«Утренняя заря»

Тогда Боже.  — Прости, прости, прости, я не буду больше…  Девушка шепчет в тихом ужасе. И она почти не может разобрать собственный голос, потому что звон в ушах болезненно давит на неё со всех сторон. Ия больно потирает шею до красноты тонкой кожи. На пределе нервов. До побеления костяшек пальцев руки, которая мертвой хваткой вцепилась за раковину. Девушка медленно опускается на теплый коврик в ванной комнате, поджимая ноги к себе. В позу эмбриона, почти сворачиваясь в клубок.  От страха. В желании защититься. Спрятаться.  Хотя это было так глупо. Потому что эту позу уже несколько месяцев занимал кто-то у неё под сердцем. Черт.  Черт. Черт. Черт. Ия дрожащей ладонью тянется к раковине над её головой, пытаясь нащупать тестер.  Снова проверяя. Собирая воедино. Будто бы ей не хватило трёх других.  Ладони хаотично хватаются за голову, цепляя спутанные кудри, а девушка прячет голову, опуская лоб на колени, и сильно жмурится.  Блять. Всю осень Ия чувствовала себя отвратительно, но даже подумать не могла о токсикозе, как о возможном следствии. А о настоящей причине такого состояния она, честно говоря, даже не задумывалась.  Резонный вопрос «когда?» отпадает сам собой и девушка запрокидывает голову назад, бесшумно смеясь. В очевидной тихой истерике. Гребанный вечер распорядителей. И только тогда. Потому что с того вечера они были очень скупыми на серьезные личные разговоры, а вариант безответственного незащищенного секса сразу же был вычеркнут из их жизни.  Наверное, уже тогда, сразу после их ссоры девушка начинала понимать, что не готова к будущему с мужчиной. Просто не видит ничего нормального. И поэтому защищалась.  Латексной тканью. Чертова дура.  И именно так, потому что до её сознания стало доходить, что она медленно на протяжении всей осени убивала не себя, отказываясь покрывать самые базовые человеческие потребности. А то, что было внутри неё. Гадство.  Ия долго собирается с мыслями. Минут тридцать, не меньше. Чтобы встать на ноги и испуганно посмотреть на отражение в зеркале. Отвратительно. Мертвенно бледная кожа, которую язык больше не поворачивался описать, как фарфоровую. Щеки впали настолько сильно, что изможденный вид девушки напоминал героиню какой-нибудь истории Тима Бертона. Глаза бесконечно заплаканные, но это настолько привычно для Ии за последние месяцы, что даже не кажется странным, а сейчас даже не контрастирует с её внешностью, только жутко дополняет.  Она сглатывает, когда ладонь осторожно скользит по животу. Ия дергает края белой футболки и приподнимает ту. И очень шумно выдыхает.  Потому что по её примерным расчетами и самым скудным сведениям о беременности он должен быть… хоть каким-нибудь.  Но точно не плоским. С натянутой кожей на четко выделяющихся ребрах с едва заметным, даже чуть различимой округлостью внизу.  Блять.  Ия спешно протирает глаза и нервно заправляет локоны за уши. А потом долго молчит, собираясь с мыслями. — Так, мы сейчас поедим, хорошо?  Она кивает самой себе, пытаясь придумать в голове план.  Девушке едва удается дойти до кухни. Не оттого, что живот болезненно тянуло или же потому что ноги едва держали её тело. А просто потому что теперь, зная правду, она пыталась почувствовать что-то ещё.  Ей было чертовски страшно.  И, наверное, если ребенок мог слышать её мысли, то ему точно не понравится то, о чем она сейчас думает. Как же это блять все не вовремя.  В холодильнике на неё смотрит йогурт где-то в углу верхней полки и Ия фыркает, когда понимает, что он просрочен уже несколько дней.  Она рыщет по полкам кухонного гарнитура и ужасается, когда осознает, что все они пустые.  Блять. Блять. Блять. Наконец-то. — Так, это оливки, а оливки это жир, и это вроде как полезно, да?  