21. Я твой

      Пальцы скользят по кожаной поверхности, чувствуя, как материя нагревается, но ничто не может сравниться с жаром от взгляда ледяных голубых глаз — от него кости плавятся, а душа рассыпается на мириады мелких частичек, чтобы в мгновение ока переплестись с другими осколками, становясь единым целым. Их общая жизнь, нити которой больше не идут порознь, а тесно переплетаются, становясь красивым гармоничным рисунком.       И у Смерти есть прекрасные ученики, чья тьма с легкостью укрывает в объятиях свет. Но так ли уж чиста и праведна Амада? Нет. Жадность и пороки внутри неё раскрываются во всей красе, как сердцевина цветка, источающая умопомрачительный аромат, и девушка знает — Санзу это нравится. Они — два пазла, что должны всегда быть вместе.       Симидзу, не отрывая взгляда от лица Харучиё — от жёсткой мужской красоты можно запросто с ума сойти, — расстёгивает замок на ошейнике, а Санзу двигается ближе и склоняет голову. Да, поводок у Амады, но она чётко понимает, что вести ей позволяет именно Харучиё. И только сейчас — его способ попросить прощения и дать понять, что ради своей родственной души он готов на всё.       И данный акт — не унижение, а безоговорочное доверие.       — А тебе идёт, — мягко усмехается Симидзу без всякого ехидства. Санзу не выглядит глупо или нелепо, наоборот — будто истинная суть показывается во всей красе: он — дикий свирепый зверь, чьи сила и ярость направлены на любого, кто посмеет обидеть хозяйку. Мужчина щёлкает зубами, а затем привстаёт, так что их лица оказываются на одном уровне.       — Я твой, — вот так просто, без всякого пафоса. Харучиё одним действием демонстрирует свою принадлежность, и для него это не ярмо, не якорь, тянущий на дно. Трамплин вверх. — Ты владеешь мной, мышка.       Амаде кажется, что она дышать перестаёт, застывая в яркости момента. Для неё слова Харучиё значимее, чем банальное признание в любви, хотя в их случае это и есть заветные слова, о которых мечтают все девушки. Номер два Бонтен признаёт власть соулмейта над собой.       Симидзу опускает взгляд вниз, глядя на длинную тонкую металическую цепочку, идущую от ошейника. Она берётся за другой её конец, и, подняв взгляд к глазам Санзу, оборачивает вокруг своей шеи, так что их лица оказываются в миллиметрах друг от друга. Девушка отчётливо может видеть, как в голубой радужке рождается буря, а на Амаду обрушиваются чувства и эмоции Харучиё — он держится из последних сил, чтобы не поглотить соулмейта целиком.       — Бери и владей, — Санзу набрасывается сразу же, как Симидзу заканчивает говорить. Мужчина успевает отстегнуть цепочку от ошейника и стянуть с шеи девушки, чтобы не повредить тонкую кожу, а затем валит Амаду на кровать, нависая сверху и безжалостно терзая мягкие вкусные губы.       Харучиё чувствует, как им овладевает безумие, потому что даже сейчас Симидзу без особого труда делает так, что Санзу хочется сожрать её; обглодать до костей. Одержимость заполняет каждую клеточку тела, неся с собой сладкий шлейф из аромата мёда и кокоса. Номер два Бонтен целует Амаду, сплетаясь с её языком и сходя с ума от вкуса девушки — вся она наркотик. Личный сорт алкоголя, от которого пьянеешь с первой капли.       Тонкие руки обвиваются вокруг шеи, а изящные пальцы вплетаются в розовые пряди волос, не позволяя отстраняться. Их поцелуй, как рождение Вселенной, когда гигантские небесные тела сталкиваются, вызывая мощнейшие взрывы, волны от которых способны снести целые миры. Харучиё кажется, что кроме них с Симидзу, больше нет никого.       Амада тёплая и льнущая, так правильно ощущается в руках мужчины, и он не может насытиться этим. Санзу думает, что если отпустит Симидзу хоть на секунду, то умрёт в ту же минуту — истлеет, как бумага, горящая в огромном костре. Он оставляет тысячи поцелуев на теле родственной души, желая пометить каждый миллиметр гладкой кожи.       Мужчина оставляет укус на узком плече и поднимает голову, встречаясь с шальным взглядом серебристых глаз — в серой радужке танцуют светящиеся пластинки, делая взгляд Амады магическим и завлекающим. Она — свет в кромешной тьме, и Харучиё готов пойти на всё, чтобы защитить этот дар.       