«Фея и Дровосек»

Ия прижимается спиной к холодной плитке большого зала, крепко притягивая ноги к себе.  Она забилась в угол сразу же, как только её приволокли сюда пару часов назад, благополучно переодев в зеленую форму. С номером 457. Девушка даже не помнит, как это сделали. Все чувства были сосредоточены на обжигающем огне внутри, который полыхал, превращая в пепел все нервные окончания. И слезы, как будто созданные, чтобы тушить пламя, на деле оказались средством для розжига, так и подначивая переживать всё острее, звонко потрескивая.  Хотя куда ещё. Ия напоминала скорее тряпичную куклу, нежели даже подобие тела. До неё доносились лишь рваные обрывки фраз других игроков, которые то и дело косо смотрели в её сторону. Некоторые даже подходили прямо к ней. Кто-то, судя по интонации, действительно недоумевал, кто-то тихо сказал «спасибо», потому что желание прикончить кого-то из людей в красном было у многих с момента прохождения ещё первой игры.  Только не было возможности. А у неё была.  И она ею воспользовалась.  И теперь сидит на холодном бетонном полу, вжимаясь в стену, будто пытаясь слиться с ней.  Блять?  Да у Ии даже внутренний голос пропал. Накатившее ещё в его кабинете осознание выбило землю из-под ног, отключая последнюю способность к мыслительному процессу.  А ей надо было думать. Как выбраться отсюда.  И выход, очевидно, был, и где-то на подкорке она все ещё это осознавала, но понимание того, что цена свободы будет стоить, как минимум, жизни одного ребенка, не давало Ии покоя. Пустые глаза смотрели куда-то под ноги, замечая небольшой налет пыли на сером ледяном полу.  А потом он исчезал, уступая место расплывчатой картинке. Но уже не от слез, а от усталости.  — Почему тебя не убили? Ровный, лишенный всякой эмпатии голос буквально сетью отлавливает Ии со дна безнадержности и отчаяния, как рыбу, которая, только попав в ловушку, сразу же начинает брыкаться, осознавая, что от её же конвульсий зависит жизнь.  И Ия поднимает голову, неприятно резанув сетчатку глаз холодным светом. — Трахаюсь с начальством, – она даже не хмыкает. Сил и так нет. — Хуево трахаешься, если ты здесь, – мужчине явно было просто скучно, поэтому он решил просто потыкать пальцем в Ию, издеваясь, как пубертатный подросток у вольеров с хищными животными в зоопарке.  Они же ничего не сделают. Они же в клетке.  И Ия ничего не сделает. Она тоже в клетке этой игры.  Но девушка не согласна с игроком под номером, кажется, 127.  Потому что если она жива, то трахалась она очень хорошо, чтобы заработать себе на право выхода отсюда. Ия молча игнорирует собеседника, возвращая себе рассудок. Но тот лишь громко отбивал от стенок её сознания один единственный вопрос: Почему?  Ия уже успела тысячу раз проклясть Ки-Хуна, тысячу раз пожалеть, что согласилась, и тысячу раз задаться этим вопросом. Он мог её отпустить.  Ему ничего не стоило, если только мужчина не ставил правила игры выше.  У Ии все еще расплывался взгляд, но девушка до последнего цеплялась за одну единственную надежду. Она обязательно вернется домой.  — Спасибо, – тихий голос где-то слишком рядом, чтобы оказаться не криком её мыслей.  Ия собирается с силами, чтобы найти лицо. И распознать в нем маленького темноволосого мальчика, служащим спусковым механизмом всего, что произошло сегодня.  Девушка неуверенно кивает, упорно вспоминая его имя.  Но понимает, что не знает его.  Мальчик неловко очерчивает полукруг ножкой, а ей взвыть хочется от осознания, какой же он все-таки… ребенок.  — У меня есть только это, – мальчишка протягивает руку, где в маленькой ладошке едва умещается яблоко.  И Ия не отказывается, и даже не из вежливости принимает, а потому что ей правда хочется есть.  Хоть что-то, лишь бы в желудке не было ощущения прогоревших эмоций, граничащих с опустошенностью.   — Спасибо, – она громко надкусывает фрукт и даже не прожевав, спрашивает, — а имя у тебя есть?  И ей так иррационально тепло, потому что мозг выдает ей далекое воспоминание, будто бы издеваясь, ломая окончательно. — Это все, что у меня есть. Меня зовут Ия.  