Ия походила на умалишенную, разговаривая в пустом номере отеля. Но ей было плевать, потому что она понимала, к кому обращалась. Девушка неудачно использует открывашку, резанув палец и громко сматерившись, потому что очень волнуется, когда вспоминает, что эти гребанные оливки она покупала точно не для того, чтобы кормить зародыш в своем животе. — Доброе утро. Ин-Хо проговаривает это сонным голосом, потирая глаза, как только спускается вниз, не найдя жену в кровати. А Ия пусто смотрит перед собой. Она не игнорирует, просто задумалась, задержав дыхание. А на выдохе, измученным, перемолотым последними месяцами в труху все её нервные окончания, обессиленным от безнадежности происходящего, но пустым голосом ровно, без единой запинки произносит: — Я хочу развестись.    Ин-Хо подозревал. Знал, что она собирается сказать это, но не поднимал тему самостоятельно. Оттягивая момент и находясь в иллюзорном представлении о том, что у них все было хорошо.  В тот же ноябрьский день она съехала из особняка, взяв с собой лишь один чемодан и не разбираясь в том, что вообще туда положила.  А вечером Ия спустилась в лобби бар отеля, купив бутылку мартини и заказав в номер банку оливок, про которые забыла, потому что солоноватый вкус алкоголя вперемешку с её слезами не хотелось разбавлять чем-то ещё. Этой осенью они доживали эту любовь на уже давно прогоревших углях.  Она берет оливку пальцами и буквально заставляет себя проглотить плод. И ещё одну. И ещё несколько.  А потом бежит в туалет, выплевая то, что только что проглотила.  Ия вытирает рот рукой и устало присаживается на пол, положив щеку на стульчак и устало прикрыв глаза. — Можно было заранее предупредить, что тебе не понравится, а не когда я уже съела… И Ия жалеет о своих словах, потому что её снова начинает рвать. И это блять так несправедливо, потому что из неё уже просто выходит слюна. Как будто бы ребенок издевается над ней, наказывая девушку. Ну, имеет право.  — Веди себя нормально, пожалуйста, нам ещё с твоим папой видеться сегодня. Ия не злится, ей просто хочется, чтобы этот день по-быстрее закончился. Однако утренняя новость буквально растягивает время до бесконечности.  И, по странному стечения обстоятельств, слово «папа» действует на ребенка исцеляюще. Потому что Ие удается привести себя в порядок и спешно собраться, захватив в лобби бутылку воды.  Ия едет в такси, пусто глядя на набережную, покрытую снегом. Декабрь в Корее всегда был щедр на Божью перхоть.  Девушка шумно вздыхает, нащупывая ладонью живот. Она прикусывает губу, когда осознает, что, возможно, слишком сильно затянула плащ на талии и принимается бегло исправлять свою ошибку.  Ей тошно. И душно.  Она находит в сумке воду и жадно глотает каждую каплю.  Девушку знобит.  И Ия, черт возьми, не понимает почему. Потому что она беременна или же потому что заболела. Или, может быть, потому что сегодня она разводится.  Или все блять вместе.  — Вам нехорошо?  Ия смотрит на водителя через зеркало дальнего вида и сглатывает. — Я не… не знаю. Честно.  А он понимающе кивает, но Ие не до того, чтобы думать, почему водитель выбирает молча приоткрыть окно сзади, не отводя взгляд от дороги до конца поездки.  Глубоко задумавшись и прикусив порезанный палец, Ия прижимается к лобовому стеклу.  Боже, блять.  Она качает головой. Потому что единственный человек, который мог бы взвесить все «за» и «против», ждет её в кабинете юриста для подписания бумаг, проводящих между ними черту.  Ненавижу.  Ия ненавидела эту безысходную панику. Ненавидела себя, Ин-Хо. Все это. Ненавидела чувствовать вину, потому что она понятия не имела, что чувствует человек внутри неё.  И она буквально выбегает из такси, когда они подъезжают к зданию суда, надеясь, что все её мысли останутся на заднем сидении автомобиля. — Вы опоздали на час, – её юрист выглядит недовольным.  