Вся шея, грудь и плечи усыпаны алыми пятнами — бутоны роз, которые Санзу старательно высаживает на теле Симидзу, потому что никакие рубины не смогут украсить его соулмейта так же хорошо, как засосы. Личная роспись сумасшедшего художника.       — Нравится? — от дерзкой ухмылки Симидзу в низ живота ударяет очередная волна возбуждения: будто молния, бьющая со всей силы о землю.       — Да, тебе другие украшения не идут, — мужчина опускает голову и ведёт языком по линии челюсти к уху, чтобы прикусить мягкую мочку. — Я буду дарить их тебе каждый день.       «Как и побрякушки с десятками карат», — добавляет про себя Харучиё, всё ещё помня тот образ на вечере префекта, когда Амада появилась там в текучем жемчужном платье, что казалось жидкой краской, красиво облегающей точёную фигуру. — «А голая всё равно лучше. И подо мной!»       Они снова целуются, прекрасно чувствуя жажду и жадность друг друга, что усиливаются с каждым витком языком внутри ртов. Симидзу крепче обнимает ногами узкие бёдра Санзу, пачкая тёмную ткань в естественной смазке, а Харучиё лишь сильнее вжимается в неё. Пах горит от возбуждения, а член болезненно-твёрдый и неприятно трётся о боксеры.       — Моя очередь, — Харучиё застывает, чувствуя узкую ладонь на своей груди: Амада пытается оттолкнуть его от себя. — Ты же мой? Подчиняйся.       Санзу ощущает себя так, будто его отрывают от лакомого блюда в самый разгар ужина, но мужчина делает так, как хочет Симидзу, и они меняются местами.       — Блять, — сдавленно выдыхает Харучиё, тут же кладя руки на бёдра Амады. Она сидит на нём — сексуальная, красивая и манящая, а всё о чём может думать номер два Бонтен: как бы поскорее трахнуть свою родственную душу, иначе с ума сойдёт.       Симидзу улыбается, промежностью чувствуя всю силу желания Санзу: это волнует и наполняет самодовольством. Мужчина желает Амаду до помутнения рассудка, однако сдерживается, позволяя ей манипулировать собой. На самом деле, девушке безумно хочется спустить с мужских бёдер штаны и насадиться на его член до самого основания, чтобы стать наконец-то единым целым.       Но разве может Амада отказать себе в удовольствии поласкать обожаемое тело соулмейта? Коснуться каждого шрама на бледном торсе? Нет. Симидзу чувствует, как голод захватывает её, подобно разбушевавшейся стихии, которую невозможно укротить. Девушка горит изнутри, и этот жар передаётся Харучиё, а глаза мужчины темнеют.       Номер два Бонтен хочется схватить Амаду, сжимая талию до синяков, и подмять под себя. Он ощущает терпкие волны страсти, расползающиеся во все стороны, и этот прочный кокон оборачивается вокруг их тел, заставляя сходить с ума от вожделения. Санзу прикусывает изнутри щёку, чтобы слегка успокоиться — разве может он отнять у Амады возможность выплеснуть скопившуюся тоску? Его мышка нуждалась в нём так же сильно, как и он в ней.       Ласковые поцелуи на его лице — ослепительные вспышки, и Харучиё закрывает глаза, полностью отдаваясь ощущениям. Симидзу оставляет нежные касания губами на скулах, крыльях носа и лбу, оглаживает линию челюсти, а Санзу плавится, как воск — до сих пор не может поверить, что всё это происходит с ним.       Амада целует жилистую шею и обводит языком кадык, что дёргается под этим касанием. Харучиё — опасность и сексуальность, и Симидзу знает, что никогда не сможет устоять против него. Мужчина позволяет касаться себя так, как этого хочет его родственная душа, и он стонет — от этих звуков, невероятно красивых, у Амады каждый раз мурашки идут по спине. Пальцы на талии сжимаются крепче, но не сдвигаются, и Симидзу хочется закричать от восторга.       Покорность Санзу — пусть и мнимая — зависимость с первых же секунд.       Девушка целует выступающие ключицы, а ладонями гладит широкую грудь и спускается на живот, обводя пальцами косые мышцы и пресс.       — Ты и представить себе не можешь, — раздаётся над головой, — насколько я одержим тобой.       