Она хмыкает, возвращаясь в реальность. Потому что все поменялось. Слишком. А мальчишка продолжает вырисовывать месяцы подошвой кед по полу. — Со-Джун. — Ия. — Красиво. — Ты можешь не водить так ногой? – она раздражается, потому что мальчишка буквально, как матадор с красной тряпкой, то и дело выдавал свой возраст, что никак не могло улечься в её голове.  — Прости. Он поджимает губы, неловко опустив голову.  А она качает головой, сдаваясь. Осознавая, что ребенок не при чем. — Я сплю наверху, пойдешь со мной?  Со-Джун цепляется за любую возможность продолжить диалог с девушкой, будто она единственное спасение для него.  На самом деле, так и было. Точнее, она так думала. До того момента, как сама оказалась с ним на равных.  Ия встает, неуклюже собирая ноги, растеряв все свое изящество где-то на отдаляющемся от берега Сеула пароме. И следует за мальчишкой. — Ты знаешь какие-нибудь сказки? – Со-Джун ложится прямо в кедах, что вынуждает Ию хмыкнуть и повторить за ребенком, пристраиваясь рядом. — Я похожа на воспитателя в саду?  — Ты похожа на ту, кто знает сказки.  — Ладно, сдаюсь, – Ия медлит, слегка хмуря брови, задумавшись. — Фея и дровосек?  Она дергает бровью вверх, чуть улыбаясь левым уголком губ. — Она совсем для детей, мне два года что-ли? – мальчик закатывает глаза. — Тогда засыпай под храп игрока ниже. Они улыбаются друг другу, тихо смеясь. Долго. Искренне. Делая вид, будто бы не сходят с ума в этих неестественных декорациях. — Ия? – вкрадчиво, боясь нарушить подобие идиллии. Девушка вопросительно мычит.  — Ты знаешь, какая будет завтра игра? – и эта вкрадчивая надежда в детском голосе больно режет ей ухо. — Нет. Она облокотилась на стену, подкладывая подушку под поясницу и прижимая мальчишку ближе.  — Я никогда не любил эту сказку, – серьезно, как будто бы говорил о чем-то сокровенном. — Почему? – полушепотом, боясь напугать. — Потому что не понимал, как фея могла вернуться к дровосеку после всего, что он сделал. Ия беззлобно хмыкает, искренне понимая реакцию ребенка.  — Я тоже. А затем она долго, очень долго смотрела в камеру в углу общего зала перед тем, как обессилено провалиться в сон. Действительно, как она могла? *** — Какого черта ты её сюда привез? – сквозь стиснутые зубы, вот-вот переходящий в рык.  — А ты серьезно не понимаешь? – Ки-Хун готов к этому разговору и, черт возьми, он рад видеть злость на лице фронтмена. Видеть хоть что-то, кроме безликой маски, пожизненно прилипшей к нему.  — Она должна быть в Германии и, судя по твоим же отчетам, там и находится, – Ин-Хо потирает висок костяшкой большого пальца, стараясь привести себя в порядок. Но он ни черта не в порядке. Ровно с того момента, как увидел её испуганный взгляд через камеру во время второй игры.  Мать твою, Ия.   — Нет, Ин-Хо, она находилась там в тот момент, когда я положил тебе папку на стол. А потом прилетела сюда, – мужчина жмет плечами, что только злит Ин-Хо ещё сильнее, — выборочная правда.  И фронтмен бьёт по столу. Сильно. Но ничуть не больно. Точно не больнее, чем осознавать, что она видела, кем он стал. — Я не заставлял её приезжать. Я попросил, – устало выдыхает Ки-Хун, хотя осознает, что подбрасывания карточек в её почтовый ящик вряд ли напоминали просьбу. — Зачем? – и его голос был настолько холодным, что можно было усомниться в глобальном потеплении на планете.  Ледниковый период был значительно правдивей. — Да потому что это единственный человек, который хоть как-то может повлиять на тебя и на то безумие, что ты устроил. Мужчина кричит, а Ин-Хо отрицательно качает головой. Не правда. — Где она? Мне не докладывали о лодке, отъезжающей от острова, – Ки-Хун переходит к сути, потому что он устал разговаривать со стеной. Ин-Хо смотрит внимательно.  Серьезно. Долго.  Выдерживая паузу.  Заставляя понять.  — Ты же её отпустил? – неуверенно и даже боязно от одной только мысли, от одного из множества вариантов, который в случае с Ин-Хо мог бы проиграться с шансом сто к одному. И выиграть. А мужчина продолжал молчать. — Нет… ты не мог же… Ки-Хуна начинает колотить. И не потому, что он до банального переживал за неё, а скорее за то, что не сдержал свое слово. Она нихера не в безопасности. — Ия присоединилась к играм под номером 457, – как бы успокаивая, предлагая альтернативу. Жуткую. До побелевших в кулаках костяшках пальцев.  У самого Ин-Хо. И второй фронтмен успокаивается, пока до него не доходит, что вопрос жизни Ии всего лишь временный.  — Она не может играть, – мужчина сглатывает, подходя ближе, и только ради девушки выдерживает черный взгляд из-под сощуренных в недоверии глаз, – я обещал ей. Шепотом, как будто предавая.  — Я тоже ей много чего обещал, как видишь… – он разводит руками, как бы предлагая самостоятельно закончить мужчине предложение. — Ин-Хо, ради нее ты убил пять миллиардеров, ты... – мужчина не видит отклик в бушующем, но таком наигранном безразличии черных глаз и сдается, — я готов поручиться за неё, верни Ию домой. И Ин-Хо щурится ещё сильнее, проводя кончиком языка по нижней губе.  Он злится. Потому что ему непонятно.  — Мне кажется, я что-то упускаю. Поможешь понять что? – вздергивает бровь, как бы бросая вызов, — Если нет, то она продолжает играть. И Ки-Хуна буквально ломает, до почти осязаемого хруста сдавленных от нехватки воздуха ребер от того, что он выбирает молчать, выдерживая взгляд фронтмена. Холодный. Изучающий.  — Ты не убьешь её? – просящий за девушку.  А в ответ только тяжелый, собранный из самых потаенных мест грудной клетки вздох.  Знающий ответ. — Нет, ты не убьешь её, – подтверждающе кивает мужчина, очевидно, довольствуясь тем, что не ошибся в собственных догадках, — Ты не сможешь, сам себе не позволишь, – Ки-Хун вздергивает голову, решительно смотря на мужчину.  — Только помни о том, что ты контролируешь игры, но не участников, к которым ты привел её и которые точно думают, что она не на их стороне. У Ин-Хо взгляд ровный, абсолютно спокойный, смотрящий сверху вниз. Только вот ходящие желваки знают правду. — Кто защитит ее на завтрашних играх? Учитывая, что никого из охраны не будет.  И Ки-Хун продолжает давить. Бесцеремонно. Той же монетой, которой всегда платит фронтмен. — Что ты сделаешь, смотря в экран через камеру, пока она будет умирать?  У Ин-Хо дергается кадык, когда правда неприятно встает поперек горла. Но не думает отвечать.  Буравя внимательным взглядом спину мужчины, направляющегося к лифту. И это ставит точку в их разговоре.  Но не в мыслях, которые каждый решил оставить при себе. Ки-Хун — о том, что все еще верил, что мужчина передумает. А ещё искренне, но также молча раскаиваясь перед девушкой.  После сигнала закрытия створок лифта, Ин-Хо облегченно выдыхает, оставаясь наедине.  Позволяя быть честным перед самим собой.  И признаваясь также молча, чтобы никто никогда не узнал. Он не то, чтобы не хотел убивать Ки-Хуна за его просто провальный по всем фронтам план. Мужчина был ему благодарен. За ту иррациональную извращенную радость в грудной клетке от осознания, что Ия оказалась здесь.  *** Ия несмело проводит пальцем по острию лезвия, переводя вес с одной ноги на другой. Да блять.  Тонкая струйка крови покатилась по указательному пальцу, попадая в ложбинку, разделяющий тот со средним, и быстро упала на белую ткань кед.  Девушка смотрит на красную кляксу на ноге и руки чешутся её оттереть, даже осознавая, что это будет бесполезно, потому что у половины участников ровно такой же предмет в руках.  Ия огляделась по сторонам, чтобы убедиться в собственных догадках.  Да.  Она все верно поняла. Ебучие прятки.  И красные быстро поняли правила игры. Осознавая очевидное преимущество. Ия слушала внимательно, цепляясь лишь за одно условие.  Цена её выхода равняется смерти одного игрока. Минимальный взнос. И её снова тошнит. Теперь кажется, что у неё аллергия не на рис, который предлагают на любой из приемов пищи, а на целый остров, где в молекулах воздуха можно было уловить трупный запах.  Девушка продолжает крутить ножик в руке, сильнее сжимая рукоять и боясь снова прикоснуться к лезвию, в котором видит уставшее отражение собственного опухшего от слез лица.  