«Духовная атрофия»

— Иди в зал, все хорошо, – Ия кивает мальчику и отстает от поредевшей змейки из игроков, которые возвращаются с игры.  Рука болезненно пульсирует на месте пореза, а щеку щиплет от слез, которые уже подсохли на её лице, но все равно умудрялись проникать в рану. — А ты?  Ия небрежно пожимает плечами и поднимает перевязанную ладонь.  Хуёво перевязанную.  Потому что кровь уже вытекает из-под ткани порванной футболки, служившей бинтом в момент перевязки, и некрасивыми кляксами пачкает пол.  А ещё следы от раны девушки теперь тянутся с самого игрового поля, потому что игроки не смотрят под ноги, когда марают кеды о её кровь. Так что если в этом месте есть уборщик, то Ия честно помолится за его здоровье.  Хотя нет, ей плевать.  Хоть все стены измажьте. Она тут голубых кровей, кажется. — Со-Джун, – она внимательно смотрит ребенку в глаза, как будто что-то анализируя, — если я не вернусь после ужина, – девушка озирается по сторонам, чтобы их никто не услышал, — спрячься после объявления отбоя под кровать внизу. Ты маленький и шустрый, помнишь?  Ия подмигивает и взглядом благодарит мальчика за понятливый кивок.  Он сделает так, как она попросила. Девушка движется вдоль коридора под непонятные взгляды игроков, идущих ей навстречу. — Вы как будто бы в туалет не ходите, да? Или обоссались на игре уже?  Блять. Она раздражена. Злится. И очень хочет, чтобы ладонь перестала напоминать о порезе.  Боже. Ия дергает ручку двери и хочет взвыть от боли, когда открывает кран.  — Сука… Ия бубнит под нос, когда развязывает ткань, которая уже корочкой осела в месте пореза.    Она глотает воздух, поднося ладонь к тонкой струйке воды, и цепляется за розовую керамику свободной рукой, с силой сжимая, пытаясь не кричать от боли, но шипение девушки заполняет туалет. Ия чувствует жжение на щеке и понимает, что слезы снова неконтролируемо начинают свой марафон на девичьем лице. Она едва осмеливается поднять голову, чтобы посмотреть на свое отражение. И все повторяется. Снова. Снова впалые щеки.  Снова растрепанные волосы. Снова уставший вид. Снова кровь, которую она так старательно пытается оттереть. Только теперь это её собственный красный цвет попадает в слив.  Черт.  Ия стягивает здоровой рукой зип-кофту и та падает на кафель у её ног. А девушка только сейчас думает о том, что ей следовало бы поймать её, потому что зеленая ткань абсолютно точно впитает в себя кровь с пола.  Она тяжело вздыхает. Решаясь.  Соглашаясь с самой собой, что так будет правильно.  И мычит, когда поднимает руки, стараясь подцепить пальцами ткань футболки. Волосы неприятно липнут к лицу, не давая ни единого шанса образовать корку порезу на щеке. Сука.  Ненавижу. Больно, блять. Порванная футболка оказывается в раковине, намокая лишь на секунду перед тем, как Ия успевает её достать. Девушка кусает оторванный низ и рукой тянет от себя, стараясь услышать треск. Наконец-то, боже. Футболка рвется и Ия запрокидывает голову назад, пытаясь собраться с мыслями.  Потому что она радуется порванной тряпке, стоя посреди гребанного туалета в детской стилистике в одном лифе, и пытается не задохнуться собственными слезами.  Жутко. Ей правда жутко. Кажется, что схема «решать проблемы по мере их поступления» сейчас трещит по швам. Потому что заново перебинтованная рука не вытащит её из этого кошмара.  Вдох. И оборванный выдох. Потому что дверная ручка снова дергается, заставляя девушку развернуться. — Пташка. Ия сглатывает, а кончики пальцев холодеют, что начинают сжиматься в кулак. В котором, к сожалению, больше нет кинжала.  