Хотя ей так плевать. Потому что все равно он работает на её мужа, так что все требования девушки лишь номинальны и будут приняты лишь в том случае, если это устроит Ин-Хо.  Когда они направляются в переговорную комнату, Ия пытается вспомнить, почему вообще согласилась на юриста, работающего на Ин-Хо.  И вспомнила.  Потому что она хотела побыстрее закончить это всё.  Зайдя в небольшой кабинет с круглым столом, Ия сразу замечает его.  Собранный вид. Деловой костюм. И складка между бровей, когда он читает какой-то пункт договора. Внимательно. Ин-Хо поднимает взгляд и часто моргает, потому что она сильно изменилась за прошедший месяц.  Мужчина сглатывает и обходит стол, подвигая для неё кресло и молча кивая, как бы приветствуя.  Ин-Хо опускает взгляд в пол и поджимает губы. Потому что винит себя в её состоянии.  Даже не подозревая, что её сейчас вот-вот стошнит, если она не выпьет воды.  И Ия допивает до конца, отодвигая от себя пластик и складывая руки в замок, готовая начать.  И поскорее закончить.  Девушка пропускает всю вступительную часть, доверяя речь и свои требования юристу, потому что её мало заботит происходящее. Она смотрит на слегка подрагивающие пальцы и прячет их под стол.  Снова чувствуя жар внутри. Особенно в области живота. Блять. — Можно воды?  Ия привлекает к себе внимание и готова взвыть от вида всех пар глаз, которые на неё пялятся.  — Если ты плохо себя чувствуешь, мы можем перенести… – ему правда жаль, что она проживает это, и он действительно волнуется и совершенно точно надеется сдвинуть эту встречу, чтобы увидеть её снова.  Потому что мужчина не готов смириться с тем, что видит её в последний раз. Потому что он точно знает, что это будет одним из её условий. — Я просто хочу воды, – сквозь стиснутые зубы.  И она цепляется за стакан. И видит, как жидкость едва подрагивает от тремора в её пальцах. Черт. — Мы можем продолжить? – до девушки доносится вопрос откуда-то сбоку и она неуверенна в том, от кого именно, но едва заметно кивает. — У вас есть ещё какие-то требования к моему клиенту?  — Никакой слежки. Ия смотрит ему прямо в глаза и просто надеется, что он видит в её радужках решительность, потому что у неё уже расплывается его лицо, что силуэт становится едва различимым.  И она делает ещё один глубокий глоток. Ей удается различить неуверенный кивок и она продолжает на выдохе: — Никаких встреч. Ия едва замечает, как уголок его губы тянется вверх, но скорее обессиленно-грустно, чем как-то забавно. — Все. Я могу идти? Сейчас Ию правда мало интересовали вопросы этикета.  — Мой клиент тоже имеет некоторые… – речь мужчины останавливается одним жестом руки Ин-Хо. — Я сам.  И юрист замолкает.  — Я бы хотел отправлять некоторую сумму ежемесячно. Не знаю, где ты планируешь быть, но пусть она превышает средний заработок по стране, – Ин-Хо смотрит с надеждой и уже готов начать перечислять все аргументы, когда Ия попытается оспаривать, но… — Да.  — Да?  — Да. Хорошо. Да.  И пусть он думает о чем угодно, когда она так быстро дает свое согласие, но в голове Ии крутится лишь одна мысль, которая заставляет проглотить собственную гордость. Ребенок.  — Мой клиент занимает специфичную должность и мне нужно… – Ия уже чувствует рвотные позывы и устало закатывает глаза. — Конфиденциальность, неразглашение, да. Где подписывать?  Ей протягивают бумаги, и девушка больше мажет ручкой, чем ставит подпись.  Ия даже не прощается, когда выбегает из кабинета и находит женский туалет. Она кашляет, пока её выворачивает наизнанку водой, и чувствует, как её тело горит.  Ей нужно подышать.  Жизненно необходимо.  Декабрьский воздух колюче ложится на её щеки, пока она поднимает голову к небу и шарит ладонью в сумке.  Девушка механически чиркает зажигалкой, уже стиснув зубами сигарету, но задерживает взгляд на желтом пламени.  