4

      Если бы Чосо знал, что ему снова будет настолько плохо, он бы сразу же избавился от балласта в лице своей предначертанной и прикончил бы её, не задумываясь о последствиях. Он рассчитывал, что после единоразовой встречи у него пропадёт всякая потребность в новых, несмотря на её предупреждение. Да и она сама прогнала его в тот раз, на кладбище, даже не подумав о том, что её собственное состояние станет хуже без него.       Похоже, они оба горько просчитались.       Чосо бесится. Его сильнее обычного нервирует чрезмерная радость Махито, его злит малейший косой взгляд от Джого, а простое присутствие Ханами и Дагона по какой-то причине выводит из себя. Его раздражает даже Гето, который ведёт себя совершенно спокойно и не делает ровным счётом ничего ужасного. Ну разве что поглядывает на него с лукавой улыбочкой, потому что он знает, что испытывает Чосо, и, кажется, даже понимает его. Но, увы, помочь ничем не может — или не хочет. Его единственное предложение — вернуться к Чани, чтобы восполнить нехватку контакта с ней. Только вот навряд ли этого хватит надолго, и спустя какое-то время ему снова придётся приблизиться к ней. А потом ещё, и ещё, навещая чудаковатую девчонку до посинения.       Чосо такой расклад абсолютно не устраивает.       Чосо — не совсем человек, но испытывает симптомы, схожие, кажется, с человеческой лихорадкой. Внутри всё горит, зудит, и от напряжения в мышцах хочется лезть на стенку. У него температура? Он подхватил какой-то вирус? Да ведь это же невозможно!       «Вирус под названием Я впервые увидел женское тело!» — неуместно пошутил бы Махито, знай всю правду, за что непременно получил бы в лоб. Впрочем, даже с такой дурацкой шуткой он оказался бы недалёк от истины.       Стоит Чосо закрыть глаза, как он видит во мраке образ девушки, кружащейся в красном платье, которое выглядит отвратительно ярко и действует на него точно красная тряпка на быка. Девушка звонко смеётся над ним и ласково зовёт по имени. Ему даже кажется, что он иногда ощущает её особенный, едва уловимый аромат: лекарственный, смешанный с цветочным и разбавленный налётом кислого противного запаха низшего проклятия. А Махито, не зная о ситуации ровным счётом ничего, издевательски подтрунивает, мол, у его «друга», как у полу-человека, начались обонятельные галлюцинации.       Это тоже раздражает.       Он опасается уходить далеко от их убежища, потому что его инстинктивно тянет к ней — к Огаве. Часть нити, что повязана на его шее, периодически появляется, мелькает красным резким светом и исчезает, удушая его. Чосо бесконтрольно выпускает кровь, пачкая стены в доме и убивая случайных прохожих, которые по глупости или неосторожности забредают близко к ним. Это ненормально, это даже может быть опасно, может подорвать их маскировку, но он просто не в состоянии следить за собой. Когда метка на его лице растекается горячей бурой жидкостью, ему кажется, что он чувствует себя легче.       Ключевое слово — кажется. На самом деле ни черта это не помогает. У него от постоянного напряжения на лбу испарина выступает и бледные щёки покрываются настоящим болезненным румянцем. Он дышит тяжело, потому что горло всё время сдавливает. Сейчас испытываемые им признаки даже хуже, чем были в первый раз. В первый раз он ведь и понятия не имел, что с ним такое было, а сейчас знает и оттого страдает, потому что ему не просто больно — ему стыдно. Стыдно, ведь если он перестаёт выпускать из себя кровь, она начинает приливать к одному месту — тому, что находится против головы. И всё из-за этой дряни.       Их связи, в смысле — не Чани.       Видели бы его братья — наверняка бы не узнали. Да Чосо и сам себя не узнает, только остервенело разрушает лесной массив близ убежища, распугивая птиц, и невольно задумывается: если Огава в этот самый момент испытывает то же самое, насколько легко переносит всё это? Если уж ему тяжело, то куда ей, простому человеку, справиться с таким? Учитывая, как нестабильна её психика и как ослаблен её организм, наверняка долго она не протянет. А может быть, рано или поздно нить на её шее стянется так сильно, что наконец убьёт её? Такого исхода ждать долго не придётся.       Но как бы ему первому не задохнуться.       Это невыносимо. И даже Гето уже постоянно напоминает ему, насколько опрометчиво оставаться в таком состоянии. Но Гето вовсе не переживает за его здоровье, нет. Просто близится 31 октября, операция в Шибуе, важный и для самого Чосо день, и если он не придёт в себя, то не сможет там ничего не сделать и окажется бесполезен. Не сможет отомстить за своих младших братьев.       Поэтому, не выдержав наконец испытания судьбы, Чосо всё-таки решает прислушаться к словам Гето и доверяется внутренним ощущениям, как когда-то. Позволяет красной нити снова привести его к предначертанной, чтобы наконец вернуться в норму. Ярко-красный обруч вокруг его шеи светится точно маячок в полумраке, пока он преодолевает километры, разделяющие его и Чани. И чем ближе он к ней, тем выше становится его скорость, хотя он сам того не замечает. Почти бежит, лишь бы скорее достичь цели, потому что запах становится отчётливее и он как будто слышит стук её сердца. Беспокойный, громкий, манящий.       Да, Чосо всё ещё за себя стыдно.

