитой, дополняя хвост рыбки-пестрянки, но Маша все равно натянулась струной и, даже не обернувшись, сказала: – Войдите. В груди что-то сдавило, когда спокойный, ровный скрип двери потревожил тишину. Не имея возможности тянуть более, Маша повернулась к отцу и поклонилась. Взгляд, успевший лишь мельком зацепить чужое лицо, остался бродишь где-то в его ногах. Обувь – чистая, словно он не выходил сегодня за порог дворца, и нет этих проклятых шпор, кричавших о том, что в любой момент он может уйти. Как это непривычно, как странно. – Здравствуй, Маша, – сапоги сделали шаг вперед и остановились в дверях. Маша не подняла глаз: что-то после ночных откровений не давало ей решиться. И вроде отец сам разрешил пропустить занятия сегодня: Маша не перечила его воле и в своё свободное, заслуженное время могла заняться чем хочет. Но почему-то всё равно рассматривала носы расписных сапог, пытаясь хоть в чем-то, хотя бы в чистоте сафьяна предугадать причину дневного посещения. – Здравствуйте, отец, – улыбнувшись робко, стараясь не выдать ни смущения, ни ступора, сказала Маша. – Так и знал, что ты здесь, – ответил он. Вот оно – привычное начало: скрытый упрек, впившийся, как заноза под ноготь. Маша скромно промолчала, сдерживая внутреннюю бурю. Да, она здесь, здесь – неужели не может пропустить хотя бы разок? Разверзнется земля, остановятся светила? Чужие колени снова согнулись, и сапоги пошли дальше по каменному полу – прямиком к ней. Это вынудило-таки поднять голову, и кое-что неожиданное заставило Машу просиять. На голове отца покоилась черная, вышитая серебристой нитью тафья, – негласный знак, домашний головной убор. Значит, в этот раз он задержится во дворце, останется на подольше. Уголки губ поползли вверх, и Маша забыла про прежний укор. – Что делаешь? – спросил отец, а после подошел к столу и положил ладонь Маше меж лопаток. От прикосновения по телу разлилось тепло. Стоит поднять глаза, и отвести уже невозможно: всегда как из сказки, царевич, купец удалой, мудрец в обличье молодца. Все такой же красивый, как полгода, год или три назад. И уже без вчерашних впадин усталости под глазами: целители потрудились с утра, или может вчера то был лишь отсвет свечей? Он уже вовсю рассматривал её работу, но Маша все равно собрала слова в кучу, кивнув головой на мозаику: – Да вот, нашлось время наконец. Стол из добротного дуба был заставлен инструментами: лежали в беспорядке пинцет, брошенный впопыхах, шпатель, свободные тессеры, сложенные отдельной кучкой, смешанный в емкости известковый раствор. В центре, на деревянной квадратной основе рождалась среди зеленых водорослей рыбка из камешков светло-голубого и синего; слои одолженного у фабрикаторов раствора выглядывали из-под них, как краешки платка. Такой вот отцовский подарок на последние именины: его тогда не было, и подарок с Балакиревского завода вручил ей старший учитель. Всё, что Маша тогда успела – наколоть вместе с Владой нужное количество камня, и лишь теперь нашла время взяться за сам процесс выкладки. Отец прищурился и спросил, оглядывая уже Машу: – А уроки? – А я всё сделала, – ложь сорвалась с губ подозрительно быстро. Но ведь она никому не навредит? Отец хмыкнул, выразив сомнение, но, на удивление, упрека не последовало. Взяв со стола пинцет, он переставил два топорщащихся камушка, и они встали как влитые, как книги на полках. – Ну, я вообще не удивлена! – выпалила Маша слишком громко, забыв о приличиях, и сама испугалась своей пылкости. – Что у вас всё получается... Отец погладил её по спине, – кажется, выплеск понравился ему. – А вот и нет, Маша, ты неправа. Есть вещи, в которых не смыслю даже я. Смешок сорвался с Машиных губ: – Какие же? – Ну, – брови отца поднялись, а уголки губ опустились, изображая напускную грусть. – Я совсем не умею петь, например. – Ну вы что! Колыбельные у вас прекрасно получались, – сказала Маша и развернулась к отцу, взявшись за его предплечье. Ткань кафтана, уже утепленного, приятно кольнула, и Маша снова закусила губу. Когда отец улыбнулся, всё внутри поднялось – и осело, встало на места, пришло в спокойствие. Нет, он не будет ругаться. – Вы сегодня не в Большом? – Разбираюсь с делами здесь, пока есть время. Царь только на днях вернется, да и когда вернется, мне будет не до дел... – хитрая ухмылка задержалась на его лице, и Маша засмеялась, поняв, о чем он: совместный успех армий в Безъю еще только предстояло отпраздновать, а царь любил щедрые пиры. Машина рука соскользнула с отцовского предплечья и ухватилась за ладонь; голое прикосновение обожгло. – Вы взяли Безъю! – воодушевленно выдала она, нащупав пальцами шершавую кожу. Вспомнился день, когда в столовой им сообщили радостную новость и в честь успешной осады даже приготовили для всех десерт. Пока засахаренный персик сладил во рту, Маша пыталась осознать, что это значило: теперь под их контролем были земли, не проклятые скверной, а еще – новые шуханские союзники. Но знать хотелось больше, понимать – яснее, и надежда на рассказ из первых уст все еще таилась внутри. – Маша, умоляю, только не об этом, – отец отвернулся на секунду, снисходительно улыбнувшись. И как она могла забыть: всегда так было, всегда! О чём ни спроси, серьезном, требующем ответа, чём-то, что рассказало бы о его жизни, – слова лишнего не скажет. Вот оно, истинное положение дел: проявишь интерес – уйдет от ответа, выкажешь равнодушие – поругает за беспечность. Усмотрев на лице дочери недовольство, отец попытался утешить её: – Поговорим о подвигах за ужином, ладно? Всё узнаешь. Маша как очнулась, не осознав до конца, что услышала. – Вы с нами сегодня? Отец только кивнул головой. И вроде нужно радоваться, искренне, как получалось раньше, но нет, все равно гложит обида: опять сидеть далеко, смотреть на него через жующие рты. «Так нужно», – говорил он в детстве. Их личная оборонительная тактика – не демонстрировать лишний раз близкую связь: вдруг соглядатаи увидят и предположат, что... Что они не чужие друг другу? Что Маша для отца не просто обуза в виде девочки? Или все-таки обуза? Ближе к отцу всегда сидят старшие, те, кто действительно этого заслуживает. А Маша в своем цветастом сарафане – как лишний рот среди гришей. Только однажды ей разрешили надеть черный: на тот жуткий суд, где в неё, малышку с испариной на лбу, кто не попадя тыкал пальцами. Гриши Опричного двора проводили тогда привычную процедуру, доказывая царю и придворным, что никакое колдовство к Машиному выздоровлению не причастно. Отец умел играть оттенками, и черный цвет, в который её одели по его настоянию, действительно дал много сил. Маша надеялась, что дал он их и отцу. В итоге, уже в тихом спокойствии родных комнат, папа сказал, что она хорошо держалась. Надо и сейчас держаться хорошо, длить ощущение и – радоваться. – Что у тебя с волосами? – спросил отец после секундного молчания. Маша почувствовала, как к лицу тут же прилило. – Ну-ка садись. Она не успела понять, как он усадил её на лавку, в какой момент взял с тумбы гребень, – успела, кажется, только вздохнуть. Странное чувство, плохо поддающееся словам: стыд за неряшливость, внезапная радость их старому ритуалу и огрызок злости, застрявший между. Или то была обида? Именно так всегда ласкает гребень: деревянные зубцы нежно разделяют волоски, пока не столкнутся с упрямым узлом. Отец провел одним из концов ровный пробор, словно линию прочертил на загадочной астролябии: от лба, через темечко, к основанию шеи. Следом за пробором, отделив две части волос, он принялся расчесывать их, и его рука на голове была теплой, как надежная печь. От удовольствия зевок-таки вырвался, хотя Маша отчаянно старалась не терять фокус. Слишком давно они не виделись, раз её размазывает вот так, – или так было всегда, и память снова подводит?.. Но зачем-то, зачем-то ведь он пришел! – У меня для тебя новость, – признался наконец отец, пока она усердно отвлекалась на летающих за окном чаек. Пальцы его вновь задели основание шеи, деля волосы на пряди, и там, вне зоны досягаемости глаза, кажется, расцветали стыдливые пятна. От услышанного ноги тут же напряглись, хотя Маша