Твою мать. Она качает головой, осознавая ужас происходящего, и роняет сигарету на каменную плиту под ботинками.  — Ты настолько сильно хотела это закончить, что убежала при первой возможности?  Глубокий голос сзади болезненно сдавил ребра, заставляя на каблуках развернуться к источнику.  Он выглядел… плохо.  Не разочарованным, может быть, обиженным, но совершенно точно преданным.  — Я… – Ия чуть пятится назад, когда голос в голове кричит ей о том, чтобы она рассказала и она правда хочет… — Ин-Хо, я… Телефонный звонок его второго мобильного никогда не требовал отлагательств. Даже сейчас. А она болезненно жмурится и прикусывает губу, пока мужчина что-то объясняет, не сводя виноватых глаз с её лица. Но теперь это не имеет смысла. — Прости… — Работа, да… – Ия безразлично пожимает плечами, успокаиваясь.  И воспринимая этот проклятый звонок как сигнал держать язык за зубами. — Ты хотела что-то сказать?  Девушка отворачивает голову вбок, потому что не хочет смотреть на него. Потому что не может.  Потому что так она расскажет.  — Забавно что мы разводимся в день, когда ты сделал мне предложение, – Ия болезненно сглатывает, чувствуя, как её действительно лихорадит, — мы продержались год, все-таки игры в твоей жизни стабильнее.  Ин-Хо поникше опускает голову, замечая, как табак в белой обертке сносит легкой метелью из-под ног девушки.  — Прости, Ия, – он смотрит на неё так жалобно, прекрасно понимая, что уже слишком поздно.  И она подтверждает это, отказываясь поворачиваться к нему лицом. Он шумно выдыхает, когда хочет её спросить о чем-то, но гребанный мобильный снова требует его внимания.  И он отвлекается. Лишь на секунду.  Чтобы потом никого не увидеть на месте недавно стоящей самой красивой девушки с кудрявыми волосами в бежевом плаще.  *** Франкфурт-на-Майне. Обналичить карточку. Самая рекомендованная платная больница.  Лучший врач с единогласной припиской в отзывах «эксцентричная». Больно.  Помогите. Сон. Ия приходит в себя не сразу. То проваливаясь в бессознательное состояние, чувствуя как мокрые волосы липнут к лицу, то открывая глаза на несколько минут перед тем, как веки надавят своей тяжестью.  И тем не менее, она выкарабкается. Вся в катетерах, белой бесформенной сорочке и под внимательным недовольным взглядом женщины исподлобья. — Отлично, я устала придерживать для тебя палату без оформления. Германия не лучшее место, чтобы пропихнуть человека задним числом, – она ухмыляется, обводя изучающим взглядом бледное лицо девушки, — бюрократические дрочеры. Ия вскидывает брови, думая, что ей послышалось. Или же, что температура ещё не сошла. А женщина ухмыляется ещё больше. — У тебя была лихорадка, пришлось действовать быстро. Ия распахивает глаза и дергает ладонью, пытаясь прикоснуться к животу, отчего иглы в её коже отдают болезненными покалываниями.  Блять. — Успокойся, – женщина устало подходит к девушке и умело возвращает трубки на место, — ребенок в порядке, по крайней мере, для того состояния, в котором вы здесь оказались.  Женщина подходит к креслу и придвигает его ближе к койке девушки, устало усаживаясь.  — Давай на чистоту, ты знала, кому всовываешь деньги, кого кричала в холле больницы, перепугав всех пациентов и парочку медсестер, так вот, – она выдерживает паузу, — я тут, Луиза Беккер, врач-гинеколог, принимаю дорого, беру запредельно много, а теперь скажи мне, почему я должна потратить время на тебя?   Ия сглатывает, но собирается с мыслями. — Потому что вы уже решили, что я ваш пациент, когда придержали палату.  Ия смотрит уверенно, насколько возможно, и видит одобрительный кивок с приподнятым в усмешке уголком губ. — Хорошо, ты мне нравишься, правда. Я немного подустала от ноющих безмозглых дур, которым покрывают лечение родители, умоляющие меня не разглашать нахождение их несовершеннолетних чад в этой клинике. Ия слушает внимательно, впитывая каждое слово и понимая, что не все «пять звезд» выставлены доктору за успешное принятие родов.  