***

      Откровенно говоря, Чосо немного удивлён тому, что нить судьбы приводит его в дом бабушки Огава — он думал, что девчонка давно убралась отсюда. Но даже несмотря на отсутствие света в окнах, несомненно, Чани внутри. Он подходит к дому, тяжело ступая по выложенной каменной плиткой дорожке, мельком оглядывается по сторонам. Энергия низшего проклятого духа ощущается близко, но не внутри. Должно быть, то бросило девушку и улетело по своим делам, если таковые вообще могли быть у проклятия вроде — как там она его называла? — Баки-чана. Не мудрено в общем-то. Чосо с самого начала со скептицизмом относился к тому, что она называла дружбой. Дружба между человеком и безмозглым проклятием — просто смешно.       Хотя эта шмакодявка ведь пыталась даже… защитить её от нападения шамана на кладбище. Может быть, не такое уж оно и безмозглое. Кое-что всё-таки понимает в обход инстинкта убивать.       Проникновение в дом занимает совсем немного времени, и вот Чосо оказывается в тёмном коридоре, куда даже лунный свет с улицы не попадает. На пустых полках и комодах расставлено с десяток подожжённых свечей, и на стенах танцуют вычурные тени, в силуэтах которых он бы даже мог разглядеть порхающую Огаву. Он бесшумно идёт дальше по коридору, когда нить начинает подсвечиваться впереди как проводник. Вокруг тихо, даже слишком, но он всё же различает тонкий всхлип за одной из закрытых дверей-сёдзи.       Чосо даже не успевает дотронуться до бумажной створки — та вдруг сама резко сдвигается в сторону. Он молча опускает взгляд на появившуюся перед ним Чани. Полуголая, растрёпанная, с усталыми глазами, раскрасневшимся лицом и потрескавшимися губами с заметной корочкой от запёкшейся крови. Она сутулится и шмыгает носом, плачет. Руки на сёдзи дрожат. Нить между ними отвратительно режет взгляд, становится почти неоновой, даже освещает практически всё и стягивать шеи не перестаёт. Наоборот, кажется, давит ещё сильнее, вынуждая их подойти друг к другу совсем вплотную.       Огава дышит глубоко и неровно через рот, смотрит на него снизу вверх жалостливо. Кажется, что если она продолжит так крепко впиваться пальцами в створки, то те порвутся под напором. При виде Чосо её пушистые ресницы подрагивают, и она громко сглатывает, подаваясь вперёд. Чтобы не упасть, цепляется за его одежду и виснет грузом. Чосо неожиданно для себя пошатывается, хотя её вес для него не заметен, но, тем не менее, он удерживает её, подхватив за подмышки.       За её громкими вздохами Чосо даже не замечает, как сам громко сглатывает и напрягается. Зато он чувствует, как у неё сердце стучит быстро-быстро, перегоняя по тонким венам кровь. И он сказать ничего не может, поэтому она первая торопливо шепчет с придыханием, облизнув сухие, искусанные губы:       — Ты пришёл, ты здесь, наконец-то!.. — она кривится, хмуря брови, зарывается лицом в его грудь. — Дорогой, мне так плохо! Сначала всё было хорошо, а потом бабушкины лекарства кончились, и стало так больно! И жарко, — она прислоняет сжатый кулак к солнечному сплетению, и поднимает на него синие мокрые глаза: — А тут как будто всё горит внутри! Ты тоже это чувствуешь, да? Ты поэтому пришёл?       Чосо действительно чувствует это: не только её жар, но и свой собственный. Правда, очень жарко, хоть он и не должен ощущать такого. Хочется окунуться в ледяную воду. Хочется раздеться.       От холодной октябрьской погоды никакого толку.       — А Бака-чан тебя искал, искал… Столько искал, даже сейчас ищет! Мне помочь хочет. Знаешь, Бака-чан хороший какой? Он меня не бросил! А ты, дорогой, бросил! Бросил меня, когда был мне так нужен… — Чани хнычет, боднув макушкой его в грудь.       