3. Бамбуко

      Мирабель казалось, что она очутилась под стеклом. Вся жизнь кипела там, снаружи, а она закрылась в непроницаемом и прозрачном коконе, отгородившись от семьи. Она улыбалась, помогала абуэле и маме, читала и пересказывала книги детям, вышивала крестильную рубашку для своего будущего племянника или племянницы… А внутри у нее была пустота. Однажды сказанные вслух слова повисли в воздухе, словно эхо: Мирабель помнила про них, и Бруно тоже — она видела это в его глазах, погасших и мертвых. К нему вернулись старые привычки — он снова и снова стучал по дереву, сыпал соль за левое плечо, чтобы запорошить глаза дьяволу. Они не разговаривали так, как раньше, легко перебрасываясь репликами и шутками, продолжая мысль друг за другом, и Мирабель остро ощущала, как же ей не хватает этих бесед. Ей не хватало возможности легко прикоснуться к нему, как раньше, маскируя любовь родственной заботой, она уже не могла сидеть рядом с ним, забравшись под руку — из ее жизни словно вырезали огромный кусок, оставив на его месте пустоту, которую уже ничем не заполнить.       Время растянулось пестрой лентой — вот на исходе октября у Долорес родился ребенок, юный Марко Алехандро, вот дни рождения tío Феликса и Луизы, идущие почти друг за другом, а стекло, придавившее Мирабель, становилось все толще и крепче. Но даже в таком состоянии она заметила неожиданную перемену в tío Бруно — в его глазах загорелась жизнь, плечи расправились, а в голосе вновь зазвучала уверенность, словно он получил ответ на вопрос, мучавший его. В городе он часто останавливался, чтобы поговорить с людьми, которые прибыли в Энканто из-за гор — и слушал их с искренним вниманием, изредка даже что-то записывая в своей тетради. Конечно, такая перемена в его настроении не осталась незамеченной для семьи, и в первую очередь — для абуэлы. Мирабель мыла пол галереи второго этажа и бездумно напевала себе под нос болеро, когда услышала голоса, доносившиеся из-за двери в комнату абуэлы. Она знала, что подслушивать нехорошо, и если ее поймают возле двери с ушками на макушке — ее отругают, но в душе впервые за долгое время шевельнулось любопытство… тем более, что собеседником абуэлы был tío Бруно.       — … сеньоре Руис?       — Сеньора Руис — хорошая женщина. Заботливая мать, прекрасная учительница — Флорес в восторге, дай ему волю — он ее при жизни канонизирует.       — Ты прекрасно понимаешь, о чем я говорю, — голос абуэлы прозвучал очень устало, словно эта беседа была не первой.       — Понимаю. И ты тоже понимаешь, что мой ответ остается неизменным: «Нет, спасибо».       — Но почему, Бруно?! — на этот раз Альма даже повысила голос, и Мирабель даже слегка поежилась от прозвучавшего в нем отчаяния. — Ладно, никто из дочерей моих подруг и знакомых тебя не очаровал, я смирилась. Но теперь, когда в городе новые лица, почему ты до сих пор упрямишься? Руис говорит о тебе с уважением, я с ней побеседовала — она считает тебя, цитирую: «обходительным и вежливым сеньором»…       Tío Бруно издал невеселый смешок.       — Мама, ну разумеется она тебе так ответила. Как будто у нее был выбор.       — Я не понимаю…       — Мама. Кармен Руис — умная женщина, она мать и вдова — и для нее нет никого дороже ее сыновей. Она еще в детстве потеряла родителей и сестер во время эпидемии испанского гриппа, ее муж погиб от заражения крови из-за несчастного случая… и вот она прибыла сюда, в райский уголок, где от любых болезней есть спасение: еда моей сестрички Хулиты. И она не слепая, она видит, что все в Энканто слушаются тебя, что ты — признанный лидер нашей общины. Если ты глянешь на нее косо — даже падре Флорес не сможет ее спасти.       — Я вовсе не…       — Ты вовсе да, мама, поверь. Ты не замечаешь, какое… впечатление производишь на неподготовленного человека, особенно с таким грозным видом. Ага, еще брови нахмурь…       — На тебя, что-то, я никакого впечатления не произвожу!       — Потому что я твой сын, и знаю, что под этим суровым ликом таится доброта и сердце, полное любви… Ай, ну мама… Мама, мне сорок семь лет, не надо меня тискать, я не Антонио! — Мирабель прикусила губу, чтобы не захихикать — слишком уж притворным было возмущение tío Бруно. — Так вот… Из страха разгневать тебя, она хоть с чем согласится, и конечно же она скажет, что я просто ходячее сборище всех мыслимых и немыслимых достоинств, потому что — ну какой матери неприятно такое услышать про своего непутевого ребенка, а?       — Я не считаю тебя непуте… ну, возможно. И ты хочешь сказать, что на самом деле она тебя терпеть не может и врет только из страха быть изгнанной? — с сомнением спросила абуэла.       — Я хочу сказать, что может быть она и правда считает меня хорошим человеком, так же, как и я считаю ее хорошей женщиной. Но этого недостаточно, чтобы жениться. Конечно, если ты поставишь вопрос ребром, ты можешь добиться нашей свадьбы, но в нашей супружеской постели будут трое: я, она и ее мертвый муж, которого она до сих пор любит. И счастья от этого ménage à trois никому не будет.       