Некоторые отзывы были восторженными из-за проведенных безболезненных абортов.  Решение проблемы. — Что нужно от меня тебе? – с прищуром и неподдельным интересом. — Я хочу родить здорового ребенка. Ия четко проговаривает каждое слово, не пытаясь произвести впечатление. Она просто озвучивает требование, ради которого она ехала из аэропорта с жаром по всему телу. — Пожалуйста, – она сипит, но не жалко, а скорее безысходно, потому что эта женщина ей кажется последней надеждой.  — Хорошо. Не подумай, что я меркантильная, но у тебя хватит средств, чтобы покрыть лечение?  — Да. Ещё сверху добавлю, если понадобится. — Меня раньше никогда не интересовала история моих пациентов, кроме болезней, но ты такая необычная девочка…  Ия фыркает, потому что, не беря в расчет игры, она была самой обычной. С самой банальной историей.  — Я могу говорить с тобой прямо или мне лучше подбирать слова? – фрау Беккер вздыхает, получив всю необходимую информацию и готовая переходить к сути. — Прямо, но без медицинской терминологии, я ни черта не понимаю, – девушка усаживается поудобнее на койке. — Хорошо. Имя?  — Ия. — Пятнадцать недель. Ребенок отстает в развитии на недели три. Честно говоря, я уверена, что это можно исправить, потому что с твоими анализами я удивляюсь, как плод вообще пережил первый триместр.  Девушка поджимает губы, принимая голую правду.  — Куришь?  — Бросила.  — Но курила, так что если сорвешься, то можешь сразу искать другого врача, я не попугай, чтобы повторять.  — Поняла. — Мы будем сейчас восстанавливать показатели в твоем организме, в первую очередь, и я не хочу слышать, что ты не ешь, потому что хочешь пострадать. Если есть аллергия, то скажи сейчас, в остальном мне плевать на причины недоедания. — Искать другого врача сразу же?  Ия улыбается, но сразу же останавливает себя, когда встречается со строгим взглядом женщины.  — Рис.  — Отлично, дальше. Завтра ты идешь на повторные осмотры, потому что за два дня мы устали тебя носить по кабинетам.  — Хорошо, – она выдыхает, но не чувствует и грамма вины.  — Все. — женщина щурится, изучая лицо девушки и позволяя себе немного оттаять, — ты не самый тяжелый случай в моей практике, Ия, но тогда женщины боролись за своих детей. Если ты будешь такой же, то я могу тебе пообещать — что я в принципе не люблю делать — тебе придется приготовить свой кошелек, потому что у тебя родится здоровая девочка. Поняла?  Ия замирает. Да, конечно, она поняла, но… — Девочка?  — Да. Не подведи её. И женщина сухо улыбается, истратив всю свою эмпатию. Она оставляет Ию, предварительно показав кнопки вызова медперсонала и пожелав хорошо выспаться.  *** Зима прошла… приемлемо.  Среди больничного запаха, белых халатов и доброжелательных улыбок. Кроме Луизы Беккер. Она никогда не улыбалась, оставаясь с девушкой до конца честной. И по правде говоря, Ия была благодарна ей.  Хотя в очень редкие моменты ей бы хотелось, чтобы женщина хоть немного оттаяла.  Как сегодня. В первый день весны.  Ия прогуливалась во внутреннем дворе загородного больничного комплекса, вдыхая морозный воздух.  — Я люблю весну, думаю, что тебе тоже понравится, – она поглаживала живот, морща нос от летящего в лицо снега, разносящегося легким ветром, — ты сегодня активная, все ребро мне отпинала, в курсе?  Ия улыбается, потому что, кажется, что у её дочери схожее чувство юмора, когда в ответ она снова слегка пинает девушку. В ребро. Не больно.  Скорее издеваясь. — Ты заноза, вот ты кто. Девушка похорошела. Правда. У неё появился здоровый румянец, она набрала вес, который, конечно, не дотягивал до нормы, но значительно укрепил её состояние. Оставалась лишь одна проблема, из-за которой Ия все ещё ворочалась по ночам. — Фрау Беккер, – Ия кричит, увидев доктора.  