Какая же она жалкая.  — Мы можем обменяться формой? – такой будничный голос где-то на уровне пояса Ии заставляет девушку вздрогнуть. — Нет. Она решительно смотрит на Со-Джуна, который лишь пожал плечами, осознавая и принимая отказ. — Но мы можем держаться вместе, – Ия не улыбается, потому что не хочет притворяться, будто все нормально. Она разговаривает с мальчиком на равных, хотя ей это не нравится.  А ему — да.  Потому что он слишком смышленый для своих лет и оставленный с самого рождения, чтобы понимать, что жизнь иногда может выдавать сюрпризы, которым ты, очевидно, не будешь рад. Как дырявая одежда в важный день. Как спичечный коробок с собачьим калом внутри. Как черный гробик с розовой лентой.  — А если ты меня убьешь?  Уточняющий тон его голоса не помогает девушке взять себя в руки.    Она не отвечает. Хотя стоило бы.  Но Ия боялась соврать, потому что представив бесконечное множество вариантов, в нем все равно проигрывался тот, где был мальчишка, убитый именно её лезвием. — Тогда у тебя будет фора: ты маленький и шустрый, чтобы улизнуть, а я курила несколько лет подряд, меняя пачки раз в три дня, – Со-Джун собирает губы в трубочку, как бы удивляясь, что вызывает усмешку на губах Ии, — и где-то через метров тридцать сдамся. И многие из них, – девушка наклоняется ближе, чтобы быть на одном уровне с ребенком, и обводит взглядом помещение, — такие же.  Она подмигивает мальчику и похлопывает того по плечу. Разрешая себе пооткровенничать. — Я смогу убить игрока, все в порядке. Мне не нужен ты, – выборочная правда оказалась сейчас крайне необходимой. Потому что она не хотела врать, но боялась озвучить худший из всех вариантов. — У вашей команды будет две минуты, – Ия хмурится, думая, как поступить правильнее, — прячься как можешь, но когда зайдем мы, то я найду тебя, хорошо?  Девушка медлит, но все-таки решается уточнить: — Ты можешь не реагировать. Со-Джун кивает ровно в тот момент, когда участников их команды приглашают вовнутрь игровой локации. Ия провожает его взглядом, цепляясь за номер промеж лопаток. Знает, что мальчик точно понимает вероятность того, что это вполне себе мог быть их последний диалог. И ещё крепче сжимает рукоять. Таймер начал отсчет двух минут, которые для красной команды лишь подразнивающе оттягивали время, заставляя переминаться с ноги на ногу и занять стойку, готовясь не просто зайти, а ворваться в игру. Как же блять хорошо, что стафф уточнил, что сокомандников убивать запрещено, иначе красные перебили бы друг друга чисто из азарта и разогнанной от перевозбуждения крови.  Иллюзорная безопасность таких расплывчатых правил. Если не думать, что у синих есть руки, чтобы отобрать кинжал. Ситуация дрянь. Ия оглядывает низкое помещение в ультрамариновом цвете с множественными ответвлениями в разные стороны локации. Безумие.  Потому что девушка понимает, что правильнее было бы назвать эти игры «кинжальные салочки», поскольку коридоры не предполагали укрытий, а давали лишь место для убойного марафона.  Она мажет взглядом на таймер, который начал отсчет уже три минуты назад, и идет вперед. И для выбора пути не было никакого обоснования. Просто план приходится переделывать на ходу, чтобы обойти как можно больше мест, чтобы найти мальчика. Длинный коридор уже начинает казаться бессконечным, отдаляя от девушки стену, которая, вероятнее всего, предложит развилку. Так и происходит.  Только ей даже не удается оглядеться, когда щека вспыхивает полосой, оставляя на себе неглубокий порез. Ия вскрикивает и пятится спиной к холодному бетону, пока испуганные глаза бегают по игроку.  Которому тоже страшно.  Которого с минуты на минуту одолеет безумие.  Который тоже с кинжалом.  — Держи оружие при себе, если не хочешь нарушить правила, – она шикает на парня, сглатывая слюну и смотря на то, как ножик трясется в его подрагивающей, вытянутой вперед руке. Да чтоб тебя. Потому что он тоже сглатывает.  