Он не может контролировать тугой узел, который затягивается внутри него при одном только взгляде на изнывающую девушку. Он не может перестать жадно вдыхать воздух, который наполнен странным и в то же время таким естественным женским запахом. Он не может не думать о том, что они всё ещё находятся недостаточно близко друг к другу. Этого недостаточно, чтобы избавиться от неприятных симптомов. Нужно ещё — нужно ближе, глубже и больше.       — Ну Чосо! — Огава отчаянно встряхивает его и утягивает за грудки вниз, чтобы заглянуть прямо в лицо. — Мне плохо, плохо! Нам надо что-нибудь сделать!       Её дыхание оседает на его коже, горячее и влажное. Его взгляд всего на мгновение падает на её губы, приоткрытые как будто в приглашении, прежде чем снова зацепиться за её глаза. Глубокие, большие, синие — не драгоценные камни, не небо, а океанское дно, смертельно опасное, с высоким давлением, которое способно разорвать его в клочья, будь он хоть сотню раз проклятием. И чем дольше Чосо смотрит в её глаза, тем сильнее тонет. Ещё чуть-чуть, и он точно не выплывет. В таком случае она, как и обещала, убьёт его первая — и плевать на легенду.       — Я не понимаю… о чём ты говоришь… — его низкий голос звучит совсем напряжённо, на грани. Врун, всё он понимает. Он, может, и родился всего месяц назад, но уже более чем осведомлён о некоторых реакциях человеческого организма при определённых условиях. И эта дурная связь делает его слишком человечным. Отвратительно.       Отвратительно — но Чосо даже не может остановить себя, когда его руки против воли перемещаются с её боков прямо на маленькую стоячую грудь. Соски твёрдые и бесстыже выпирают через тонкую майку. Он чувствует их под своими ладонями и давит сильнее: соски трутся о хлопковую ткань, заставляя Чани всхлипнуть. Она почти обиженно дуется и кладёт руки ему прямо на шею, даже не заметив, как тонкая алая нить вжалась в горло под её прикосновением, обжигая.       — Чосо, дурачок, надо делать вот так! — она вдруг резко подаётся вверх, встав на носочки, и чмокает его. Мимолётно, внезапно, почти наивно — этого хватает, чтобы он почувствовал вкус сладко-солёной крови на своих губах.       Для Чосо спускают невидимый крючок.       Он целует её в ответ, с напором, неаккуратно, случайно кусая нижнюю губу, так что слюна смешивается с кровью. Чани взвизгивает прямо в поцелуй, когда Чосо подхватывает её под бёдрами, вероятно, чтобы вжать в стену, но забывает, что позади неё не стена, а раскрытые сёдзи. Он запинается о край одеяла, застилающего порог, заваливается вместе с Чани на измятый футон, умудрившись её не придавить. Они стукаются зубами и мычат недовольно в унисон. Этой небольшой заминки оказывается достаточно, чтобы девушка толкнула его в грудь, намереваясь уложить на лопатки, но… не учла, что Чосо не так-то просто уложить на лопатки.       Чосо тяжело дышит напротив её рта, накрывая маленькое тело своим, и пялится, пытаясь поглотить её взглядом целиком. Отрицать влечение глупо — он её хочет. Хочет чувствовать под собой, хочет проникнуть в самую суть, хочет сжать в руках крепко и не отпускать, пока не утолит телесный и духовный голод. Будут ли какие-то последствия? Пожалеет ли он об этом? Сделает ли хуже? Не важно.       — Дорогой, ложись! — Огава звучит требовательно, пихая его в широкие плечи, но ей не удаётся сдвинуть его ни на миллиметр. — Ложись, ложись, тебе понравится!       Будь Чосо благоразумнее, он бы, наверное, послушался. Сейчас он действует лишь на инстинктах, доверяя своему внутреннему чутью и позывам организма. Разумеется, отсутствие мало-мальского опыта не помешает ему сделать то, что он хочет. В конце концов, у него оставались какие-то воспоминания предыдущего владельца этого тела, а ещё Махито постоянно притаскивает в убежище журналы «для взрослых» с откровенными картинками, которыми человеческие мужчины зачитываются прямо в комбини. Не то чтобы Чосо было какое-то дело до этой пошлости, но Махито так нравится тыкать им всем в лицо разными разворотами, что…       Впрочем, сейчас не об этом.       — Я буду сверху, — сказал как отрезал, неожиданно сложив её пополам, чтобы согнутые коленки упёрлись прямо в грудь. Она такая гибкая и податливая — будь бойцом, ей бы не было равных в ловкости. В силе только сильно уступает, но это не страшно. Это даже хорошо. Так, по крайней мере, она ему никогда сопротивляться не станет.       Чани глупо моргает, скуксившись, и поджимает губы, когда он машинально трётся твёрдым пахом между её ног — настолько тесно прижимается к ней. Она дёргается под ним, толкается бёдрами навстречу, вырывая из горла Чосо глухой стон. Мешковатая одежда не скрывает ничего. Вообще. И её слишком много — мешается.       У него руки путаются в многочисленных складках ткани, пока он судорожно пытается нащупать края балахона, чтобы раздеться. Было бы легче разорвать всё в клочья, но в нём ещё сохранились крупицы самообладания, которые позволяют ему не применять силу. Он борется с одеждой, не сводя глаз с Чани, которая, как назло, медленно задирает майку, обнажая живот, но не больше; она сама прижимает колени к груди, и простенькие трусики, похожие на неприлично короткие шортики, сбиваются в сторону, открывая чудесный дразнящий вид на…       Будь у Чосо на макушке жерло вулкана, как у Джого, он бы, наверное, уже давно взорвался. Впрочем, отсутствие жерла не мешает ему реально взорваться — просто другой частью тела. Вот чёрт.       Когда вещи улетают куда-то в самый тёмный угол комнаты, Чани всё-таки пускает слёзы и слюну. Стоит ему снова нависнуть над ней, как она цепляется за него, точно обезьянка, и прячет лицо в стыке широкого плеча и мощной шеи. Контакт кожа к коже ужасно приятен и только подпитывает горячность, но вдруг для самого себя Чосо понимает, что весь его пыл сдаётся под напором неопытности. Вроде бы всё просто и интуитивно понятно, однако решиться на серьёзный шаг не может, потому что что-то мешает.       Он тяжело дышит у неё над ухом, не двигаясь. Огава шмыгает носом, вдыхая пряный мужской аромат с примесью пота и крови и поднимает голову, чтобы посмотреть ему в глаза. Она виснет на нём в неудобной позе, умело скрестив лодыжки за его поясницей, и протискивает одну руку между их телами. Чосо резко втягивает воздух сквозь стиснутые зубы, потому что ощущение длинных тонких пальчиков на чувствительной коже члена разрывает его как молния. Она хихикает, легонько сжав его, и приставляет к своей промежности.       — Тебе надо вот сюда, дорогой. Внутрь. Толкнись только.       Чани над ним, конечно, беззлобно смеётся, просто подтрунивая, но его оказывается так легко спровоцировать. Он чувствует, какая она мокрая, как течёт из-за него, и поэтому, больше не медля, вгоняет в неё член сразу до упора, выгоняя из лёгких Чани воздух. Она вскрикивает, запрокинув голову, а у Чосо на мгновение темнеет в глазах. Он не ожидал, что женская плоть может быть настолько горячей, а от того, насколько плотно она обхватила его, у него начинает кружиться голова.       Полоса поперёк его носа растекается в багровую кляксу — Огава вздрагивает, когда на её лицо вдруг капает кровь. Теперь она тянет руку вверх и почти невесомо дотрагивается до его отметины кончиками пальцев. Мягкое касание действует как стимул, и он делает первый толчок. Чани улыбается ему той самой улыбкой, дразняще-доброй, с ноткой сумасшествия, и громко сглатывает, почти нервно — яркая ниточка покачивается от движения хрящика под тонкой кожей.       — Ты слишком красивый, — она дует губы и жмурится, подстраиваясь под его плавный такт. — Нечестно.       Толчок. Пауза. Толчок. Пауза.       