Женщина курила за пределами территории и, увидев девушку, слегка закатила глаза, осознав, что та кричит не из-за резко одолевшей её тело боли, а просто в желании поздороваться. Доктор показала пять пальцев, обозначив время. Прося пять минут.  И Ия кивнула, продолжая расхаживать по ухоженным дорожкам, выложенных мелкой брусчаткой.  — Если бы тебя дергали во время перекура, что бы ты чувствовала?  — Не знаю, не курю, – Ия улыбается и слышит легкий смешок со стороны женщины.  И радуется тому, что смогла найти к ней подход. — Ну? Спрашивай. – Луиза Беккер точно была из тех людей, кто любит переходить к сути, не тратя время на глупые прелюдии. — Мне кажется, она не растет, она маленькая, у других… — У других свои заморочки, – женщина перебивает резко, потому что не хочет, чтобы Ия углублялась в это, — для твоего спокойствия я отправлю тебя УЗИ, но она просто маленькая, с абсолютно нормальными показателями. Ты молодец.  Ия поднимает губы, отрицательно качая головой. — Мне кажется, я не справлюсь. Я не готова.  Она признается. Потому что устала стараться быть сильной. — Никто не готов, по правде говоря.  Ия выдыхает. Почти расслабленно, потому что ей нужно было это услышать.  И чувствует подбадривание дочери, когда та снова легонько её пинает. *** Март был оттепелью. Вообще Ие нравилась та атмосфера, которая обволакивала больницу.  В начале месяца палаты заполнялись разноцветными тюльпанами, а мужчины — врачи и мужья пациентов — обаятельно располагали девушек к себе. Весна была женственной и теплой. От неё веяло надеждой. Ия расхаживала по палате, выводя пальцем странные узоры на животе. Она думала, что так щекочет дочь.  И она бы продолжала так делать, если бы не её тумба, на которой был лишь один уже опавший тюльпан.  Как подарок от клиники. И эта картина стала отправной точкой для её тревоги. Она поступает неправильно. — Я уверена, что твой папа заставил бы всю палату цветами, даже зная, что я не люблю такое, – она говорит тихо и неуверенно.  Боязно. — Ты, наверно, не понимаешь, почему так, но я правда хотела рассказать ему тогда, когда мы видели его с тобой, – она сглатывает, подходя ближе к окну.  — Я стараюсь, правда, не уверена, что все делаю правильно, но я хочу быть хорошей для тебя.  — Пожалуйста, давай договоримся, что ты не будешь поднимать этот разговор. Но нам будет лучше без него, – у Ии начинают течь слезы так бесконтрольно, что она даже не успевает их смахивать.  — Пожалуйста, будь на моей стороне, ты единственное, что у меня есть.  Ия прикрывает глаза, потому что устала пытаться разглядывать улицу через пелену слез.  Она ложится в кровать, обещая себе, что не позволит плакать завтра.  Но даже не представляет, что нарушит свое обещание уже через несколько часов. Потому что дочь с ней не договорилась.  Не дала согласие.  Потому что она была на папиной стороне. *** В ту ночь Ия кричала так, как никогда до этого. Истошно, будто бы умирая, но продлевая свое существование криком.  Ей виделись лишь белые халаты, снующие вокруг её тела, а она даже не понимала, где находится и что происходит.  Ей было больно.  Везде.  И она готова была взять все слова назад по поводу размеров ребенка, потому что ей казалось, что за эту ночь она выросла до девятимесячной.  Здоровой. Блять. Ия кричит что-то нечленораздельное, пытаясь объяснить, что ещё слишком рано, потому что ей только семь.  Потому что она не готова.  Говоря за себя и за дочь. — Никто не готов, помнишь? А теперь соберись, – Ия слышит глухой голос у своего уха и успокаивается, когда женщина гладит её макушку.  — Смотри на небо, какое красивое, скоро солнце встанет, давай, милая, — Луиза больше не шепчет рядом, она кричит в месте с Ией.  