До неё доносится крик, эхом отскакивающий от стен, что не дает даже возможности распознать место источника вопля. Так или иначе, звук становится громче и вымученнее, что значит одно — они бегут прямо сюда. Из-за накатившей волны страха ей едва удается понять, что это крик не Со-Джуна.  Ия вжимается в стену и тянет парня на себя. Не столько из жалости, сколько из остатков сохранившего рассудка.  Потому что кто-то, как и она сама, может нечаянно наткнуться на кинжал, выставленный в качестве обороны, нежели нападения.  — Не высовывайся, если не хочешь орать также.  Из поворота выбегает парень, спотыкаясь и врезаясь в стену, а за ним сразу же трое участников красной команды. И тот, кто догоняет первым, не думая ни секунды, вонзает лезвие куда-то в спину.  И чтобы наверняка удостовериться в пойманной добыче, ещё несколько раз закалывает противника.  И, получается, проходит игру.  — Вот как надо, поняли? – от голоса мужчины прямо-таки фонит мнимым превосходством.  Который упивается ею. — Я вообще-то его поймал, – недовольно, чуть ли не хныкая, что хочется закатить глаза.  — А я убил, – мужчина говорит просто, как будто бы насадил на крючок рыбу, а не на нож человека, и поворачивает голову, чувствуя на себе незнакомый взгляд. Он оценивает форму и, как только распознается красный — внегласный индикатор перемирия на данную игру — хмыкает. — Советую шевелить ногами, а не пялиться, — он проходит мимо девушки, задержав взгляд на парне, который жмурит от страха глаза. — Просто дружеский совет, потому что я не планирую ограничиваться одним игроком, – он деловито, даже театрально, облизывает лезвие, украшенное багровой краской из неподалеку лежащего трупа, и жутко улыбается. Ия морщится. Не от страха, а от отвращения. Потому что этот придурок сплюнет чужую кровь через секунду. И мужчина оправдывает её ожидания. — Если бы мы были в голубятне, тоже бы так сделал?  Блять.  Ей бы молчать, бежать со всех ног, не тратя время впустую, но… Это была Ия.  И когда 125 игрок победно вскидывает голову, надменно смотря на девушку, она понимает, что ответ будет не из приятных. — Тебе сейчас просто пиздец как повезло, что ты на нашей стороне, – он придвигается ближе, так, что Ия улавливает запах пота вперемешку с кровью, — лети, пташка, пока весь улов не разобрали.  Ия дышит. Ровно. Осознавая, что своим же ртом наживает себе врагов.  Ладно.  Позже. Если выберется.  Когда выберется. — Можно с тобой? – неуверенный голос справа даже не заставляет её повернуться.  Так что она просто бросает в сторону, отдаляясь от игрока: — Нет.  Она даже не пытается запомнить его номер. Хотя он оставил на ней неприятную метку.  Которая, блять, горела. Заставляя больно морщиться, вызывая новые волны жжения. На самом деле ей было страшно.  Ия никогда не думала, что у неё клаустрофобия, но эти давящие стены вместе с низким потолком наводили панику, подначивая нервную систему. Девушка обессилено мычит сквозь стиснутые зубы, от осознания, что она снова вернулась в начало.  Без Со-Джуна. Без окровавленного кинжала. Без единой тени хотя бы одного участника поблизости. Она слышит створки распахивающихся дверей, слышит крики, слышит радостный визг и даже слышит, как ножик входит в чьё-то тело, разрезая ткань.  Но это кажется каким-то далеким, что едва понимается реальным.  В отличие от таймера, который подсвечивает ярко-красным. 14:59 Черт. — Ия.  Шепот, скорее даже с вопросительным подтоном, и она замирает, узнав голос. Со-Джун сидит на лестнице и машет рукой, явно пытаясь что-то показать.  Но пока что Ия видит в нем надежду и бросается к мальчику, крепко обнимая, присаживаясь на корточки, что он вздрагивает от неожиданности и задерживает дыхание, когда слышит, как девушка аккуратно кладет ножик на ступеньку. — Ты в порядке? – она прижимается к ребенку щекой и уже успевает пожалеть об этом, потому что теперь его нежная кожа в крови.  — Я понял, как играть. Он продолжает шептать, как будто бы сейчас расскажет секрет всей своей жизни. А она внимательно смотрит, боясь нарушить тишину.  — Мне дали ключ с кругом, а потом я нашел ещё один, другой, там… – он указывает пальцем куда-то перед собой, — он просто лежал и не дышал, я только хотел посмотреть…  Боже. У него был шок.  И даже странно, что это произошло только на третьей игре. Ия сглатывает, когда смотрит на ключи, сжимаемые в ладошке. — А этот с треугольником.  И до неё доходит суть.  — Не хватает только… — Квадрата, – заканчивает Ия, поднимаясь на ноги.  — У разных дверей свой ключ, непонятно, какой нужен для выхода, – он жмет плечами, как бы извиняясь, что не достал последний. — Я думаю, что все три и нужны, – она облизывает пересохшие губы, думая, — пошли, я достану тебе квадрат.  — И я знаю, где выход, – он улыбается, горделиво задрав подбородк, — я маленький и шустрый, помнишь?  Ия одобрительно хмыкает. Ия оборачивается на таймер. Который успел украсть ещё три минуты.  Они следуют осторожно, с опаской выглядывая за каждый угол. Потому что крики не прекращались. Потому что с каждым поворотом становилось все больше трупов.  Оставался лишь один поворот, по словам ребенка.  И ещё один недостающий ключ. Блять.  Опять эти шаги.  — Сюда, – она шипит, утягивая Со-Джуна за собой и бесшумно закрывает дверь. Она держится за ручку до последнего, пока крик из коридора не утихает, скрываясь за поворотом. Пока тяжелые быстрые шаги не нагонят жертву, заставляя ту заткнуться уже посмертно. Боже. Блять. Быстрее.  — Ушли? – Со-Джун шепчет на вдохе, боясь своим голосом больше разозлить Ию, чем быть замеченным красными. Она дергает плечами и поджимает губы, осторожно теребя ручку.  — Можно.  Они движутся осторожно, но быстро, потому что выход кажется таким физически осязаемым. Ия моргает. Часто. Что с каждым взмахом ресниц дыхание учащалось в троекратном объеме.  Ебаный труп с ключом на шее.  Боже.  — Снимай, я посторожу, – Ия бросает через плечо, боязливо проводя взглядом вдоль коридоров. И глаза цепляются за зеленый комбинезон.  С красной жилеткой поверх.  — Бежим, быстро!  И они понимают друг друга и срываются с места.  Огибая бесконечные повороты, что уже даже тошнило. И сейчас Ия была рада признать, что бросила курить, потому что уже смогла продержаться минуту.  А потом у неё будто лопнули легкие. Что пришлось остановиться, оперевшись ладонью о холодную стену, которая уже была разукрашена чьими-то смазанными красными следами пальцев.  Будто здесь было место притяжения всех, у кого сдавали силы.  Ия видит, как мальчишка забегает в комнату, шумно захлопывая дверь с обратной стороны, в последнюю секунду испуганно глядя на неё.  А она даже не знает, какой по форме ключ Со-Джун сорвал с шеи игрока.  Оставаясь один на один с противником.  Преграждая путь. — Я понимаю, тебе трудно убить ребенка, поэтому отдай его мне… так нужно, время поджимает, – парень не улыбается, он осторожничает.  И вытягивает трясущиеся руки перед собой. Но уже без кинжала, который стал бы продолжением тремора. И будь Ия проклята тысячу раз, что не оставила его с теми тремя головорезами наедине. Хотя бы просто за то, что уже тогда порезал её щеку.  Те игроки выглядели вполне убедительно, чтобы прикончить кого-нибудь из своих.  — Хуй, – с широко открытыми глазами и полным отсутвием контроля речи, потому что дерьмовое положение, в котором она оказалась, давало ей поблажку.  И игрок бросается на девушку, пытаясь выхватить у той кинжал. — Сука, – парень шипит, когда чувствует холодное лезвие на щеке с ниспадающей небрежной струйкой крови по его лицу.   Не в отместку за себя, просто так получилось. Пока она пятилась назад, ближе к двери. Черт, как же ей хотелось, чтобы у него была синяя жилетка.  Это бы все упростило. Секундная заминка, когда Ия решила переложить кинжал в другую ладонь, поскольку в левой лезвие уже начало скользить от мокрого трения о кожу, стоила ей равновесия.  И мнимого укрытия Со-Джуна.  Потому что чертов игрок, явно поверивший в свои силы, придавил девушку своим телом, срывая петли двери и падая с ней на песок.  У Ии, кажется, хрустнул позвонок. И это блять не шло ни в какое сравнение с тем, что она может быть убита в считанные секунды, если не перестанет думать об этом треклятом звуке.  