Амада усмехается и приподнимается, кладя руки на ремень мужских штанов. Она, глядя в глаза Харучиё, расстёгивает его и вытягивает из шлёвок, отбрасывая куда-то за спину; пуговица и ширинка также подвергаются экзекуции, и Санзу приподнимает бёдра, позволяя стащить ткань с себя. Ботинки и вещи валятся около кровати, оставляя своего владельца полностью обнажённым.       — Усилим одержимость? — девушка успевает коротко поцеловать Харучиё в губы, прежде, чем он смог бы утянуть её в долгий поцелуй, и устраивается между его ног. Язык касается крупной головки, и Санзу стонет, откидывая голову назад, а Симидзу обхватывает верхушку губами и посасывает, будто это леденец.       Амада ужасно жадная, и она до безумия хочет, чтобы голод и одержимость Харучиё не иссякали никогда. Связь родственных душ только усилит эффект, но теперь, когда мужчина точно знает, что Симидзу предана лишь ему, она желает закрепить результат. Девушка медленно опускает голову ниже, обволакивая твёрдый горячий ствол влажным узким теплом своего рта.       Острый мужской вкус ударяет по всем рецепторам, и Симидзу прикрывает глаза, наслаждаясь происходящим. Она обхватывает член, смыкая тонкие пальцы вокруг ствола, а языком ласкает отверстие в головке и уздечку. На затылок ложится тяжёлая ладонь, но Амада чувствует лишь глубокое удовлетворение от этого жеста — Санзу безумно нравится.       — Глубже, мышка, — у него голос охрипший и тихий, безумно сексуальный, и Симидзу делает так, как хочет Харучиё. Их одержимость и преданность друг другу полностью идентичны. — Блять… да…       От желания в голове мутится, и красная пелена застилает всё рациональное. Санзу сгибает ногу в колене и вскидывает бёдра вверх, а его мышка сразу же подстраивается, покорно принимая член мужчины ещё глубже. Новая волна обжигающей любви накрывает с головой, потому что для Харучиё каждое такое действие — манна небесная. Амада идеально чувствует чего и как ему хочется.       «Сожрать тебя хочу», — он наматывает на кулак густую гриву светлых волос — будто нежный крем обволакивает кисть и пальцы, — и сжимает, опуская голову Симидзу ниже. Удовольствие пронзает низ живота сверкающей стрелой, а яйца поджимаются.       Влажное узкое тепло давит на плоть со всех сторон, заставляя наслаждение множится в теле. Амада чаще двигает головой, успевая повторять языком узоры синих вен под тонкой кожей. Реакция Харучиё — катализатор, разгоняющий возбуждение до немыслимых высот, и Симидзу сводит бёдра от лёгкой боли, а Санзу мгновенно считывает это, настроенный на волну родственной души.       — Иди ко мне, мышка, — от пьяного взгляда серебристых глаз сердце готово выпрыгнуть из груди. Харучиё притягивает девушку к себе и целует, возбуждаясь ещё больше от вида покрасневших распухших губ.       Амада оказывается на нём, седлая узкие бёдра, а Санзу с силой сжимает маленькие упругие ягодицы, прижимая девушку ближе к себе. Мужчина целует Симидзу, а внизу чувствует, какая она влажная и готовая для него. Харучиё медленно двигает бёдрами, потираясь твёрдым членом о промежность Амады, а девушка сдавленно стонет в поцелуй, и мужчину разносит от этого, как подростка.       — Таблетки? — уточняет Санзу охрипшим голосом, и Симидзу кивает, а затем громко стонет, потому что Харучиё резко входит сразу на всю длину — благо смазки достаточно. Амада обвивает руки вокруг его шеи, а мужчина крепко обнимает родственную душу за талию, наслаждаясь тугим узким пленом её тела. — Как же в тебе хорошо-о.       Это похоже на взрыв новой звезды. Каждый секс с Санзу был таким: ярким и страстным, когда каждый пытался сожрать партнёра, но сейчас Амада отчётливо чувствует — хоть Харучиё и безумно возбуждён, он не будет превращать этот акт в животную сцепку. Нет. Он будет заниматься с Симидзу любовью — долго и с оттягом, восполняя всё время их разлуки.       — Ну, мышка, ты трахнешь меня или я тебя? — Амада чувствует, как мягкие губы целуют её шею, а затем засасывают тонкую кожу, оставляя очередной засос. Она стонет и поднимается, упираясь ладонями в грудь Санзу. Он усмехается, выглядя при этом абсолютно расслабленным, хотя Симидзу чувствует — балансирует на грани с безумием. — Давай же, трахни меня.       — Ты мой, — толчок, и два громких стона в унисон.       — Твой, мышка, — его руки на талии — правильно; губы, шепчущие слова любви — правильно; Амада, сидящая верхом, — правильно. Харучиё безумно любит своего соулмейта, и это — константа.       Вопреки бешеной натуре обоих, последующие движения Симидзу тягучие и плавные; она по полной наслаждается процессом, медленно поднимая и опуская бёдра, но больше всего девушку заводит даже не это, а взгляд Харучиё. Ни один из них не отводит глаз — наоборот. Мужчина смотрит прямо, сжав губы в тонкую линию от удовольствия, и его взгляд — голубое пламя, заставляющее вскипать кровь внутри тела Амады.       Обычно ледяные, сейчас очи номер два Бонтен горят, как две звезды, и на дне чёрных зрачков отчётливо сияет обжигающее пламя — имя соулмейта выжигается на сетчатке, а за ним клеймят душу, сердце и тело.       Девушка отвечает тем же, чувствуя, как возбуждение и голод нарастают; раскручиваются подобно огромной воронке. Их с Санзу обоюдное удовольствие удваивается, и Симидзу ощущает, как руки мужчины ложатся ей на бёдра. Толчки становятся резче, и Харучиё мгновенно перехватывает инициативу, вбиваясь в податливое тело.       Санзу наслаждается видом Амады, как самый искушённый эстет, любующийся мировым шедевром, что отныне принадлежит ему одному. Симидзу — обнажённая и влекущая, теряется в удовольствии, будто ягодка, плавающая в стакане с терпким виски — она пропитана им насквозь. Низ живота горит, а член погружается во влажный шёлковый плен любимого тела. Эластичные стенки туго сдавливают плоть со всех сторон, и от этого наслаждение множится в теле.       Амада стонет, а в следующее мгновение Харучиё притягивает её к себе и целует, крепко обнимая за талию и продолжая вбиваться внутрь. Каждая фрикция — огненный всполох, разносящий по телу сиреневые пузырьки удовольствия. Они танцуют в кровотоке, взрываются при столкновении маленькими фейерверками и только усиливают наслаждение.       Язык мужчины скользит внутри рта, ласкает глубоко и влажно, так что голод Санзу можно ощутить кожей; ни один из них не может насытиться другим. Симидзу слабо стонет, а Харучиё касается её шеи и кусает, пока ладони накрывают полную шелковистую грудь, лаская розовые соски. От такой стимуляции сознание мгновенно отключается, оставляя после себя один голый инстинкт — отдаваться своему мужчине снова и снова.       Санзу от реакции Амады буквально размазывает, и он тянет девушку за волосы, заставляя откинуться ещё назад. Симидзу делает так, как хочет Харучиё, и снова стонет, потому что он поднимается вслед за ней, крепко обнимает за талию и накрывает сосок ртом, посасывая розовую горошину. Их тела тесно переплетены, а несчастная кровать ходуном ходит из-за частых толчков.       — Я… аа.. ах… — Амада вскрикивает, когда чувствует особенно яркую стимуляцию: клитор касается паха Санзу, а мужчина тут же опускает руку вниз и накрывает капризный комочек большим пальцем, лаская. — Блять!       — Мышка, — Харучиё оставляет нежный поцелуй на скуле Симидзу. — Я люблю тебя, мышка. Люблю тебя.       Амада кончает, а внутри её тела взрываются мощные протуберанцы, разнося по телу миллиарды ярких искорок удовольствия. Признание Санзу, их секс, примирение — слишком много впечатлений и ярких событий для одного дня, и девушка никак не может прийти в себя, только чувствует, как продолжает сжиматься на члене Харучиё, а он ждёт, давая ей возможность насладиться этим чувством.       Он ласково усмехается, а затем оказывается сверху, удобно устраивая Симидзу на узкой постели. Длинные ноги обнимают мужские бёдра, и Харучиё любовно проводит рукой по покрасневшей коже, но сам продолжает смотреть в глаза Амаде, демонстрируя истинную силу своих чувств. Санзу обнажён: и душой, и телом.       — Ты — моя, — голос мужчины разбивает томительную тишину, и следом — толчок. Симидзу мгновенно подхватывает жёсткий быстрый ритм, а на её губы и шею сыпятся короткие жгучие поцелуи, после которых остаются следы — клеймо номер два Бонтен.       — Твоя, — выдыхает Амада, а возбуждение захватывает; наваливается сверху тяжёлым одеялом, и всё чего хочет девушка — провести так вечность. В объятиях самого жестокого и опасного преступника Японии. Её соулмейта.       Ночка их ждёт незабываемая.