Ия перестает чувствовать тело резко, как будто её парализовало, когда она кричала что-то о том, что у неё не выходит.  И это незнание, это отсутствие контроля над собственным телом, отсутствие связи с дочерью давило на виски и разрывало капилляры в глазах. И она слышит крик.  Не свой.  Но такой же истошный. Не готовый к этому миру.  Маленькое синее тело показывают девушке, но не дают прикоснуться. Не кладут ей на грудь.  И Ия не понимает, почему она не заслуживает этого момента.  Женщина закрывает вид на дочь, поглаживая Ию по голове и бормоча что-то о том, что она очень сильная.  Девушка хочет сказать, что ей очень нужно видеть ребенка, но сил хватает только на одно слово: — Аврора.  Задыхаясь в собственных слезах. Борясь с усталостью до последнего.  Отважнее, чем на любых играх. И все равно её победили.  Собственная дочь. 18 марта в 6:33 утра родилась Аврора. *** Тем же вечером Ия прижимается лбом к стеклу, отгораживающего её и дочь.  Малышка мирно спит, обложенная множественными трубками.  Все такая же синяя.  Ия всхлипывает, потому что этот вид гораздо больнее всех швов. Даже внизу живота. Который тянет больше всего. — С ней все будет в порядке, – Луиза осторожно поглаживает спину девушки, — но расскажи мне, как так вышло? Все было в норме.  — Она… высказала свое мнение. Женщина вздернула бровью, осознавая, что не поймет ответ Ии.  — Если она решила заявить об этом таким образом, то может быть, тебе стоит прислушаться к… Авроре?  Она подбадривающе улыбается и девушке кажется, что фрау Беккер специально ждала, пока Ия родит, чтобы показать, насколько она может быть теплой. И Ия кивает, глубоко задумавшись. Блять.  Аврора это бескомпромиссный мамин характер и упертая папина настойчивость.  *** Ей не хотелось возвращаться в палату. Не хотелось спать. Она просто не хотела отходить от малышки.  Но Аврора заслужила, чтобы о ней услышали.  Ия шумно вздыхает, когда тянется с телефону, находя нужный номер в контактах. И это так резонирует с реальностью. Потому что она так и не переименовала его после развода.  «Любимый» А может быть, она просто не хотела себе врать и пару тапов по клавиатуре не поменяли бы сути.  А может быть, она просто была беременной и ей вообще было блять не до того, кто как записан у неё в телефоне. Черт. И тем не менее, она нажимает на кнопку вызова.  Гудки кажутся бесконечно долгими, хотя их было всего три. — Ия? – хриплый сонный голос на другом конце провода болезненным комом встает где-то в горле.  Преграждая путь всем словам, что она спешно заготовила. Она молчит, продолжая сглатывать слюну, а вместе с ними и подступившие слезы.  — Ия, ты в порядке? – он собирается с мыслями быстро, потому что её молчание рисует ему самые четкие и неприятные образы.  А она глупо улыбается, потому что может представить, какой он сейчас растрепанный и потерянный.  У них сейчас утро. — Сегодня был очень очень красивый рассвет, – она поджимает губы, прислоняя кулак ко рту.  И громко всхлипывает, что отбивается в его собственном сердце неприятной ломотой. — Ия, что случилось?  — Ты упускаешь суть. Рассвет.  Её ладонь дрожит, а в животе образуются новые тянущие боли, которые терпеть невероятно трудно. — Прости меня, – она кладет трубку и буквально воет от боли.  Которая точно исходит не от швов. И у этого звонка были последствия, о которых Ия даже не догадывалась. В то утро спустя пару минут после её звонка, Ин-Хо набирал номер второго фронтмена и впервые снял маску безразличия.  Когда кричал на мужчину, пытаясь выяснить, что произошло.  А Ки-Хун тогда учился врать. До потеющих ладоней. Потому что в отчете, который он буквально утром отправил мужчине на почту, были самые лживые строчки о том, как Ия жила свою лучшую жизнь в центре Франкфурта.