Рана на щеке парня кровит сильнее, капая на зип-кофту девушки. Ия плюет ему в лицо, но этого все равно недостаточно, чтобы вылезти из-под него. Блять.  Кинжал выскальзывает из её ладони, и она ненавидит себя за то, что позволила себе снова так сильно сжать рукоять, которая так просто выпала из её рук. Ия пытается нащупать металл в песке, но только режет пальцы, постоянно натыкаясь на острие.  — Закрой глаза! — где-то между собственный хрипением под весом чужого тела и злым рычание игрока ей удается распознать голос Сон-Джуна.  И от безысходности довериться ему.  Песок.  Мальчишка пинает землю ногой так, что песчинки попадают парню в глаза и ноздри, деориентируя общего противника.  И девушке удается ухватиться.  За лезвие.  И она не целится. А просто бьет куда-то, нанося удар за ударом, чувствуя болезненное жжение в ладонях.  Ия не понимает, чья кровь сочится. Её собственная, из-за глупого захвата ножа, или игрока, которого ей все же удалось ранить. И ответ находится сам собой.  Когда игрок садится на ее живот, вытащив клинок из плеча, которое как будто бы даже не пострадало, а скорее испачкалось в ее же кровавых следах, и, притоптав, тот, ногой вместе с её ладонью, начинает окольцовывать шею Ии такими же, как и у неё, мокрыми теплыми пальцами. Девушка чувствует, как кислород перестает попадать в голову, оставаясь лишь на приоткрытых губах, и понимает, что безумное лицо расплывается у неё перед глазами.  А последнее, за что успевает ухватиться её взгляд, оказывается номер 272 на нагрудной нашивке.  И это так глупо. Потому что её смерть даже не засчитают в его пользу. И она до последнего пытается дергаться. Сделать хоть что-то, лишь бы не сдаться, пока не осознает, что сил уже недостаточно, чтобы отбиваться.  И как бы ей ни хотелось, но приходится поддаться обволакивающей грубой хватке на собственной коже.  Бум.  И лицо игрока в безумной гримасе падает прямо на её мокрую макушку с песчинками в кудрявых волосах.  Ия видит лишь красное пятно. Затем улавливает очертания, найдя белый треугольник.  Где-то высоко над ней. На уровне света как будто бы.  И пистолет.  Боже. Ия хрипит, вылезая из-под мертвого тела. Ощущая на волосах свежую кровь.  Не свою. Уже хорошо.   Она не дает себе ни секунды на передышку, находя глазами мальчика, который укрывался в углу, до побеления в пальцах сжимая ключи.  — Какой?… – она сипит, но указывает пальцем на ладонь Со-Джуна и тот понимает. А она пока не может разглядеть эмоции, потому что фокус дрался со своим антонимом за право существовать в зрачке девушки.  — Квадрат.  Отрешенно, будто бы накрывшей его второй волной шока, стирающей на своем пути какие-либо эмоции. А она пытается улыбнуться. Но щеку все ещё жжет, а шея пульсирует, что приходится ограничиться кивком. И пылает что-то ещё, что девушка не может разобрать. Потому что тело будто бы подожгли давным-давно, а она все еще пытается найти очаг. — Ия… – мальчик несмело подходит и тянется к её ладони. Блять. Боже.  Линия жизни кровоточит, извилистыми дорожками задерживаясь на кончиках пальцев, а потом утопает в бежевом песке.  — Тебе нужно перевязать рану, они поймут по следам.  И это звучит разумно. И она тянется здоровой рукой к белой ткани футболки и умоляюще смотрит на мальчика. И Со-Джун понимает. Направляется к застреленному игроку и забирает лежащий рядом ножик.  Красный. Её цвет. И он аккуратно отрезает лоскут от оттянутой Ией футболки. Осторожно. Боясь задеть живот.  Руки его трясутся.  И, кажется, что у всех сегодня какая-то беда с невралгией.  Ия пытается перевязать ладонь на скорую руку. Да и если бы она постаралась, все равно вышло херово. Потому что белая ткань слишком быстро начала розоветь. — Ия, я… – он снова начинает вести круг ногой по песку и девушка мычит, не в силах попросить прекратить.  — Я не знаю, где выход.  Со-Джун опускает глаза вниз.  И очень не вовремя.  