Чосо начинает смелеть, наращивая темп. Толчки становятся быстрее, но остаются такими же глубокими, пронизывающими самую душу. Огава подмахивает ему бёдрами, царапает крепкую спину острыми ногтями и звонко стонет. Нить между ними сокращается до минимальной длины и моргает в полумраке, точно азбука морзе, которую нельзя расшифровывать. И чем ближе они становятся к пику, тем чаще та моргает.       Прижимаясь к Чани вплотную, прислушиваясь к ней, принюхиваясь, утопая в обволакивающем ощущении её тела, Чосо понимает, что ему ещё действительно никогда не было так хорошо.       — Нечестно, — вдруг повторяет он за ней, слегка отстранившись, чтобы заглянуть в лицо. — Но разве ты не тоже красивая?       Простой вопрос, немного глупый даже, который не несёт за собой комплимент. Но Чани, услышав его, округляет мокрые от слёз глаза и всхлипывает. Её лицо перекашивает так, что ему на мгновение кажется, будто он сказал что-то не то и задел её своими словами. На деле же она была просто слишком счастлива.       — Дорогой… — она хнычет и тужится, слишком сильно сжимая его внутри. Чосо шипит, напрягаясь, потому что чувствует, что больше не в силах сдерживаться.       Когда короткий, но громкий оргазм настигает обоих — одновременно, словно в сказке — они расслабляются, тяжело дыша. У него не возникает мысли вытащить, она даже не пытается помешать ему кончить внутрь, поэтому им становится слишком тепло и приятно. Нить между ними, коротко подмигнув ещё несколько раз, затухает и растворяется в воздухе. И потом наступает тишина.

***

      — Бж-ж, бж-ж… Бж-ж?.. Бж-ж!       После того, как всё закончилось, прошло по меньшей мере пятнадцать минут, прежде чем знакомое тихое жужжание раздалось в коридоре. Бака-чан, видимо, вернувшись после безуспешных поисков, беспрепятственно влетает в дом. Но оказавшись внутри, он сразу же чувствует высокий уровень проклятой энергии, которую пытался выследить на протяжении уже нескольких дней. Та самая проклятая энергия, обладатель которой мог помочь его человеку почувствовать себя лучше. Чани так изнывала, так изнывала всё это время! Даже низшему проклятому духу, который относился к ней не как к чужой, стало её жалко, но помочь он мог не многим.       Неторопливо, по волнообразной траектории сверху-вниз, тучное тельце Баки-чана вплывает в почему-то раскрытую створку сёдзи комнаты девушки. Но стоит ему преодолеть зону порога, как его многочисленные ярко-красные глазки округляются до размеров монеты номиналом в одну йену. Ну ещё бы: Бака-чан просто не был готов застать своего человека в распластанном виде на груди совершенно голого полу-проклятия. Чосо, кажется, спал, но внезапно он раскрывает глаза и косит острый взгляд на низшего духа. У него перекашивает лицо с каким-то недовольством, и дух, издав едва слышное «бж-ж…», делает неуклюжий кувырок в воздухе и торопливо взмахивает крылышками, чтобы покинуть комнату.       — Бака-чан? — едва успев задремать, Чани приподнимается над Чосо и оборачивается. — Ах, Бака-чан, ты вернулся! — оттолкнувшись от мужской груди, она ловко подскакивает на ноги и шлёпает босыми ступнями по полу следом за ним, всё ещё покачиваясь из стороны в сторону от тремора в мышцах. — Стой, стой, не улетай! Ты представляешь, Чосо к нам вернулся! Теперь всё хорошо будет! Бака-чан, ты за меня рад?       Когда её голос начинает раздаваться чуть приглушённо где-то вдали, Чосо вздыхает и переворачивается набок. Он проводит рукой по взъерошенным волосам, чувствуя, как те от пота стали липкими. В теле ощущается странная усталость, которая совсем не вызывает дискомфорт, а даже наоборот. А ещё шею наконец перестало стягивать нитью и жар спал. Он получил свою дозу «лекарства» и теперь мог вернуться к своей привычной жизни, верно? Надолго ли — уже другой вопрос. В прошлый раз он продержался пару недель, не вкушая плод их связи. Теперь, когда ему был знаком её вкус, скорее всего, «ломка» начнётся у него гораздо быстрее. А Чосо видел, как зависимые люди чувствуют себя во время настоящей ломки, и опускаться до подобного из-за обычной похоти ему не хочется.       