Мирабель стояла, ни жива ни мертва, судорожно стискивая ручку швабры. Плотное стекло, придавившее ее, пошло мелкими, еле заметными трещинками.       — Знаешь, mijo, — задумчиво произнесла абуэла. — Иногда ты ведешь себя так, что мне кажется, будто ты ни на день не повзрослел, да так и бродишь вечным ершистым пятнадцатилетним парнишкой. Но иногда ты умудряешься сказать… или сделать что-то такое, что у меня складывается ощущение, что это ты тут умудренный жизнью старец, а я всего лишь наивная девчонка, которая ничегошеньки не знает.       Касита недвусмысленно подтолкнула ее под пятки, и Мирабель, отмерев, торопливо заелозила шваброй, стараясь оказаться как можно дальше от комнаты абуэлы. Когда дверь приоткрылась, выпуская tío Бруно и его маму, Мирабель уже мыла пол возле спальни Антонио, делая вид, что ничего не слышала, ничего не видела, и вообще ее тут нет.       Через пару дней, когда Мирабель отнесла мамины арепы на стройку — падре Флорес, заручившись поддержкой доньи Мадригаль, вызвался построить библиотеку для всех желающих, — увидела самого странного человека, пришедшего из-за гор. Невысокий и щуплый, с взъерошенными волосами, в которых седины было больше, чем у tío Бруно — хотя сам незнакомец выглядел моложе, в строгом костюме с заплатками на локтях и в круглых очках, этот несуразный человечек шагал, ведя в поводу осла, нагруженного чемоданами с книгами. Мирабель, поймав себя на том, что вытаращилась на него во все глаза, быстро отвернулась и вскинула брови: tío Бруно улыбался так радостно, будто встретил лучшего друга.       — Tío? Ты его знаешь? — спросила Мирабель, и Бруно покачал головой, опираясь на лопату.       — Еще нет. Но узнаю. Мы все его узнаем.       — О чем это ты? — тут же заинтересовалась Луиза, опуская на землю каменные блоки.       — Это сюрприз. Отличный сюрприз. Просто великолепный, — tío Бруно, закинув лопату на плечо, бодро зашагал к новоприбывшему. Мирабель недоверчиво следила за тем, как мужчина, остановившись, разговорился с tío Бруно. Усталая обреченность на его лице постепенно сходила на нет, уступая место недоверию и веселью. Tío Бруно протянул руку, и незнакомец без колебаний пожал ее, дружелюбно улыбаясь. Мирабель уселась прямо на каменные блоки, изнывая от любопытства — судя по лицу Луизы, она в этом была не одинока.       — Кто это? Как его зовут? Откуда ты его знаешь? — они с сестрой засыпали tío Бруно вопросами, стоило ему вернуться на стройку. Бруно вскинул руки, выронив лопату, и у Мирабель заболела душа от искреннего веселья, пляшущего в его глазах.       — Тише, тише, девочки! Его зовут Роберто Маркес, он — доктор естественных наук, был профессором в университете… правда, его взгляды и взгляды правительства разошлись, и он отправился исследовать колумбийскую природу, чтобы не стать ее частью.       — И ты это выяснил за три минуты разговора? — недоверчиво переспросила Луиза, упирая руку в бок. — Ты?!       Tío Бруно только рассмеялся, поднимая лопату и направляясь к стройке.       — Небо на землю свалилось, не иначе, — протянула Луиза, покачивая головой. — Наш tío Бруно демонстрирует чудеса дружелюбия и общительности… Что творится с нашей семьей?       Мирабель только пожала плечами, забирая опустевшее блюдо. Ей и самой бы очень хотелось это узнать.       Tío Бруно все чаще можно было найти в компании профессора Маркеса — мужчины увлеченно беседовали о чем-то, даже не замечая заинтересованных взглядов от окружающих. Мирабель из любопытства попыталась расспросить Долорес про их разговоры, но кузина, измотанная материнством, только смерила ее страдальческим взглядом, и Мирабель, раскаявшись, отстала. Сам tío только головой качал, отделываясь пространными рассуждениями о том, что всегда приятно побеседовать с умным человеком, который столько знает о природе и не только.       Стекло, придавившее Мирабель, окончательно лопнуло в тот вечер, когда Антонио позвал ее к себе «на пару минуток» перед ужином. Мирабель с радостью согласилась — во всем доме это была ее самая любимая комната. Шумел тропический лес, перекрикивались попугаи, в воздухе порхали яркие колибри, похожие на ожившие цветы… Осторожно переступив через детенышей Чиспи, флегматично жевавших морковь, Мирабель прошла ближе к центральному дереву; Антонио сидел в окружении крыс, держа на ладони одну из них — судя по седым волоскам в шерсти, она была старшей самкой стаи. Заметив Мирабель, Антонио приветливо улыбнулся и, опустив руку, помог крысе перебраться на землю. К ней тут же подскочили крысы помладше и принялись обнюхивать, тыкаясь носами в мордочку и уши.       — Что случилось, Тонито? — спросила Мирабель, осторожно присаживаясь на низкую ветку. Антонио обменялся взглядами с крысой и уже без улыбки поднял голову.       — Tío Бруно хочет куда-то уйти.       — Что? — Мирабель непонимающе уставилась на него. — Почему ты так решил?       — Не я. Это крысы мне рассказали. Они думали, что вы хотите уйти вдвоем, чтобы сделать собственную стаю, но поняли, что уходит только наш tío.       Мирабель показалось, что ее окатили ледяной водой. Растянув губы в притворной улыбке, она ненатурально удивилась:       — А почему мы должны были уходить вместе? Антонио, я тебя не… — она осеклась — кузен смотрел на нее слишком взрослыми глазами.       — Мира, тебя и tío Бруно видел Пико. Я, конечно, его отругал за то, что он подсматривает, и никому ничего не рассказал, но крысы тоже знают.       — Антонио, то, что видел Пико… это было неправильно, и очень плохо, — одеревеневшими губами произнесла Мирабель, чувствуя, как стучит сердце. Антонио пожал плечами.       — У зверей так иногда бывает. Но, Мира, ты ведь поговоришь с tío Бруно, чтобы он не уходил? Крысы за него боятся, они знают, что в одиночку трудно. Они тоже пытаются его остановить, сегодня они прогрызли его сумку и он одолжил у кого-то чемодан. А чемодан прогрызть сложнее, да и он чужой — но они готовы пойти на этот шаг.       Мирабель перевела взгляд на крысу — та, словно понимала, о чем речь, внимательно смотрела на нее черными бусинками глаз.       — Я постараюсь, — наконец, сказала Мирабель, и крыса, пискнув, тяжело подковыляла к ней, чтобы потереться мордочкой о ладонь. Антонио бережно взял ее на руки.       — Это Рената, — сказал он. — Она тебя знает с того самого дня, когда ты случайно уронила ее и tío Бруно в провал. Рената уже очень старая, но она любит tío Бруно, и очень за него переживает, он ведь для них — член стаи.       — Я поговорю с ним. Сегодня, — пообещала Мирабель, глядя крысе в глаза, и та тихонько пискнула.       Мирабель специально дождалась когда вся семья разойдется по спальням, и, набросив на плечи разноцветную шаль, выбралась в коридор, направляясь к tío Бруно. Дверь поддалась с видимым усилием — впервые на ее памяти, и Мирабель нахмурилась. Миновав песок, она заглянула в спальню — tío Бруно сидел за столом, записывая что-то в тетради. Вокруг царил привычный хаос, и было не похоже, что он собирал вещи в дорогу, но… Мирабель знала, каким скрытным может быть Бруно.       — Ночь на дворе. Почему не спишь, Мирабелита? — спросил он, не поднимая головы, и Мирабель, растерявшись на секунду, тут же ринулась в бой.       — Могу спросить то же самое у тебя.       — Я взрослый. Могу лечь позже.       — Я не ребенок! — она случайно повысила голос, и поморщилась от этого. Вышло действительно по-детски, и, судя по еле видной улыбке, tío Бруно тоже это заметил. Взяв себя в руки, Мирабель встряхнулась. — Tío, крысы сказали Антонио, что ты куда-то собираешься.       — Хм-м-м… Может быть, — уклончиво ответил он, и Мирабель прищурилась. Tío Бруно не поднимал головы, но и писать перестал — карандаш подрагивал в его пальцах, едва касаясь грифелем бумаги.       — Tío. Может, ты все-таки посмотришь на меня?! — раздражение прорвалось наружу, но Бруно только покачал головой, по прежнему не сводя глаз с тетради на столе.       — Нет. Прости, но если я это сделаю, мне будет гораздо сложнее. А мне и так непросто.       — Бруно, ты можешь мне сказать, в чем дело? Почему ты то ходишь с таким видом, словно кто-то умер, потом ты вдруг светишься энтузиазмом и почти что братаешься с человеком, которого в первый раз увидел, а теперь еще, оказывается, ты собираешься уйти из Энканто… и черт побери, почему никто об этом не знает?! — ее голос постепенно звучал все громче и Мирабель стиснула кулаки, чувствуя, как ее начинает бить дрожь. Tío Бруно слегка повел плечом, и, отложив карандаш, начал мерно постукивать кончиками пальцев по столу.       — Ты знаешь, что я вижу будущее, и что это самое будущее иногда бывает… плохим. А иногда — ужасным, — начал он спокойным, почти что равнодушным тоном, но Мирабель видела, что пальцы у него подрагивали. — Когда я сказал, что видел только прибытие сеньоры Руис с сыновьями, я соврал. Я видел не только это. Я видел смерти. Много смертей, жутких, кровавых и тошнотворных, это как бескрайняя река насилия и боли. И я… искал способы изменить это будущее, сделать так, чтобы наш город, нашу семью, тебя, эта волна не коснулась. Но мой дар — он ведь своенравный. Он мне показал один вариант, который мне не понравился. Потом другой, который был еще хуже, и я решил, что согласен на первый. Но не так давно я наконец-то смог увидеть то, что станет первым камешком, сдвинувшим эту лавину насилия. Смерть одного человека в Боготе. И если… если я смогу это изменить, если этот человек выживет…       Мирабель сглотнула, чувствуя, как ладони становятся мокрыми от пота.       — Ты… хочешь уйти в Боготу? — очень тихо спросила она, и tío Бруно кивнул.       — Я не знаю, поможет ли это, изменит ли это хоть что-то… Мирабель, это не пустая блажь, и не попытка удрать от того, что я чувствую, хоть и не имею на это прав. Я просто хочу помочь. Если я смогу это предотвратить, то я спасу тысячи, может, сотни тысяч жизней. Я должен попытаться.       — А ты вернешься? — ее голос сорвался на еле слышный писк. Tío Бруно, помолчав, качнул головой — он по-прежнему не смотрел на нее, и это сводило с ума.       — Я не знаю. Очень много факторов…       — Tío, пожалуйста, пообещай, что ты вернешься. Просто не исчезай снова, никому ничего не сказав, не уходи… — Мирабель задохнулась, чувствуя, как горло начинает скрести, и сделала неуверенный шаг вперед. — Как мы… как я буду без тебя?       — О, с вами все будет хорошо, я обещаю, — радостно отозвался Бруно. — Ты выйдешь замуж… Черт, Мирабель!       У нее впервые подкосились ноги и Мирабель шлепнулась на пол — боль отдалась по всей спине. Tío Бруно, сорвавшись с места, осторожно поднял ее и усадил на свою кровать.       — Прости, надо было, наверное, как-то помягче тебе это сказать… — виновато пробормотал он. Мирабель молчала, оглушенная его словами. Сейчас она вполне понимала, почему люди в Энканто говорили, что пророчества tío Бруно ловят в сеть — своей небрежно оброненной фразой он только что проклял ее на светлое будущее, которого она не желала.       — Кто?.. — собственный голос показался ей вороньим карканьем. — За кого?       — Не знаю. Я не видел жениха, только то, что Агустин ведет тебя к церкви — и ты была так счастлива в моем видении, — tío Бруно осторожно приобнял ее за плечи, глядя куда-то в потолок. — Ты сияла, словно все твои мечты сбылись. Не просто шла, а парила над землей.       Мирабель сжала губы, чувствуя, как глаза начало жечь.       — Я не хочу, — шепнула она, часто моргая. — Я не хочу выходить замуж неизвестно за кого.       — Ну, я думаю, что к тому моменту ты его уже узнаешь, — успокаивающе сказал tío Бруно, погладив ее по голове. — Узнаешь и полюбишь настолько, что будешь светиться от счастья в день вашей свадьбы. Или… если хочешь, можем пойти в мою пещеру видений. Я постараюсь увидеть твоего будущего мужа.       Мирабель застыла, а затем медленно подняла голову, недоверчиво глядя на него. Раньше она не думала, что tío Бруно может быть настолько жесток, но его напряженная улыбка, то, как он упорно отводил от нее взгляд, как стискивал руану в побелевших от усилия пальцах, подсказали, что если он был жестоким, то не к ней, а к себе самому.       — Ты этого хочешь? — очень тихо спросила она, и мертвая улыбка исчезла с его лица. Бруно отвернулся, с преувеличенным вниманием разглядывая пол.       — Нет. Будь я проклят, но я видеть не хочу этого… человека, — еле слышно ответил он, и Мирабель прерывисто вздохнула. Она зажмурилась, пытаясь собрать всю решимость, которая только у нее была, и чуть подняв голову, коснулась губами его шеи — Бруно перетряхнуло, словно от удара молнии. Мирабель осторожно обвила руками его пояс — плевать она хотела на того неизвестного жениха, она уже его ненавидела до кровавой пелены перед глазами! — оставляя поцелуи на линии челюсти, чувствуя покалывание бороды… Бруно отстранился, удерживая ее за плечи.       — Не надо, mi tesoro, — попросил он, глядя на нее. — Тебя ждет чудесное, светлое и счастливое будущее. Не со мной.       — Но я не хочу! — Мирабель была готова кричать от злости и несправедливости, топать ногами, как Камило в детстве, когда ему предстояло пить горькую микстуру от боли в животе…       — Сейчас — возможно. Позже ты… изменишь свою точку зрения, — tío Бруно прислонился щекой к ее виску. — Все, Мирабель. Давай на этом наша теленовелльная история любви закончится. Пожалуйста.       Она промолчала, хотя внутри все кричало от боли — ну почему, почему вся ее жизнь такая перекрученная и узловатая, словно некачественная нить? Может, потому что она сама и есть такая — неисправная, словно шестеренка с отломанным зубчиком в часах, из-за которой они то опаздывают, то спешат? Сломанная и неправильная часть идеальной семьи…       — Хорошо, — глухо отозвалась Мирабель, разжимая руки и садясь ровно. — Значит, все закончено. Я поняла. И… когда ты собираешься уходить?       — Через пару дней, — tío Бруно отодвинулся от нее, зажимая ладони между колен.       — А рождество?..       — Нужно время, чтобы добраться до Боготы и хоть немного там освоиться. Вряд ли я смогу пользоваться даром за пределами Энканто, — Бруно рассеянно пожал плечами. — Я знаю, когда это должно произойти, так что мне немного проще. Если все получится, то я постараюсь вернуться к концу апреля. Может, в начале мая. А если нет…       Мирабель напряженно вскинула голову — tío Бруно смолк, глядя в стену. Краем глаза она уловила движение и, обернувшись, заметила двух крыс, забравшихся на его письменный стол.       — Tío?..       — Если не получится, то тем более я вернусь к середине мая. Обещаю. С вами все будет хорошо, — добавил он, взглянув на крыс, и Мирабель решила не уточнять, к кому именно относится это обещание.       