и не сразу уловила суть сказанного: значение всегда запаздывало, уступая место интонации, сейчас – мурлыкающей. Маша запрокинула голову, чтобы встретиться с отцом взглядом. Сдержанный, как всегда не тронутый ничем, кроме молчаливой усмешки, в ответ он аккуратно надавил Маше на затылок, побуждая вернуться в прежнее положение. – Сиди спокойно. А как, как можно сидеть спокойно? Зароилось внутри, заскреблось: может, он возьмет её с собой в город посмотреть на столичный торг? Или они вернутся наконец домой – туда, где целых три этажа в распоряжении только её одной, где всё говорило о... маме? Отец перекинул одну прядь, другую, третью, но Маша не выдержала, дернулась, жалостливо протянув: – Пап... От резкого движения кожу головы тут же царапнуло болью, и отец по-хозяйски вернул Машу на место. Нет, он мучает её, специально, зачем же он так мучает её?! – Завтра Павел приезжает. Взмах прядью, ещё один, и снова. Павел. Паша. Она не ослышалась? Неужели – письмо? Неужели кончен курс? Маша как водой захлебнулась: встало поперек горла, и не вздохнуть. Защекотала особая радость где-то в животе, незнакомая, зарытая глубоко; и где только силы нашлись, чтобы не дернуться снова, не обернуться? – Святые... – выдох вышел оборванный, и отец, перевязав конец косы красной ленточкой, положил ладони ей на плечи. Маша тут же подорвалась и, не успев еще обойти лавку, попыталась разглядеть ответ в его лице. Нужно было самой удостовериться, что это не шутка, что ей не послышалось! Чуть не споткнувшись о ножку на повороте, Маша потянулась за гребнем, застывшем в отцовской руке. Она стояла так, вцепившись, пока отец сам не вырвал его и не положил на край стола. Подтянул Машу к себе и обнял: – Тише, тише. – Было письмо? – Было. Письмо, которое он предпочел утаить... Маша отклонила эту мысль, как грамоту, и вернулась к тому, что волновало сейчас больше всего: – Он надолго? На лице отца промелькнуло странное выражение, тут же сменившееся игривостью. – Думаю, задержится. У меня для него поручение. – Ух ты! Какое? – Все расскажи да покажи тебе, да? – он ущипнул её за нос и снова притянул к себе. Маша стиснула зубы, но ничего не сказала. – Пойдем-ка. Подведя её к кровати, отец сел на неё сам и усадил Машу себе на колени. Она же ухватилась за его шею: кожа отца пахла уже не ковылем, не скисшим молоком, как вчера, но привычным мылом, листьями смородины. Захотелось задержаться на этом запахе дома. Несколько минут они сидели молча. Маша благодарна была этой возможности подышать, прийти в себя: отец все гладил её по спине, вырисовывал что-то, как в детстве, когда они играли в угадайку. Сердце, несмотря на старания, все равно колотилось, но если бы вырвалось, то ударилось бы о надежную грудь. Маша понимала, что отец вряд ли расскажет ей подробности дела. Но теперь, если вернётся Паша, то все встанет на свои места. Она сама расспросит его, и уж Паша все расскажет, ничего не утаит! От неудобства заболело в чуть согнутом боку. Маша сдвинулась, не отпуская при этом отцовской шеи. В голове гудело, картинки сменялись одна за другой: вот первый, скрытый от всех порез от плотничьего долота, под которое она из любопытства сунула руку; подаренный Пашей в детстве деревянный кораблик; смешной, слишком большой для мальчишеской головы картуз, делавший друга похожим на пугало. Именно в нем, после слез и уговоров, Паша вывел её тогда из дворцового плена. От волнения Маша глотнула побольше воздуха. Под закрытыми веками вдруг возник самый нежеланный образ, который она все эти годы гнала подальше: оболваненные глаза и неживая улыбка на лице Паши в тот день, когда они прощались на крыльце. Пусть обстоятельства разлуки и не были приятными, но разгадать эту жуткую фальшивость черт так и не удалось: словно она чего-то не увидела тогда, пропустила мимо, проспала в своей теплице. Но все равно ведь, несмотря на все ужасы, Маша осталась жива, отца оправдали, а Паша в итоге уезжал учиться, о чем всегда и мечтал?.. Но что, если четыре года разлуки – это слишком долго? Вдруг Керчия сделала Пашу