***

      Санзу просыпается первым — по его прикидкам сейчас пять утра, и поспал он от силы часа четыре, но чувствует себя абсолютно бодрым и отдохнувшим. Мужчина не может сдержать счастливой улыбки, потому рядом с ним, в его тесных объятиях спит Амада. Её размеренное дыхание мягко щекочет шею, и Санзу бездумно поглаживает ладонью ногу Симидзу, покоящуюся на его бёдрах.       Они из постели не выбирались со вчерашнего утра, разве только по нужде. Даже воду пили не из чашки, а целуясь. Харучиё чувствует приятную саднящую боль на плечах и спине — мышка активно выпускала коготки, когда их секс становился слишком бешеным. Санзу хочет курить, но ему кажется абсолютно невозможным оставить сейчас Амаду: слишком доверчиво прижимается к нему, и это заставляет сердце биться чаще.       — Кури уже здесь, — доносится сонный голос, и Харучиё поворачивает голову к Симидзу, но та глаз не открывает, а тень от длинных пушистых ресниц красиво лежит на точёных скулах.       — Ты ещё и мысли читаешь? — он прижимается губами к светлой макушке.       — Неа, знаю твои привычки, — Амада слегка отодвигается, позволяя Санзу дотянуться до куртки, лежащей на полу рядом с остальной одеждой и ошейником. Харучиё достаёт до кармана и вместе с пачкой вынимает связку ключей. Он застывает, а затем укладывается обратно и принимается осторожно поглаживать тонкие пальцы Симидзу, лежащие на его груди.       — Мышка?       — Что? — она распахивает глаза, ещё слегка сонные, но по тону Санзу понимает — мужчина что-то задумал.       — Ты же понимаешь, что мы тут не останемся?       Амада усмехается и привстаёт, любуясь тем, как нежные лучи рассветного солнца касаются лица Харучиё. И не подумаешь ведь, что это номер два Бонтен, тот самый, что пистолет ей к голове приставлял. Сейчас Санзу больше напоминает довольного жизнью кота.       — Что, «Бонтен» любезно согласится взять меня обратно в штат?       — Я бы сказал, что пойдёт на любые условия, лишь бы ты вернулась, — мужчина хитро усмехается.       — Да? Ну было бы неплохо, потому что мне жить негде, а хозяйка той квартиры вряд ли любезно оставила её пустовать, — Амада вдруг замирает, потому что Харучиё вкладывает что-то холодное ей в ладонь, и девушка понимает — ключи. Она смотрит на связку пару секунд, а затем переводит взгляд обратно на своего соулмейта. — И?       — Это от моей квартиры, — просто сообщает Санзу. — Чтобы ты поняла до конца, насколько серьёзно я настроен в отношении тебя. Моя территория — твоя.       Все слова мгновенно вылетают из головы, потому что Симидзу понимает какой это важный шаг был для её родственной души. Впустить Амаду в свою жизнь до самого конца, открываясь сразу. Харучиё доверяет Симидзу и пытается показать это всеми доступными путями.       — Спасибо, Хару, — мягко говорит Амада, и мужчина целует её, медленно поглаживая ладонью узкую спину. Санзу хочется остаться в этом моменте навсегда, но он решает отложить ещё один марафон до того момента, пока они не возвратятся в Токио — его, точнее теперь их постель, разносить можно долго.       — Поехали домой.       Симидзу идёт по узкой дорожке, заботливо выложенной цветной каменкой плиткой, и глубоко вдыхает свежий аромат цветов и ягод: вокруг зелени столько, что кажется будто находишься в лесу, а не в жилых кварталах маленького городишки. Сзади идёт Санзу, закинув сумку с вещами Амады себе на плечо. Мужчина в таком антураже смотрится инородно, как холодное оружие, затесавшееся среди хозяйственного инвентаря.       — О, явились, — немного сварливо произносит Чио, поднимая голову от аккуратной грядки, которую полола. Симидзу улыбается, без труда угадывая хорошее настроение Куакугавы — всё знает ведь мудрая лисица. Старушка поднимается с небольшого стульчика и семенит через узкий проход между грядками к ним. — Судя по авоське в руках твоего бандита, уезжаешь ты вот прямо сейчас.       — Простите, госпожа, что оставляю одну, — Амада искренне привязывается к старушке, что на поверку оказывается роднее и ближе, чем собственные родители. Девушка им иногда звонила — уже будучи далеко от Токио, — но ни разу не решилась поделиться происходящим в её жизни. Чио — тихая гавань, которая никогда не бередит рану, но всегда знает, как помочь.       — Да чего уж там, — отмахивается Куакугава. — Найду кого-нибудь вместо тебя, но вот женишок твой знатно набедокурил!       Санзу хмыкает, нисколько не чувствуя себя виноватым. Он спокойно принимает гневный взгляд пожилой женщины, но сам-то видит — её глаза довольно блестят. Очевидно, что этот ушлёпок, так рьяно крутящийся вокруг Амады, и её бесил.       — Он жив, — флегматично говорит Харучиё. — Это уже огромный подарок.       — Ну ты глянь на него, — Чио всплёскивает руками. — Прощения вымолил и вон как посмелел!       Симидзу хочется расхохотаться от происходящего: Санзу никто и никогда не отчитывал, потому что он — номер два Бонтен, а все задания и поручения единственного босса выполняет безупречно, а тут какая-то старушка — на вид божий одуванчик — отчитывает его, как сопливого школьника. Но девушка знает — Харучиё позволит Чио высказываться так, как она хочет, потому что в самый острый момент их с Симидзу разрыва, Куакугава не бросила девушку, а помогла.       — Его мерзкая бабка доставила вам много хлопот, госпожа? — мужчина усмехается и склоняет голову набок.       — Если бы вы мирились тише, то могли бы услышать её вопли, — в тон Санзу отвечает старушка, и Харучиё расплывается в довольной улыбке. — Денег требовала за причиненный вред.       — Это вред? — искренне удивляется мужчина. — Мне кажется, я его только погладил.       — Хару! — Симидзу поворачивает к нему голову, глядя в насмешливые голубые глаза, а Санзу проводит языком по губам, явно намекая, что сейчас разложит её ещё раз, если Амада скажет хоть одно слово в защиту Арю.       — Не беспокойтесь, госпожа Куакугава, — Харучиё переводит взгляд обратно на женщину. — Я оплачу все расходы. Вы сберегли моё сокровище.       И это не бравада: по приезде в Токио, мужчина действительно собирается перевести на счёт Куакугавы кругленькую сумму, чтобы старушка ни в чём не знала отказа. А этого идиота всегда можно припугнуть ещё разок, но уже жёстче.       — Потеряешь ещё раз — назад не отдам, — со всей серьёзностью говорит Чио, и хотя Санзу теперь точно знает, что ни за что не отпустит от себя родственную душу, он учтиво склоняет голову, выражая благодарность и уважение к старушке. — Не забывайте меня хоть, молодёжь. А ты, беглянка, приезжай как-нибудь и бандита своего привози.       — До свидания, госпожа, — Симидзу обнимает Чио, получая нежный поцелуй в лоб, а затем Харучиё берёт девушку за руку и уводит к машине, припаркованной у подъездной дорожки.       — Бабка — огонь, она бы всех в организации построила, — улыбается Санзу, когда они садятся в салон машины. Амада поворачивает голову назад, видя на сидении пистолет.       — Если Акио не потянет, предложи ей место своего заместителя.       — Брось, Чио сразу на место Манджиро тянет, не меньше, — мужчина нажимает на кнопку, и автомобиль врубает зажигание.       — А пистолет ты для чего привёз? — Симидзу пристёгивается, а затем чувствует руку на своём подбородке: Харучиё тянет девушку к себе и целует, проникая языком глубоко ей в рот.       — Чтобы в случае чего тебе угрожать, мышка, — широкая ладонь ложится на колено и гладит, поднимаясь вверх. — Вдруг ты бы активнее сопротивлялась?       — Теперь попробую, — она улыбается, а Санзу хочется разложить Симидзу прямо сейчас, но он сдерживается — у них впереди много сладких часов наедине. Но кто знает, глядишь, выедут на пустое шоссе и попробуют трахнуться прямо на капоте?       Автомобиль трогается с места — Харучиё в полном восторге от отсутствия здесь пробок. Мужчина уже прикидывает, что в Токио они доберутся быстрее, чем он приехал сюда. Этот маленький городок навевает сонливость и умиротворение: пожалуй, они всё-таки как-нибудь навестят Чио, но точно не в ближайшие полгода.       Шоссе тянется атласной серой лентой вдоль океана, а солнце медленно начинает клониться к закату. Машина мчит, точно изящная стрела, всё дальше удаляясь от Тарумидзу, а Санзу чувствует небывалое спокойствие — впервые за долгие мрачные недели. Сердце пропускает удар, когда Амада касается его пальцев и переплетает со своими — простой жест, наполненный безграничной нежностью.       И номер два Бонтен хочется отдать Симидзу всю любовь и заботу, скопившиеся в нём за долгие годы одиночества.       — Хочешь есть?       — Да, — тут же откликается девушка. Они тормозят на заправке, чтобы перекусить, но не остаются там, потому что обоим не хочется нарушать то сладкое единение, крепнувшее между ними. Санзу находит какой-то заброшенный съезд с дороги и паркуется на небольшом пяточке. — У меня от таких мест всегда мороз по коже.       Харучиё хмыкает, думая, что не молчаливой природы вокруг надо бояться. Всё зло — от людей, но он не говорит этого, а притягивает девушку к себе и мягко целует, давая понять: рядом с мужчиной Амада в безопасности.       — Думаешь, там монстры прячутся? — улыбается Санзу и делает глоток кофе — отвратительно на вкус, но чего ещё ждать от придорожной забегаловки? Коричневая бурда в одноразовом стаканчике на кофе тянет меньше всего. — Они'?       — Все они’ давно в Токио перебрались, — усмехается Симидзу и смотрит на своего соулмейта, ожидая реакции. Харучиё фыркает, как рассерженный кот, без труда понимая намёк. — Разве нет?       — Нет, один сидит в какой-то глуши и думает, как трахнет тебя, когда вернётся обратно в Токио.       — А зачем жд…       — БЕРЕГИСЬ! — краем глаза Симидзу замечает какое-то движение, а затем раздаётся удар, и в салоне срабатывают подушки безопасности от резкого столкновения с другой машиной.       Харучиё чувствует, как из носа течёт кровь, пачкая белую ткань перед лицом и водолазку. В голове слегка гудит от сильного удара, но мужчина забывает о собственном дискомфорте, вырывая использованную подушку, чтобы дотянуться до Амады.       — Мышка? — зовёт Санзу, обхватывая голову девушки ладонями. — Детка, очнись!       В этот момент Харучиё замечает, как из машины, что влетела в них абсолютно намеренно — ещё бы, они ведь специально заехали в «карман», чтобы остаться в стороне от дороги, — выходит человек, и при одном взгляде на него кровь вскипает в венах от ненависти и злости.       Рео усмехается и прижимается бедром к помятому капоту.       — Как предсказуемо, Харучиё, где окажешься ты, будет и она, — взгляд тёмных, пропитанных голодом глаз, падает на Амаду, что начинает медленно приходить в себя.       — Сиди здесь, — Санзу выходит из машины.