Взять Огаву с собой? Она ведь уже пыталась напроситься к нему «домой» в прошлый раз. Но что тогда, что сейчас, всё упирается в его… товарищей. Если Гето ещё можно было перетерпеть, то к остальным у него доверия не было. Они не такие, как он — они сильные проклятые духи в самом естественном виде, цель объединения которых — уничтожение человечества и установление господства проклятий. Привести в их убежище человека могло быть чревато. Нет, разумеется, несмотря на неприязнь к явлению их связи, несмотря на ненависть к красной нити, повязанной на его шее, и ко всем сопутствующим неудобствам, он всё же не собирается позволять кому-либо причинять вред Чани.       Это всё же его человек, а значит, калечить её при необходимости — его прерогатива тоже.       «Избавиться бы от неё — и дело с концом», — проносится в мыслях у Чосо.       — Даже не думай об этом.       Чосо хмурится и переводит взгляд на снова появившуюся в спальне Огаву. Та прижимает к своей груди Баку-чана, повисшего у неё на руках; судя по слабо дёргающимся концам крылышек, тот был не особо рад своему положению, но, похоже, уже давно успел смириться с её внезапными приступами тактильности к кому бы то ни было. Странная девушка, правда — слишком странная для той, кто загремел в психушку из-за страха перед проклятиями. Но, опять же, она ведь считала этого низшего духа своим… другом. Как всё-таки глупо.       — Не думать о чём? — Чосо приподнимается на локтях и затем усаживается на полу, слегка ссутулившись, совершенно не стесняясь своей наготы. Впрочем, Чани на это тоже не обращает внимания. Может, даже наслаждается пикантным видом — чересчур.       — О том, о чём ты думаешь, — Чани фыркает и садится напротив него, скрестив ноги. — У тебя на лице всё написано: лицо сердитое — значит, плохое задумал. А я и говорю — даже не думай об этом!       — Тц, — он цокает и мотает головой. Вообще-то, она со своей говорливостью могла и проклятого духа уболтать до смерти… Если только её раньше языка не лишат.       — Это… Чосо, — снова говорит девушка и опускает взгляд, легонько барабаня пальцами по мясистому брюшку Баки-чана. — Мне страшно… Я больше не хочу, чтобы мне было плохо. Я не вынесу этого ещё раз.       И в этом он был с ней солидарен.       — Ты пойдёшь со мной, если я позову? — его взгляд становится серьёзным. — Не побоишься?       Чани улыбается в ответ на его вопрос.       — Ты, дорогой, жестокий и дурачок, но совсем не страшный, правда!       Возможно, он станет тем, кто вырвет ей язык.       — В том доме, где я живу, полно разумных проклятий высокого ранга. Твой «друг» с ними рядом не стоял. Мне, в общем-то, всё равно, но если ты с ними будешь на ножах — я не смогу гарантировать, что кто-нибудь из них не захочет сломать тебе пару пальцев.       Огава насупилась.       — Будь тебе всё равно, ты бы не спрашивал, не побоюсь ли я, — она выдерживает паузу и отворачивается, отводя взгляд в сторону. — Наверное, мне всё же страшно. Но с тобой я не буду ничего бояться, обещаю!       Подобная мысль не вызывает у Чосо ничего, кроме скептицизма. Но если так посмотреть — разве у них были иные варианты? Нет. Всё же нет.       Быстренько оглядевшись по сторонам, Чани вдруг хватается за его фиолетовый шарф и, скомкав, бросает в него как снежок. Чосо в недоумении смотрит на неё, приподняв бровь.       — Ну так что? Я собираюсь? — она неожиданно стала выглядеть чересчур радостно, улыбаясь с горящими синим пламенем глазами.       О, определённо, он ещё пожалеет об этом.