неузнаваемым и чужим, укоренила в нем леденящее равнодушие? Вдруг он не обрадуется их встрече? Маша попыталась прогнать образ, но не вышло. Захотелось услышать любимый голос. – Как я буду с ним говорить? – получилось скомканно, и отец, закономерно, не расслышал. – Что? Нет, все же лучше не выказывать слабость. Маша подняла голову и сказала четко: – Думаете, он сильно изменился? – Как и ты, Маша. – Я изменилась?.. – откровение заставило зардеться. Вроде простое замечание, а почему-то ладошки сделались в раз мокрыми. Отец рассматривал её лицо. – Ещё бы. Чем дольше мы в разлуке, тем яснее это замечаю. Ох. Повисла пауза, и Маша, стараясь поскорее сбросить новую, еще неопознанную эмоцию, не решившая, что с ней делать на фоне всех новостей, вернула разговор к прежней теме: – Что же я ему подарю? Отец легкомысленно кивнул в сторону собственного подарка: – Да хоть мозаику вот. – Вы что! – возмутилась Маша, оставив непроговорённой мысль: никакой отцовский «гостинец» она даже Паше не отдаст. – Она не готова, и ей еще сушиться пару дней. Погладив Машу по голове, отец тем самым распушил ей волосы на лбу, – как будто совсем забыл, что прическе желательно остаться целой хотя бы до ужина. Он что... витает в облаках? – Что-нибудь придумаешь. Не умрёт без подарка. Не понятно, что произошло, но Маша непроизвольно спрыгнула с отцовских колен. Так же непроизвольно поступил и он: тут же перехватил её и развернул к себе, оскорбленный попыткой побега. В другой раз Маше, может, и польстило бы, но теперь она увидела отца под другим углом: словно здоровый брус сменили на прогнивший, словно печник подсунул в угол тухлых яиц. Вертевшийся на языке вопрос прозвучал обиженно: – Как давно вы узнали? Что он приедет? Брови отца вопросительно изогнулись, а губы чуть приоткрылись, точно он выплыл из сна и не совсем осознавал, о чем его спрашивают. На удивление, даже в голосе была какая-то потерянность. – Полгода назад. Неужто он совсем ничего не понял? – И мне – ни слова? С отцовского лица сошла незнакомая, странная пелена довольства, и оно сделалось жестче. Кажется, только теперь он пришел в себя. – А я должен был для тебя одной вызвать нарочного? И тут Машу осенило. Ведь отец всегда относился к Паше снисходительно: конечно, как еще – к отказнику-то! Отказник может обойтись и без подарка. Может обойтись без радостных новостей, узнать все в последний момент или совсем остаться в неведении. Отказник, как она. Обиженная, Маша выпалила: – Почему одной? Что, никто во дворце не знает? Или, как обычно, только я? Тяжёлый выдох сказал сам за себя: знай Маша наперед, поняла бы, что то были остатки генеральского терпения. – Ты вон как разволновалась сейчас, а если бы меня не оказалось рядом? – рука его потянулась к Машиной щеке. Он намекал на все те вязкие мысли, что вернулись к Маше пару минут назад – об отъезде, об их побеге и о... Призрачный запах крови настиг, как настоящий, но прежде, чем тошнота подошла к горлу, Маша успела подменить нарождающуюся тревогу на злость. Все равно нечестно – вот так скрывать. Она должна была узнать первой! Маша отпрянула, и это покоробило отца: ласковый тон исчез, и слова были, как наждачка. – К тому же у меня слишком много дел, чтобы тебя во все посвящать. И тут как холодной водой окатило. Маша дернулась, но отец только сильнее сжал ее запястье, не выпуская, как жадный равнодушный ребёнок – цыпленка. Конечно, ему плевать, и на нее, и на все, что ей дорого. Он ничего ей не обязан, нет. Это она должна подчиняться, делиться каждым своим секретом. От осознания в Маше разгорелась, поднялась незнакомая ярость и вылилась... в коварный план. Она не знала раньше, что можно вот так сильно хотеть сделать больно. Не знала, у кого научилась. Нежная улыбка осенила её лицо; Маша сделала вид, что раскаивается, и сказала голосом искренней, провинившейся дочери: – Вы правы. Простите. Мне о ваших делах все равно ничего неизвестно, вот и не придаю им значения. Отец выпустил её ладони тут же, как гадость. Губа дернулась, и он прошипел: – Бессовестная. Всю ярость