Трое. 125, 317, 220. Блять. — Тише, спокойно, – мужчина вскидывает ладони перед собой, говоря совершенно убаюкивающим тоном, но, тем не менее, подходя ближе. Медленно. Раненая ладонь соскальзывает с раковины и Ия больно опирается поясницей о розовую керамику, одним лишь корпусом тела пятясь назад. — Мне неинтересно твое тело, – он ухмыляется и почти жалостливо оглядывает девушку, — ты выглядишь паршиво.  — Мне теперь сплясать от такой щедрости?  Она старается держаться. Старается быть уверенной, но сейчас все способствует тому, чтобы она правда начала молиться. Обращаясь к последней инстанции. Делая то, от чего отреклась с момента побега из пансионата. — Как хочешь, – игрок равнодушно пожимает плечами, — но мне будет достаточно информации. Он улыбается жутко вежливой улыбкой, что Ия даже слышит звук стиснутых зубов. И ухмыляется. Искренне. — Ничем не могу помочь. Мужчина кивает сзади стоящему пареньку и тот за долю секунды оказывается рядом с Ией. — Подумай хорошенько, – 125 игрок подмигивает и кивает парню. Разрешая. Или отдавая приказ.  И девушка бы хотела думать, что у неё резко скрутило живот от недостатка еды в желудке… но это был кулак.  Тупая боль оказалась парализующей и резкой. Ия успела только прижать раненую ладонь к животу, падая на колени и опираясь на здоровую руку. Мужчина присаживается на корточки, заправляя растрепанные мокрые пряди девушки за ухо.  — Смотри какая несправедливость: мы понятия не имеем, где оказались, умираем, нам приходится убивать, – Ия кашляет, пытаясь восстановить дыхание, но все же осознает, что последняя реплика сто двадцать пятого была фальшивой. — А ты была на другой стороне. Я не прошу тебя рассказывать, за какие проступки ты тут оказалась, хотя если это из-за убийства одного из твоих коллег, то мне тебя даже жаль, – он гладит кудрявую макушку девушки, а Ие хватает сил, чтобы оттолкнуться здоровой ладонью и скинуть мужскую руку. Черт. Она тут же жалеет.  Когда третий игрок заламывает ей руки сзади и поднимает подбородок девушки. Чтобы она смотрела собеседнику прямо в глаза.  Ия тяжело дышит и даже пищит, потому что пульсация в руке давит на плечо, а живот будто бы пытается расставить органы по местам. — И я подумал, что ты можешь знать, что нас ждет дальше. Услуга за услугу. По рукам?  — Но я ничего не знаю, – у неё не остается сил, чтобы юлить, поэтому она решает быть предельно честной. И это кажется работает.  Потому что мужчина опускает голову, будто бы побежденный.  Но нет.  Потому что у него, равно как и у Ин-Хо, всего лишь проблемы с доверием.  И он бьет её по лицу. Дает пощечину прямо по ране, отчего девушка кричит.  А потом начинает плакать, захлебываясь воздухом и слюной. — Ты должна знать, пташка, – его голос действительно кажется ей жутко усыпляющим, или же она находится в том самом полуобморочном состоянии. — Я… правда.. И ещё одна пощечина. Которая отдается болью в виске, потому что её больше не держали за руки, а позволили упасть на кафельный пол.  — Подумай ещё, – все ещё сквозь стиснутые зубы, давая Ие секунд десять на размышление.  И она чувствует, как в животе снова образуется узел, довольно тугой, чтобы она ощутила привкус крови во рту.  Мужчина начал бить ногами, хватаясь за раковину, чтобы сила удара не растерялась, когда он будет делать замах. И снова. И снова. И снова. Теперь Ия точно знает, что рот переполнен вязкой жидкостью и ей ничего не остается, кроме как выдыхать, выкашливая сгустки крови и тем самым пачкая белую плитку сортира. Она не может сосредоточиться на конкретных ощущениях в своем теле, потому что везде больно.  И ей больше не дают передышки.  