Потому что таймер решает объявить о последних пяти минутах до окончания игр. — Он где-то здесь, они говорили, просто я…  — Пойдем, – в хрип попадают звонкие буквы, разрезая тяжелое молчание.  Ия не помнит, какими силами ей удается продолжить путь.  Наверное, она просто ещё не играла с реальной целью вернуться живой. — Почему солдат застрелил его? – в голосе ребенка отчетливо слышится интерес, но дрогнувший голос выдает его стыд перед девушкой.  —Ты знаешь, что значит слово привилегия? – уже звонче, но все еще с режущей горло хрипотцой.  Со-Джун отрицательно качает головой.  — Представь, что тебя убивают в игре без правил, а тебя спасает охранник. Мальчик задумывается, очевидно не улавливая сарказм в словах Ии. — Это значит что-то хорошее. Ия ухмыляется. Однозначно, нет. Это означало, что она действительно хорошо трахалась.  Они проверяют каждую ближайшую дверь, не заботясь об осторожности. Потому что время поджимало. И когда очередное дерево издает стандартный, еле заметный скрип, они замирают, будто видят оазис посреди пустыни. Выход. Дрожащие пальцы тянутся к спутанным между собой веревкам ключей, вставляя каждый в нужное отверстие.  — Я испугался. — Он зажал ножик, так я бы… попытался, – Со-Джун бубнит себе под нос, справляясь с последним ключом.  — Я рада, что ты этого не сделал.  И это была правда.  Ничего больше не имело смысла, если бы он убил.  Она несмело кивает ребенку, дергая уголками губ вверх. И шикает, когда левая сторона щеки начинает гореть с двойной силой. И он тянет ручку на себя.  Чувствуя вкус победы.  А ее встречает лицом к лицу треугольник, прицеливаясь прямо в лоб. И она делает два шага назад, оттягивая мальчика к себе и пряча за свою спину. — В чем дело? – её голос надломлен, обессилен и ждет подвоха. — Вы не выполнили главное условие. Вам нужно найти и ликвидировать одного участника синей команды.  Она пятится назад, сильнее хмурясь. — Ладно, пропусти его и мы разберемся. — Игрок 457, – безразличный голос выдерживает паузу, хотя время уже поджимает для драматизма, — вы уверены, что сможете за полторы минуты найти другого участника синей команды?  Сука.  Ия отшатывается назад, чувствуя спиной, как ребенок отходит в сторону. Она в животном страхе смотрит на Со-Джуна. И будь он проклят тысячу раз, мальчишка понимает, в чем дело.   Отрицательный кивок головой. Ещё один. И ещё несколько. Как бы убеждая его.  Нет, себя. Рваный всхлип, который застревает огромным режущим комом в горле.  Ия вытирает нос порезанной ладонью, вплотную к лицу ощущая жжение на коже.  А ещё осознавая, что белая ткань плотно окрасилась в бордовый. — Что ты хочешь? – она кричит, расходуя и так ограниченный запас звонких.  И плачет, потому что сил больше не было. Потому что она нихера не сильная Ия, готовая безразлично сражаться с правилами, установленными только одним человеком здесь.  Ее глаза бегают по комнате в детском антураже в поиске камер. Ия путается в собственных ногах и едва может устоять, но спрашивает, потому что знает, он услышит её: — Что тебе нужно?  Она переводит взгляд на солдата, которому, вероятно, не поступало никакого приказа, так что он стоял смирно, преграждая единственный к выходу путь.  — Если ты заставишь меня это сделать, – и её голос срывается, заставляя девушку кашлять, чтобы собрать последние крохи голоса, но вместо этого снова прорезается нечеловеческое хрипение, — я никогда тебя не прощу. И она смотрит прямо в камеру, сильнее сжимая рукоять.  Которую Со-Джун все-таки вернул Ие. И слышит из коридоров обратный отсчет, который механически начинается с пяти секунд. Четыре.  Капли слез стекают по лицу, вбирая в себя красный цвет. Три.  Ручка лезвия болезненно трет руку. Два.  Ия дрожит, переводя безжизненный и сдающийся взгляд на мальчишку, который смотрит ровно также на неё.  Да чтоб тебя. Один. Прости, Со-Джун.  — На выход, – тихо, почти как звуковая галлюцинация раздается со стороны выхода. — Оба. А Ия любила ту сказку про дровосека и фею. И она точно не знала ответ на вопрос мальчика. Но ей казалось, что фея вернулась к дровосеку, потому что хотела, чтобы тот снова её обманул.