Бруно ушел через три дня — потому что крысы все-таки и правда прогрызли чемодан, принадлежавший профессору Маркесу, — и обставил дело так, словно просто решил повидать большой мир. Мирабель молчала, не выдавая его секрет, чтобы не тревожить абуэлу лишний раз — Альма и так каждое утро начинала с молитвы за своего непутевого сына, чтобы Дева Гваделупская, Иисус-младенец и сам Святой Антоний вернули его домой живым и невредимым. В Энканто все было по прежнему — так же сбегали ослы, ожидая, что Луиза и Антонио придут их ловить и отгонять на пастбище, к полудню на площадь стягивались все страждущие и болеющие в поисках исцеления, tía Пепа, прогуливаясь по полям, обеспечивала урожаю легкий дождик, или, напротив, отгоняла тучи, — и для Мирабель это было дико. Tío Бруно ушел, а весь город этого и не заметил. Бруно отправился в столицу — для нее, всю жизнь прожившей в Энканто, это было равносильно путешествию на край света, а никому и дела нет, только и забот, чтобы тамариллы не погнили и кукуруза уродилась.       Она вызывалась помочь сеньоре Руис с уроками, взвалила на себя обязанности библиотекаря — все, что угодно, лишь бы забить голову насущными проблемами и не думать о том, как там tío Бруно. Где он спит, что он ест, вспоминает ли он о ней, ложась отдохнуть, или и правда вычеркнул из сердца… В новогоднюю ночь Мирабель торопливо забросила в рот двенадцать виноградин, загадывая лишь одно: чтобы tío Бруно вернулся к ним живым и невредимым. В первый день нового, 1948 года Мирабель случайно наткнулась на профессора Маркеса в рощице возле моста, который Луиза переставляла по три раза на дню. Вскочив раньше всех в семье, она решила разнести подарки для детей — ничего особенного, просто носовые платки с вышитыми именами и небольшими картинками: цветы, бабочки или кофейные зерна для Хуанчо… Роберто сидел на корточках возле какой-то колючей пальмы и смотрел на нее с таким видом, словно увидел саму деву Марию.       — Доктор Маркес? С вами все хорошо? — на всякий случай уточнила Мирабель, готовясь, если что, сбегать домой за маминым лимонадом.       — Вы знаете, что это? — ответил он невпопад, не сводя с пальмы влюбленного взгляда.       — Не-а. Нужно спросить у Исабелы, это ее любимая роща…       — Это Aiphanes duquei, — торжественно объявил профессор Маркес, поднимаясь на ноги. — Вы знаете, что она растет только в западных Кордильерах и находится под угрозой исчезновения?       — Теперь знаю, — вежливо ответила Мирабель, переминаясь с ноги на ногу. Профессор Маркес снова взглянул на пальму и, спохватившись, обернулся к Мирабель.       — Извините, мои манеры оставляют желать лучшего, когда я вижу нечто настолько восхитительное… Значит, это вырастила ваша уважаемая сестра?       — Да, Исабела, — терпеливо повторила Мирабель, с сомнением разглядывая профессора Маркеса — он был настолько неприметным и вел такой тихий, если не сказать, скромный образ жизни, что она его почти и не видела с того дня, как ушел tío Бруно… Сердце привычно кольнула тоска, но Мирабель постаралась ее отогнать.       — Скажите, а растения, которые она выращивает… Это для нее болезненно или нет? — профессор Маркес вытер руки платком и суетливо затолкал его в рукав. Мирабель удивленно уставилась на него, после чего, фыркнув, рассмеялась, покачав головой.       — Нет, я думаю, для Исы это так же просто и легко, как дышать. Да вы сами с ней поговорите! — осенило ее, и Мирабель махнула рукой в сторону дома. — Я думаю, она только рада будет пообщаться с кем-то, кто разбирается в растениях чуть лучше, чем «ой, какой милый цветочек».       Профессор Маркес задумчиво кивнул, и, не удержавшись, снова присел возле пальмы, ласково погладив зеленые листья. Мирабель, выждав пару минут, поняла, что чудаковатый профессор полностью забыл о ее существовании, и, мысленно махнув рукой, отправилась в город. Через пару недель она снова увидела его, и на этот раз уже не в обществе пальмы. Профессор Маркес сидел рядом с Исабелой на камнях у реки и что-то рассказывал ей — Мирабель, хмыкнув, отметила горящие азартом глаза сестрицы, и то, как она косилась на книгу, лежавшую на коленях у Роберто. К концу дня по всему Энканто можно было наткнуться на странные деревья и кустарники, проросшие прямо через мостовую и мешавшие ходить. Абуэла, выглянув в окно, тихонько ахнула и поспешила на поиски своей старшей внучки, чтобы та навела порядок. Исабела вернулась домой слегка надутая, и Мирабель с грустью отметила, что причудливые заросли, захватившие весь городок, постепенно рассеивались, втягиваясь обратно под землю. Через неделю, проснувшись пораньше и спустившись вниз, Мирабель остановилась у входа на кухню, боясь сделать даже шаг — весь пол, стены и даже потолок были покрыты ковром из сладко пахнущих цветов. В центре всего этого буйства стояла Исабела, нежно прижимавшая к груди какой-то толстенный справочник.       — Иса? А ходить как? — спросила Мирабель, но Исабелла только покачала головой.       — Ты знала, что этот вид называется Пассифлора кокцинея? — мечтательно спросила она, и Мирабель сразу вспомнила профессора Маркеса.       — Это все безумно интересно, но можно пройти? — повторила она, и Исабела, очнувшись, рассеяла цветы взмахом руки. Мирабель подошла к печи и разожгла огонь. Чтобы помочь маме, она сегодня вызвалась приготовить завтрак на всю семью, и, честно говоря, не рассчитывала что Исабела проснется раньше ее. Или она вообще еще не ложилась?.. — Ты говоришь совсем как доктор Маркес.       — Он столько знает о растениях, — Исабелла погладила книгу по корешку, присаживаясь за стол. — Я их выращиваю просто… не задумываясь, а он мне рассказывает про то, какие виды встречаются только в нашей стране, как их называли раньше, для чего использовали. Я никогда не думала, что у меня настолько многогранный и необыкновенный дар, — добавила она, и Мирабель, пользуясь тем, что стояла к ней спиной, закатила глаза. Ну разумеется, чтобы у Сеньориты Совершенство и что-то было не выдающимся… Она бездумно добавила воду в муку, замешивая липкое тесто, и уже хотела намекнуть Исе, что не отказалась бы от помощи, но сестра явно витала где-то в облаках. — Представляешь, я могу спасти некоторые растения от полного исчезновения. Не просто выращивать цветочки для праздников, а… сделать что-то важное для всех.       Мирабель резво обернулась к ней, но Исабела продолжала разглядывать книгу.       — Надеюсь, ты для этого не собираешься покидать Энканто? — немного резче, чем хотелось, спросила Мирабель, и Исабела, очнувшись, непонимающе взглянула на нее.       — Нет. Пока нет, если честно. Роберто мне рассказал о…       — Роберто?! — недоверчиво переспросила Мирабель, и заметила легкий румянец на ее щеках. — Значит, Роберто.       — Доктор Маркес, — стальным тоном отозвалась Исабела, смерив ее уничижительным взглядом. — Доктор Маркес мне рассказал о том, что сейчас консерваторы снова пришли к власти, а либеральная партия провалилась на выборах, но он надеется, что Гайтан сможет стать президентом вместо Оспина…       — Никаких разговоров о консерваторах и либералах до чашки кофе, — tía Пепа, гремя облаком, прошла на кухню, прикрыв зевок ладонью. — Чабела, дорогая, не вздумай поднимать эту тему при абуэле.       Исабела, окончательно смутившись, замотала головой.       — Ну что ты, tía! Я просто объясняла Мирабель, что Ро… доктор Маркес против того, чтобы я покидала Энканто.       — Тоже верно. С нас хватит одного бродяги… — tía Пепа, помолчав, перекрестилась и постучала по дереву. — Пусть только вернется — все патлы вырву, чтоб не маялся дурью. Мир он, видите ли, посмотреть решил, остолоп несчастный…       Мирабель, прикусив язык, с которого рвались объяснения, что tío Бруно не просто так ушел, поставила греться воду для кофе, пока tía Пепа и Исабела вполголоса беседовали о растениях Колумбии. В глубине души Мирабель хотелось посмеяться над сестрой — та, что отвергла Мариано, первого красавца Энканто, а затем и Николаса, кажется, теперь заинтересовалась мужчиной, который мало того, что был на пятнадцать лет старше ее самой, так еще и выглядел так несуразно, но… Уж кто бы говорил. Она перевернула арепы и подула на подушечки пальцев — и как у мамы получается не обжигаться? Может, это тоже особый дар…       Свой восемнадцатый день рождения Мирабель абсолютно не хотела праздновать — все равно не было никакого особого настроения, а взгляд то и дело падал на изображение tío Бруно на семейном древе. Правда, мама все равно испекла трес лечес, а Антонио подарил соломенную шляпу, которую сам украсил птичьими перьями.       — Ты у нас настоящая певчая пташка, — заявил папа, задорно улыбаясь ей. — Вот и выросла ты, того и глядишь, выпорхнешь из гнезда в руки к кому-то…       Воспоминание о словах Бруно когтистой лапой прошлось по спине, и Мирабель натянуто улыбнулась, чувствуя, как длинные перья щекочут шею.       — Главное, чтоб птичка наша не перелетной оказалась, и вовсе не упорхнула из Энканто, — добавила мама, протягивая ей тарелку с куском трес лечес. Мирабель с наигранным аппетитом отломила кусочек, но пропитанное молоком тесто показалось не вкуснее картона.       