Она слышит только отголоски фраз, но это не так важно, потому что там больше нет просьб и предложений.  Там осталась ярость. Злость после игры, которая так несправедливо для девушки остается синяками на её теле.   Казалось, что на ней танцуют чечетку. А ещё будто бы ей вывернули внутренние органы наружу и пытаются засунуть обратно, втаптываясь кедами ей в живот.  Возможно не только в живот, но ноги она перестала чувствовать. Ия хочет закричать и позвать на помощь, но вместо голоса изо рта снова отхаркивается красное месиво.  Она пытается отползти от мясорубки над её телом насколько позволяют мышцы рук, но точечный удар в ребро, где красовался шрам от ножевого ранения с последних, как она думала, игр, преградил путь к отступлению.  Она смогла отползти лишь на пару сантиметров.  И, кажется, сдалась, потому что перестала чувствовать что-либо.  Ни голосов, ни собственного хрипения, ни ударов.  Ничего.  Хотя все было предельно просто, если бы она подняла глаза.  Автоматная очередь заглушила звуки кроссовок, втаптывающихся в её тело.  Ия помутненным взглядом смогла развидеть, как её подхватывают красные и волочат в сторону выхода. Она мычит, пытаясь сказать, что ей больно, но как только она открывает рот, железо, вязко скопившееся у неё во рту, стремится выйти наружу и скатиться некрасивой дорожкой по подбородку, падая на белый лиф и продолжая путь по декольте, прячась в ложбинку между грудей. А ещё она видит, как чужие тела небольшой кучкой лежат на том самом месте, где несколько секунд назад находилась она сама.  Это все, что она запомнила перед тем, как тяжесть век одержала победу и она провалилась в глубокий сон.  Настолько глубокий, что ей чудилось, будто бы её аккуратно, словно она из хрусталя, прижимают к себе, беспрецедентно нежно поглаживая мокрые, спутанные в крови и поте кудрявые волосы. *** Девушка утыкается носом в дорогую кожу и рвано выдыхает, когда чувствует острую боль у виска. Из гортани буквально вытекает болезненный стон, спешно скрываясь в обивке кресла.  Кресла. Дорогого. Больно. Ия еле приоткрывает глаза, а ресницы быстро подрагивают, так и не сумев определиться от чего именно.  От усталости, боли или страха.  — Тише, – ласково, с теплом к каждой букве, чтобы сложить слово правильно.  Чтобы не напугать. Но она все равно пугается и пытается отодвинуться дальше, но ломящая боль в теле парализует, предоставляя девушке лишь возможность откинуть голову назад. И она снова шикает. От неприятного покалывания на щеке. Но не из-за слез.  От чего-то, что пахнет больницей, разбитыми коленками, детским плачем и легким дыханием, направленного на рану.  — Это перекись?  Ин-Хо трясет бутыльком перед её лицом, как бы подтверждая догадку. Он закручивает крышку, ставя на журнальный столик раствор.  И ждет. А Ия, кажется, не совсем пришла в себя, потому что первое, о чем она думает, это то, как странно растерянным он выглядит и что она так несправедливо заняла его место. Ее глаза распахиваются.  Блять. К черту журнальный столик. Кресло. Дорогое. Кожаное. Его. И его кабинет. А Ин-Хо терпеливо молчит, все ещё выжидая.  И до неё доходит. Мужчина понимает это, когда ладони Ии начинают неконтролируемо трястись, а взгляд метаться по его лицу.  Три. Два. Один. Она наклоняется вперед и даже почти не чувствует боли, когда обнимает его за плечи, крепко цепляясь, словно кошка о кору дерева, когда пытается спрятаться от гавкающих шавок.  Утыкается носом ему в рубашку, мокро всхлипывая, оставляя пятна на белой ткани.  Ия плачет. Долго. И даже не думает успокаиваться.  