«Из бесконечного множества невозможных вариантов — один»

Он смотрит внимательно.  На неё. Не разрывая зрительного контакта.  Ищет, хоть пьяный взгляд иногда расплывается в немом ужасе, который застыл в её глазах. — Ты… – Ин-Хо сглатывает, потому что горло скребет от затянувшегося молчания.  В два с лишним года. — Расскажи мне.  Не давит. Просит. Но все-таки со злобой. Такой ярко выраженной обидой.  Тягучей, горькой.  Ин-Хо рвано дышит, когда Ия испуганно продолжает таращиться на него.  Мужчина тянет ладони к её рукам и берет в свои, чувствуя, как она дрожит. Одергивает раненую ладонь с шипением, прижимая к своей груди и отвергая его помощь.  Её, черт возьми, трясет в ужасе. И он видит, как она отрицательно кивает головой.  Не соглашается. Не хочет. Страшно. — Ия, черт возьми!  — Нет.  Ин-Хо режет её ответ по ребрам, наверно, примерно в том же месте, где её полоснули ножом, и сейчас он может представить, как ей было больно. Потому что ему сейчас больно так же сильно.  — Нет, Ин-Хо, – у мужчины уже в ушах звенит её шепот, проникая в каждое нервное окончание, острым скальпелем играясь с каждым внутренним органом, не пропуская ни одного, — потому что мы всё ещё здесь. Он смотрит, как её тонкие пальцы судорожно очерчивают круг, указывая на помещение. Ин-Хо хмурится, не понимая. Как и всегда. А Ия устало хмыкает. Без злобы. Просто помнит этот взгляд.  — Мы здесь, – её брови умоляюще изгибаются, прося помощи, но ему нечего предложить взамен, — игры, Ин-Хо. Они всегда были.  Мужчина моргает. Быстро, пытаясь с каждым взмахом ресниц увидеть в её лице что-то ещё, кроме отчаяния. И ничего не выходит.  Он злится.  — Я говорил тебе, что это не изменится. — Ты обещал мне, что это не будет касаться меня!  Его наотмашь бьет её крик, доносящийся до каждого темного угла его кабинета. Еще несколько дней назад он был рад уловить хоть какую-то эмоцию на её безжизненном лице, но сейчас яростный взгляд девушки окутывал холодом его тело.  И он отступает. Выпрямляет спину, пытаясь казаться тем, кто ведет.  Контролирует.  Но у него ни черта не выходит.  Потому что Ия не собиралась тушить пожар, саднящий у него под ребрами.  Она его только разносила своим прерывистым дыханием.  — Но у меня есть ответ на твой вопрос, – Ия болезненно щурится, потирая руку, которая снова начала кровоточить. Ин-Хо морщится, потому что видеть её боль — значит физически ощущать на себе. Теряя всю злость где-то на остатках разума, когда его пальцы тянутся к её руке, но ему приходится болезненно одернуть себя.  — Знаешь почему тут дети? – Ия вскидывает бровь вверх и подтверждает собственную догадку, когда видит, как дергается его кадык, — Ты не знаешь ответа на этот вопрос, но знаю я. Ты поэтому спросил, думая обыграть меня. Как будто бы я должна найти ответ, которого у тебя на самом деле не было.  И она была так чертовски права, что он опускает взгляд на багровые пятна на её штанах. Прячась. Переставая чувствовать себя тем, кто приказывает, и становясь немой пешкой. — Ия… — Они тут, потому что ты подумал, что тебе можно. Ведущему можно. Это же делаешь не ты, не от своего лица. Ты прячешься под маской, но она уже у тебя под кожей, – Ия скалится, будто бы готовая зарычать.  Ин-Хо поджимает губы. И он понятия не имеет, видит ли девушка или нет, но он кивает.  Соглашаясь.  Но не осмеливается поднимать на неё взгляд, потому что её правдивое заключение — его смертный приговор. — Из-за этой гребанной маски ты забыл, кто ты. Я приняла твое предложение, потому что ты был Ин-Хо. Ты был честным. Самым безопасным. Моей гарантией.  — Я лю.. У него получается до одури жалко. Спрятанный собственным стыдом шепот. Так поздно и невовремя, что ей даже не хочется слушать до конца.  Ия жалеет его, продолжая кричать. — Я думала, что была особенной. Представляешь? Думала, что ты выберешь меня.. позволила себе надеяться, что ты поставишь меня выше этого всего.  — Я развелась с ведущим. Потому что эта маска въелась в тебя. Игры всегда были в нашей жизни: ты не доверял, проверял, испытывал, игрался. И ты не признаешься в этом, потому что это же делаешь не ты! – Ин-Хо знает, что она хотела бы, чтобы он поднял на неё взгляд, но мужчина может лишь поджимать губы, слушая, как она кричит. Надрывисто. С горечью.  — Я пыталась, Ин-Хо, – теряя голос, разорвав голосовые связки, снова переходя на шепот, — правда, но я поняла, что уже не могу узнать тебя.  И у него першит в горле, а он даже ничего не говорил. Он давно не чувствовал комок скопившеегося раскаяния в гортани, встающего поперек. Пресекая все пути к тому, чтобы он что-либо говорил.  — Тоже не можешь найти здесь себя? – Ия шепчет, а он распознает собственные слова, адресованные ей когда-то давно, — Помнишь, как ты сказал мне это, разложив все мои досье на столе? Так вот, – девушка запинается, когда видит, как подрагивают его опущенные плечи, а голова падает ещё ниже, — я нашла себя. Рядом с тобой. А ты потерялся. На играх. Мелкая судорога проходится вдоль по его позвонкам, когда он решается посмотреть.  Сталкиваясь с абсолютно обессиленным лицом. И сглатывает. — Знаешь какое проявление тебя было самым честным? – каждая стекающая по её щекам слезинка была розжигом его крови, — парадоксально, но Ён-Иль. Ин-Хо ощущает, что она, словно кукловод, тянет за его нервные окончания, вынуждая марионетку восстать против.  И он восстает, идя у неё на поводу. — Я хочу знать про Аврору, а не про себя. — Но это невозможно. – девушка неловко жмет плечами, чувствуя приятную негу удовольствия от того, что мужчина повелся на её провокацию, чтобы она могла закончить, — потому что я не хочу, чтобы она тебя касалась, потому что, — Ию все же одолевает новая волна слез в преддверии конечной искренности — ты не заслушиваешь знать про неё.  Она глотает капли, льющиеся из глаз, и прижимается спиной к кожаной обивке кресла, вжимаясь в неё. В страхе от того, что сейчас сказала это. Вслух. — И все ты до сих пор упускаешь суть. — Какую суть, мать твою, Ия!  Ин-Хо срывается на крик, обхватывая ладонями подлокотники и придвигаясь ближе к девушке. Загоняя её в клетку. Жертва и охотник. — Я здесь, – её сбивчивое дыхание отрезвляет его пыл, но дурманит испуганными нотками, заставляя его усмириться, но не отступить, находясь все также близко, что даже было видно пульсирующую тонкую вену на такой же тонкой бледной шее, — я здесь…   Ия шепчет ему почти в губы, будто бы признаваясь в самом большом грехе. И мужчина бегает глазами по её лицу, отказываясь принимать её признание. — Именно поэтому я тоже не заслуживаю Аврору. Потому что я должна быть с ней. Потому что ни одна просьба не заставила бы меня оставить её одну, если только я ненавидела тебя настолько, что не хотела бы видеть. Бум. Его будто ударили поддых. Ия снова его обставила. Так, как она умела.  Голой правдой. К которой он, как всегда, был не готов. — Ты хотела…? — Да. Я хотела быть тут. Я хотела увидеть тебя. Я хотела даже тогда, когда мне стали подбрасывать визитки. Когда пересекла паром. Когда увидела тебя, стоя в красной форме. И даже тогда, когда ты отправил меня на игры. Я жалела об этом каждую секунду. И ненавидела себя, потому что надеялась, что ты скажешь мне, что… все закончилось.  Её тяжелый выдох заканчивается болезненным стоном. И Ин-Хо прекрасно знает, что дело не в её ранах на теле. Её боль гораздо глубже.  — Просто: «игр больше нет». Потому что эти три слова значили бы твое самое большое признание в любви. Ия нервно дергает плечами, ощущая себя такой уязвимой. Такой неуверенной в том, что ему нужно было это слышать. — Потому что я бы тебе поверила.  Девушка успокаивается, когда видит его следующее действие. Ин-Хо опускает глаза.  Снова.  Стыдливо. Но не сдвинувшись телом ни на миллиметр.  Он был обязан это услышать.  Потому что всегда страшно сражаться, когда не понимаешь, есть ли у тебя союзники. Ия устало кладет голову на кожаный подлокотник рядом с его ладонью. Так близко, что он чувствует пальцами кудрявые пряди. Ин-Хо ощущает жар по всему телу, когда невесомое прикосновение холодных пальцев проходится поверх его руки. Девушка ведет его ладонь по своему подбородку, чтобы та впитала влагу её непрекращающихся слез, и останавливается у щеки.  Ин-Хо гладит осторожно, едва касаясь пореза, размазывая слезы большим пальцем по линии челюсти и решается посмотреть ей в глаза.  Пу-сто-та. Отсутствие какой-либо жизни. Невозможная безысходность. И абсолютное принятие. Ему приходится смотреть, как Ия медленно моргает, так, что лишь это движение напоминаем ему о том, что она все ещё живая.  