сняло, как рукой. Маша не сдвинулась с места, упрямая, но напуганная: будь она животным, то поджала бы уши в ответ на ругань хозяина. Одной его фразы достаточно, чтобы пожалеть о сказанном. Отец опустил руку ей на плечо и, оперевшись на него, поднялся: может, он просто хотел придавить её к земле? Фигура вырастала над ней как-то медленно, а внутри все колотилось, дрожало. Маша не зажмурилась, не сжала кулачки, только уперлась взглядом в вышивку на черном кафтане. Серебряная нить обвивала черную, как лоза, грозила задушить. Если бы она могла закрыть лицо руками, было бы не так страшно, верно? Но нельзя, нельзя делать резких движений, и оттого Маша тайно затеребила пуговичку на рукаве, готовясь к худшему. – Собирайся, – только и выдал отец, но голос его прозвучал, как небесная кара. – Ч-что? – Маша выжала из себя сиплое и запрокинула голову. Лицо мужчины, стоявшего над ней, было нечитаемо. – У тебя сейчас что? Арифметика? Бери, что нужно, и пойдешь со мной. Невидимый убийца сдавил руки на Машином горле. Ещё бы он не знал её расписание, конечно! Прекрасно знал и другое: что нет ничего унизительнее, чем заявиться в класс посреди учебного дня. Сколько бы лет ни прошло, терпеть косые взгляды сверстников было всегда непривычно, невыносимо – те порой пялились так, словно Маша отняла у них последнюю плошку каши. И теперь отец сознательно хотел наказать её, неблагодарную, бесстыжую, негодяйку. – Но сейчас середина урока, папа, вы же знаете… и мне нужно закончить... – слёзы подступили к глазам, пока Маша тщетно пыталась уйти от последствий своей дерзости. Хватка на плече усилилась, когда отец подтолкнул её к полкам, и Маша попыталась воззвать к логике, которую так ценили во дворце, которую так ценил их генерал: – Батюшка, но какой в этом толк… Поклянись она, что сказала то не умышлено, даже неосознанно, по невинной привычке, отец бы не поверил. И так не сдержал злорадства: – Стоит провиниться, так я сразу «батюшка». Хочешь, чтобы я сам тебя в кабинет завел? В панике Маша покачала головой и, оказавшись перед полками, бросилась искать нужные принадлежности. Вот грифель, переплетённая тетрадка, табличка с числами в аккуратной рамке, и счёты, где-то же должны быть счёты... Дыхание сперло, но лишь когда все повалилось из рук, Маша поняла, как сильно её трясет. Опустившись на корточки, она стала собирать вещи, несговорчивые, живые, упертые. Вот бы просто расползтись лужей на этом уютном полу. Уложить на него голову, свернуться калачиком. Слова заученной давно вирши завертелись на языке, и Маша ухватилась за них, как за спасательный крючок. «Подобает вам ученье любити, аки сладкую реку пити», – повторяла она про себя идеал детской поучительной поэзии. Взяла грифель в руки, и он наконец остался в них, согласился не упорствовать. Яко леность и нерадение всякое благое дело, пачеже всего губить душу и тело. Постепенно шум в голове утихал, заменяясь легким журчанием стиха. Маша не знала, сколько просидела так, на полу, – всё ждала, когда её возьмут за шкирку, как щенка, заставят подняться. Прежде, чем встать с колен, она обернулась на отца: оказалось, за все это время он не сдвинулся с места и даже не отвел от неё выжидающих глаз. Лицезрел её позор? Упивался? Под тяжестью отцовского выражения Маше подумалось, что теперь-то он наверняка её ненавидит. Слезы почти покатились, когда ей вспомнилась мягкость утренней теплой перины, тишина отцовской комнаты и завтрак, принесенный прямо в постель. Теперь все это снова исчезнет, как мираж в песках. Потому что Маша опять все испортила. Пока они шли коридорами, мимо пустоты жилых комнат и шума учебных кабинетов, Маша продолжала зачитывать про себя текст, давно поселившийся на подкорке. Хватка отца была, как тугие кандалы. Но всё это – не впервой: если смазать маслом двери, они перестают скрипеть, а после щёлока лучше расчесываются волосы. В следующий раз такой дерзости не повторится: Маша будет ласковее, молчаливее. И, самое главное – завтра приедет Паша. А значит все станет, как прежде. Как в детстве. Обязательно.