Кое-как дождавшись конца дня, который тянулся просто чудовищно медленно, Мирабель в нерешительности остановилась у слабо светившейся двери в комнату tío Бруно. С одной стороны, без спроса лезть в чужую комнату было невежливо, а с другой… «Если бы он был против, то Касита просто не даст мне сюда войти» — решила Мирабель, нажимая на ручку. Дверь распахнулась без малейшего сопротивления, и она выдохнула, мысленно поздравив себя с победой. Миновав песок и лестницу, она прошла в его спальню, чувствуя холодок, пробежавший по спине — воздух здесь был чуть спертым и словно бесцветным. Совсем как три года назад. Мирабель подошла к столу, разглядывая царивший на нем хаос. Куча листочков с сюжетными ходами и репликами торчала из ее тетради, и Мирабель, улыбнувшись, погладила вышитые песочные часы кончиком пальца. Картонки с задниками для крысиных теленовелл перемежались забавными картинками — Мирабель понадобилось несколько минут, чтобы сообразить: tío Бруно нарисовал всю их семью в виде крыс. Гротескные, немного карикатурные, но такие узнаваемые: Мирабель прижала кулак к губам, гася смешок, когда увидела свою маму в виде крысы в голубом фартушке с блюдом ареп в лапках. Там была и она — Мирабель только приподняла бровь, увидев, с какой тщательностью Бруно зарисовал узор на ее юбке. Она медленно тасовала картинки, пока, наконец, не догадалась, что в них должна быть какая-то последовательность. И точно — на обороте она разглядела проставленные цифры, и принялась их раскладывать по порядку. Стола уже не хватало, и она переместилась на пол, где было гораздо просторней. Нарисованная теленовелла дошла до середины, когда Мирабель заметила слабое зеленоватое свечение, пробивавшееся откуда-то из-под пола.       Отложив оставшиеся картонки, Мирабель нажала на половицы, и почти не удивилась, когда они приподнялись под ее рукой. Tío Бруно устроил тайник возле кровати, и сложил туда свои предсказания. Много предсказаний — Мирабель только присвистнула, поочередно вынимая их. Случайно взглянув внимательней на одну из пластин, она застыла, чувствуя поднимавшуюся тошноту. Там были люди — мертвые… нет, убитые. Изуродованные пытками тела валялись на земле, висели на ветвях деревьев — она видела залитые кровью лица, перерезанные глотки… Мирабель, передернувшись, выронила предсказание — оно шлепнулось ей на колени, и она поспешно, словно дохлого таракана, спихнула пластину на пол, брезгливо отталкивая подальше. Вот только все предсказания были такими — трупы, разоренные дома и сожженные деревни, загубленный урожай, и смерть, смерть, всюду смерть. В какой-то момент Мирабель поняла, что плачет — слезы текли у нее из глаз, падая на предсказания, словно дождевые капли.       Вот то, что он видел эти полгода. Вот какое будущее он хотел исправить. Мирабель подняла предпоследнюю пластину, которую разделяла трещина, и вздрогнула, вглядевшись в нее. Сначала ей показалось, что это не будущее, а прошлое: абуэло Педро, стоявший перед людьми за мгновение до своей смерти, но, вглядевшись, она поняла, что это был не абуэло.       — Нет! — выкрикнула Мирабель, и пластина все-таки выскользнула из пальцев, со звоном разбившись на две части. Ее начало трясти, горло сдавило, как удавкой, и Мирабель подняла последнее предсказание, вытащенное из тайника Бруно.       Это была она. Мирабель уставилась на саму себя, а затем недоверчиво перевела взгляд на разбитую пластину. Она… или tío Бруно. Бруно или она. Один из них встанет перед чужаками, чтобы защитить город ценой своей жизни.       Оглушенная знанием, Мирабель сидела на полу, бессильно привалившись к кровати и глядя на мерцавшие зеленью предсказания. В памяти снова прозвучали слова tío Бруно: «Он мне показал один вариант, который мне не понравился. Потом другой, который был еще хуже, и я решил, что согласен на первый» — и она вздрогнула. Но… Нет, нет, ведь tío Бруно собрался все исправить, он решил спасти какого-то человека, изменить увиденное будущее! Мирабель, очнувшись, вскочила на ноги и бросилась к столу, схватив тетрадь — он ведь что-то писал в ней, она помнила это! Помимо сценарных ходов и обрывков сюжета, там были чьи-то имена с краткими пояснениями «молочник», «столяр», «сдает комнату», какие-то цифры — стоимость чего-то, но в глаза ей сразу бросилась дата и имя, жирно обведенные карандашом.       «9 апреля 1948 год. Хорхе Элисьер Гайтан»       Конечно, ни о каком сне не могло быть и речи — Мирабель, устроившись поудобнее на полу в окружении жутких пророчеств, принялась листать тетрадь tío Бруно. Теперь она знала, о чем он беседовал с новичками: он расспрашивал их о жизни вовне, и скрупулезно записывал все нужные сведения.       Перевернув последнюю страницу, Мирабель откинула голову на его кровать, разглядывая каменный свод спальни. Если у tío Бруно не получится спасти этого человека — Хорхе Гайтано, то их ждет жуткое, предсказанное будущее, и она понимала, что именно он выбрал. «Что есть сын, как ни продолжение отца?» — Мирабель однажды услышала эту фразу от абуэлы, и лишь сейчас она предстала перед ней в новом свете. Tío Бруно — кровь от крови, плоть от плоти абуэло Педро, он его наследник и преемник. Она зажмурилась, потирая переносицу, пока в памяти кружились обрывки воспоминаний.        «Укрепи нашу общину, укрепи нашу семью»        «Я молила Педро о помощи… и он послал мне тебя»        «Ты — Чудо, Мирабель Мадригаль!»        «Я люблю мою семью»        «Пусть семья мной гордится»       Мирабель медленно открыла глаза и выпрямилась. Решение выкристаллизовалось внутри, собираясь, словно предсказание из песчинок. Пусть tío Бруно продолжение своего отца, но она… она их Чудо.       