И настоящая. Сломанная. Фарфоровая статуэтка, которая смирилась со своей участью быть разбитой и переклеенной тысячу раз, но уже готовая и умоляющая отправить её в утиль.  Слабое дыхание на его ладони ощущается как самый сильный ожог. И он ненавидит Ию за то, что она делает дальше. Её губы оставляют след на его руке, где-то под линией жизни. И это словно ошпаривает его, заставляя одернуть ладонь.  Девушка слабо улыбается, шмыгнув носом. — Мне так страшно, Ин-Хо. Вот и всё.  До него доходит.  Что теперь мужчина дрожит. От осознания, что именно он был тем, кто разбил её. Хотя ему всегда так эгоистично казалось, что мужчина собрал её заново. Из крупных осколков её прошлой жизни, добавляя свои. Яркие, такие подходящие для неё. Нет. Ни черта. Этот херов самоучка испортил её, а потом разбил вдребезги, даже не убрав за собой. Продолжая топтаться на мелкой фарфоровой крошке.  А она всё ещё смотрела на него, ожидая, когда он вынесет свой приговор. Соберется с силами и избавится от неё, бережно обвернув в пузырчатую пленку, чтобы никто не поранился. Но Ин-Хо сдается. Подчиняется нахлынувшему на него в полном объеме чувству вины и абсолютной растерянности.  Мужчина опускается на колени, потеряв взгляд где-то в её ногах, обтянутых зелено-бордовой тканью. Он зарывается головой в её колени, утыкаясь лбом в опущенные тонкие ладони. А она достает одну руку и нежно проводит ею по его жестким волосам. Жалея.  Потому что ему, наверное, тоже нужно.  Потому что ему, наверное, тоже страшно. Ин-Хо молчит. Всецело сосредоточившись на её пальцах, поглаживающих его голову.  Такое успокаивающее движение.  В котором есть покой.  Он начинает медленно. Так тихо, что Ие трудно даже распознать его шепот у собственных коленей. — Существует хотя бы один возможный шанс из бесконечного множества невозможных, что ты простишь меня?  Ин-Хо не спрашивает.  Исповедуется.  И он чувствует, как она напрягается всем телом.  Неудобно. Накаляя каждый его нерв.  Или же то, что от них осталось.  Мужчина смиренно ждет на коленях. Её ответ.  Её приговор. Потому что в этом разговоре палачом будет исключительно Ия. Исключительная Ия.  — Закончи эти игры. Его кадык дергается и он решается посмотреть на неё.  Снизу вверх.  Правде в глаза, в которых нет ни намека на злобу. Лишь решительный огонек, угасающий в его громком молчании. Она грустно улыбается, больно прикусывая нижнюю губу и понимающе кивает. Но Ин-Хо осознает, что она совсем не поняла его извиняющийся взгляд.  Он просит прощение не за то, что не может этого сделать.  А за то, что не сделал этого раньше. Мужчина неумело поднимается на ноги и неровной подводкой направляется к тумбе с проводным винтажным телефоном.  Он посылает к черту маску, которая могла бы скрыть его голос, потому что это уже не имеет никого значение. — Код.. — Ин-Хо медлит, но не из-за страха, не от нежелания, а от осознания того, что все, что произойдет дальше, сотрет весь его ограниченный мир, в котором он так гармонично, как ему думалось, существовал, — 525. Он разворачивается на каблуках, а Ия продолжает облокачиваться на подлокотник. И, казалось, что она утопает в этом кресле своим маленьким телом.  Но девушке хватает сил на вопрос:  — Что это за код?  Потому что шестеренки в голове отказывались работать. Она так давно не читала протоколы. А ещё по тому, что ей в голову не приходило, что кто-то додумается произнести этот приказ вслух. И она в ужасе распахивает глаза, осознавая.  — Остров будет ликвидирован через тридцать минут. Ин-Хо извиняющейся смотрит, как Ия жадно глотает воздух.  Наверное, именно так и звучало для неё его признание в любви.  Но девушка была так не готова к этому, что прикрыла глаза и провалилась в беспамятство, вынуждая мужчину все сделать в одиночку.  Так, как он должен был мог бы поступить ещё несколько лет назад, когда видел её нагое дрожащее тело на этом кресле. Когда поддался искушению стать для кого-то спасителем.  Ин-Хо подхватывает нежное измученное тело и прижимает крепко к себе, чувствуя слабое дыхание у груди.  И только благодаря тому, что её ресницы все ещё подрагивают в неспокойном бессознательном состоянии, ему удается дойти до лифта.  Беря ответственность за каждый свой шаг.  За неё.  Особенно за неё. Оберегая. Именно сейчас, когда створки лифта пришли в движение, очерчивая границу между кабинетом и мужчиной с Ией на руках, Ин-Хо стало по-настоящему… Страшно.