А он дает ей время, осторожно поглаживая по спине. Позволяя выговориться слезами, каждым всхлипом. Разрешая намочить его рубашку и измазать в крови.  Потому что её кровь на его белой ткани — самый жуткий символизм.  — Я…  Ия правда пытается, но слезы крадут все согласные.  И черт.  Они режут ему слух. Выворачивают наизнанку его внутренности. Забирают весь кислород из легких, хотя он даже не выдыхал.  Ин-Хо гладит девушку по волосам, осторожно перебирая спутанные завитки.  Он не имеет права начинать. Но знает, что это поможет. А ещё он знает, что ей правда будет легче продолжить. — Их убили. Всё.  И он чувствует, как её дыхание постепенно начинает выравниваться.  Медленно. Испытывая его терпение.  Потому что он не хочет, чтобы она проживала это долго. Чтобы она вообще проживала что-либо из того, что с ней происходило здесь.  — Я обработал и перевязал руку, – он чувствует пустоту в плече, потому что там была её рука, которую девушка, очевидно, решила осмотреть, — с щекой было труднее, тебе не нравится этот запах, да?  Ин-Хо ощущает горячее дыхание у своей шеи и несмелый согласный кивок.  — Ты проснулась, я не успел.  Мужчина продолжает гладить Ию по спине, потому что её дрожь не прекращается. Даже несмотря на то, что она смогла одержать победу над своими слезами. — Спасибо.  Шепотом, сползая куда-то в область его ключицы. И он разочарованно выдыхает, будто бы надеясь на что-то еще.   Ия отстраняется, откидываясь на спинку кресла и внимательно рассматривая перевязанную ладонь. — Зачем? – все также тихо, будто спрашивая разрешения на свой вопрос. — Потому что тебе больно.  — Зачем ты держишь меня здесь?  И мужчина шумно выдыхает, боязно прикрывая глаза. Потому что ему кажется, что она пропадет в ту же секунду, как только он откроет веки. Но Ия все еще здесь. Обессилено ждет ответа. И прерывисто дышит, прикрывая здоровой рукой ребро.  Которое стало отправной точкой её отключки в сортире. Ин-Хо встает со стеклянного столика, направляясь к своему столу и доставая что-то из одного из ящиков.  Девушка пытается проследить взглядом за его действиями, но они кажутся расплывчатыми в её зрачках, потому что зрению нужно чуть больше времени, чтобы восстановиться. Мужчина протягивает ладонь, в которой лежала открытая пачка сигарет в позолоченной обертке. И там явно недоставало, как минимум, одной. — На.  — Я бросила.  Ровно, без каких-либо эмоций. Равнодушно пожимая плечами, но чуть сильнее обычного, чтобы тупая боль разогналась по нервным окончаниям. А Ин-Хо хмурится, образовывая складку между бровей.  — Знаешь, когда бросаешь одну вредную привычку, со второй покончить легче,  – Ия хмыкает. Беззлобно. Скорее, раздраженно, потому что до сих пор не получила ответ на свой вопрос. Он опускает голову, согласно кивая. Как будто бы виновато. А может быть, ей просто так кажется, потому что придумывать в голове смыслы нечетким очертаниям лица довольно просто. — Ладно.  Мужчина снова присаживается на столик , что её сильно раздражает. Потому что ему не идет небрежность на работе. Потому что его место в кожаном кресле. Потому что его дурацкий плащ непонятно где, отчего он в белой рубашке, которая уже окисляется в желто-зеленый из-за её крови.  Ин-Хо заводит руку за спину, доставая припрятанный пистолет.  А ей даже почти не страшно, когда он кладет сталь в ладонь девушки, наводя себе на грудь. — Давай поговорим.  Он смотрит внимательно. Не изучающе. Не пытаясь уловить её эмоции. А просто не сводит глаз с неё. — Снова незаряжен?  Ия еле дышит, когда он накрывает её ладонь своей, плотнее прижимая дуло к собственной груди.  — Проверяй, – он небрежно пожимает плечами, как будто бы все равно. И тепло приятно покалывает его пальцы, потому что он знает, о чем она думает. Их свидания всегда были либо абсолютно романтичными, либо совершенно захватывающими.  Встречи в стрелковом клубе несомненно относились ко второй категории. Без инструкторов. Он сам показывал ей. Нежно переплетая их пальцы. И всегда так глупо отвлекая своим шепотом у её уха, когда Ия пыталась прицелиться в мишень.  Девушка осторожно тянет оружие на себя. Она отсоединяет магазин и снимает пистолет с предохранителя, отводя затвор назад, и замирает.  Потому что патронник с пулей. Боже. Ия неуклюже роняет пистолет и пинает ногой куда-то в сторону. За что сразу же наказывается тянущей болью в бедре.  Ин-Хо видит нечеловеческий страх в её глазах и осознает, что его решение для придания ей уверенности лишь порождает новую тревогу на лице Ии. Потому что она не хочет целиться в него. Даже с его согласия. Он замечает, как её тело окрашивается пятнами в темно фиолетовый, и сжимает челюсть. А она перехватывает его взгляд, пытаясь прикрыть почти обнаженное тело тонкими руками.  — Ия… — Если тебе не нравится мой вид, то не смотри, – девушка вскидывает подбородок, решительно уставившись в его усталые глаза. И поджимает губы.  В неуверенности. — Дай мне футболку, – на выдохе, — пожалуйста.  И он слушается. Подчиняется. И ему требуется лишь около двадцати секунд в спальне, чтобы принести черное хлопковое поло.  — Я могу помочь, если… — Да. Ие приходится стискивать зубы, когда она просовывает перебинтованную руку в рукав, а Ин-Хо, кажется, не дышит.  И, кажется, переживает.  К черту.  Девушка ныряет в горловину, быстро покончив с переодеванием. Потому что ей надоело шипеть и чувствовать, как её тело протестует какому-либо комфорту.  Она устало выдыхает, будто бы истратив все силы. А Ин-Хо правда хочется её поддержать. И он прижимается тонкими теплыми губами к её лбу, вдыхая запах её волос.  С кровью.  Задерживаясь дольше, чем можно. Хотя, на самом деле, в их ситуации вообще никак нельзя.  А она не сопротивляется и это пугает его сильнее, чем её слезы.  Потому что её безразличие будто скальпелем вычерчивает дорожку по его грудной клетке. А её прерывистое дыхание аккуратно вытаскивает каждый внутренний орган, небрежно выбрасывая куда-то. — В чем смысл? Я на играх… почему?  И её голос отрезвляет Ин-Хо. И он снова садится на гребанный журнальный столик, наклоняясь корпусом к её лицу. — Я думал, что это ты расскажешь мне, – он щурится. Нет. Не может быть.  Безумие.  Потому что она знает этот взгляд. В котором бурлило недоверие. — Иногда людей не нужно соблазнять иллюзией выбора, чтобы они пришли сюда. Можно его просто не давать. Ия хмыкает, заставляя его вспомнить эти слова. Но он не ведется на её провокацию. — Черта с два, Ия, – мужчина проводит ладонью по волосам, заметно выходя из себя, — ты не должна была… И я точно не поверю, что Ки-Хун мог тебя заставить. Точно не он, и точно не тебя. Ин-Хо едва улыбается уголками губ, а потом снова возвращается в реальность, потому что она продолжает пожимать плечами, делая вид, что понятия не имеет, о чем они говорят. — Ты следил за мной. Просто факт. С щепоткой желчи. — Я беспокоился о твоей безопасности.  — О, поверь, мне гораздо безопаснее, когда ты не беспокоишься. Ия придвигается ближе к его лицу и срать она хотела на ноющее тело. — Не язви, – он устало выдыхает ей прямо в губы и отодвигается чуть назад, не в силах быть настолько близко к ней. А Ия задыхается от его переливающихся в мягком свете карих радужек. — Не делай вид, что все нормально, чтобы касаться меня так, как… Она недоговаривает, потому что не позволяет себе, а он все равно понимает. Так, как делал это раньше. И мужчина шумно выдыхает, запрокидывая голову назад.  — Все не нормально, я знаю, — и он все-таки осмеливается посмотреть ей в глаза, — но я просто хочу понять, почему ты здесь, потому что ты точно знаешь, что я не оказывался от тебя и до сих пор… Слова теряются в её шепоте, не позволяя им быть озвученными вслух. — Ин-Хо, – её глаза сужаются, скрывая болезненный блеск, — мне больше это не нужно. Мне не интересно. Я хочу домой.  Она отшатывается назад, вдавливаясь спиной в коричневую кожу. — Ты хочешь, чтобы я умоляла?  — Хорошо, – на выдохе, из которого разило отчаянием, — я умоляю тебя.  Она так чертовски устала. Что снова готова уткнуться куда-то ему в плечо, заново начиная дрожать.  Что она и делает, когда, будто маятник, тянется к его телу. — Почему ты здесь? – все также ласково, полушепотом, поглаживая её волосы. — Я хотела усомниться в решении, которое приняла в день развода. Честно. Почти не дыша. — Что получилось?  Стараясь держаться. Но кадык дергается. А в горле пересыхает за какие-то доли секунды. — Я все сделала правильно. Она шмыгает носом, вытирая лицо о его рубашку.  И просит. Нет. Сейчас она действительно умоляет:   — Отпусти меня. — Я не могу. — Ты болен, – качая головой и усаживаясь обратно в кресло, прижимаясь щекой к кожаной обивке подлокотника. — Я не могу тебя опустить, потому что я вижу, что ты мне врешь. Ты могла и не обманывать меня раньше, но сейчас я вижу это в твоих глазах. И я хочу узнать правду, Ия. Бе-зу-ми-е. Девушка сглатывает. — Даже если это будет стоить моей жизни?  Она устало прикрывает глаза, надеясь спрятаться за веками. Надеясь, что она оглохнет, лишь бы не слышать его ответ. — Я не хочу, чтобы ты умирала. — Так отпусти меня!  Она кричит и этот крик переходит в шипение, потому что ребра начало саднить, больно покалывая изнутри. — Расскажи мне и я посажу тебя в вертолет через минуту. Она молчит. Долго. Потому что ей бы очень хотелось, чтобы он просто был на её стороне. Был своим. Просто решил все это.  Так, как делал это раньше. — Хорошо, – она сдается, запуская больную ладонь в кудрявую голову, и тут же жалеет об этом, потому что боль словно корнями грибов распространилась по всей руке, достигая плеча, — я… готова. Он выгибает бровь.  — Я готова играть.  — Ия, ты не сможешь пройти… — Значит я умру и меня будет распирать от чувства удовольствия от того, что ты все похерил и убил меня ради своей обостренной потребности правды, но так ничего и не понял, – она шипит, выплевывая каждое слово.  Потому что она не заслуживает этого. Потому что если здесь есть лишь один выход, то… Пусть. Она себя никогда не простит. Ия уже давно прокляла себя тысячу раз с момента, как надела красную форму. Потому что она такая плохая… Ин-Хо смотрит на неё стеклянным взглядом. Не ледяным, от которого бы пошла мурашками кожа. Не пустым, от которого бы хотелось перерезать вены, лишь бы не узнать, что на самом деле скрыто за радужками.  Это был полный непринятия взгляд. Как будто бы перед ним не она.  Точнее она, но совершенно другая.  Мужчина кивает Ие, но ей даже не нужен этот чертов кивок, потому что она будто бы знает, что будет происходить дальше. А Ин-Хо тянется к рации, решая этим приказом вопрос жизни и смерти: — Заберите игрока 457 и начинайте четвертую игру. Ия отрешенно мотает головой с одной лишь единственной мыслью о том, что он так ничего и не понял. И… пусть. Ведь единственное, что он, кажется, усвоил, так это то, что исключение ему запомнилось лучше, чем правило.