Сложив пророчества обратно в тайник, Мирабель методично собрала карточки с теленовеллой, даже не глянув, чем все закончится, и положила их на стол вместе с тетрадью. Она вышла из спальни tío Бруно, осторожно, на цыпочках, дошла до своей комнаты, мазнув пальцами по рисункам, которые сделали для нее все члены семьи, и забралась в кровать. Ей действительно хотелось верить, что все разрешится, как по волшебству, что tío Бруно вернется, сияя улыбкой, и подмигнет ей, чтобы намекнуть — все теперь будет хорошо.       А Энканто продолжал жить, не задумываясь о грядущем. Ее старшая сестра цвела, каждое утро ускользая из дома, чтобы к сиесте вернуться с горящими глазами и очередным справочником в руках, и Мирабель только хмыкала, смахивая с пола лепестки жакаранды и пассифлоры. Наверное, tío Бруно предсказал и это — иначе, почему он так обрадовался, когда увидел профессора Маркеса?       Девятого апреля Мирабель проснулась с тяжелым сердцем. Если бы Бруно рассказал чуть больше… но этого не сделал, предпочтя, как и всегда, все решать в одиночку. Весь день у нее все валилось из рук, Мирабель умудрилась сжечь эмпанады и разбить кувшин для лимонада — и, глядя на осколки, лежавшие на полу, она расплакалась. Ей было страшно.       — Посуда бьется к счастью, — весело сказал tío Феликс, и, приобняв ее за плечи, отвел к дивану. — Эй, Мира, ты чего? Кувшин — это такой пустяк, не надо плакать!       Мирабель кивнула, улыбаясь сквозь слезы. Все верно, кувшин — сущая ерунда, и не стоит из-за него реветь…        Пасхальная неделя, как и всегда, прошла весело и празднично, и Мирабель, хоть все мысли у нее и были в Боготе, рядом с tío Бруно, все равно заметила то, какими глазами профессор Маркес смотрел на Исабелу. Ее сестра собрала вокруг себя всех девушек, начаровав им цветочные венки, и сейчас они танцевали буйеренге, выводя подолами юбок причудливые узоры. Не вытерпев, Мирабель вежливо кашлянула, привлекая внимание, и вполголоса предложила:       — Пригласите ее на следующий танец. Мне кажется, Иса будет не против.       Профессор Маркес неловко улыбнулся, покачав головой, и одернул пиджак.       — Единственный танец, на который я могу решиться, это танго, но он слишком… личный.       Мирабель недоверчиво приподняла брови, разглядывая профессора Маркеса. Ее воображение пасовало, пытаясь представить этого человека, танцующим танго. Видимо, он это понял, потому что продолжил разговор.       — Вам это кажется смешным, верно? Но дело в том, что танго — это единственный танец, где нельзя ошибиться. Даже если ты сделаешь лишний шаг, или собьешься с ритма, или забудешь движения — этого никто не поймет, если ты просто продолжишь танцевать дальше. Жизнь не прощает ошибок, а вот танго к ним лоялен, и в этом его величие.       Мирабель помолчала, глядя на Исабелу — из-под ее ног разбегались цветы, и в воздухе стоял нежный аромат.       — А если попробовать жить… вот так? — наконец, спросила она. — Даже если ошибешься — продолжай жить, как будто танцуешь танго?       — Жизнь в ритме танго?.. — профессор Маркес усмехнулся, с сомнением потирая подбородок. — Интересные у вас мысли, сеньорита Мадригаль.       Танец подошел к концу, и Мирабель подмигнула профессору Маркесу.       — Может, со мной станцуете? Сейчас будет бамбуко, в нем тоже невозможно ошибиться. А если Исабела попытается меня убить, то вы тут же пригласите ее.       — Вы рискуете собой ради сестры? — профессор Маркес, оттаяв, выставил локоть, и Мирабель с готовностью за него уцепилась. — Надеюсь, до смертоубийства не дойдет.       К счастью, Исабела ее не убила — просто вырастила повсюду хризантемы, на которые у Мирабель была аллергия, и, пользуясь тем, что младшая сестра звучно чихала, вытирая слезящиеся глаза, быстро повела профессора Маркеса в танце.       К началу мая Мирабель сама себе казалась натянутой до предела струной — тронь и лопнет. Когда за завтраком Долорес подняла голову, прислушиваясь к чему-то, и сообщила, что tío Бруно вернулся, Мирабель сорвалась с места, перевернув стул. Она летела по улицам, залитым рассветным солнцем, задыхаясь от бега, не замечая, как в боку начало колоть.       Она даже не сразу узнала tío Бруно — в городской одежде, так разительно отличавшейся от его привычной руаны и стоптанных эспадрилий, обросший бородой, он казался кем-то чужим. Незнакомцем из чужих земель, забредшим в их край волей случая. Сидя верхом на пегой кобылке, он смотрел в землю, и лишь когда Мирабель выкрикнула его имя, он вздрогнул, поднимая голову. Остановив лошадь, Бруно спешился и, не говоря ни слова, сгреб Мирабель в объятия, сжимая так крепко, что ей почти стало больно. Мирабель зажмурилась, ничего не спросив — она уже знала ответ по его глазам, по тому, как он молчал, прижимая ее к себе, и она лишь погладила его по спине, чувствуя напряженные мышцы.       Для ее жизни начался обратный отсчет.