Часть 54. Сон.

      Последние две недели жизнь вошла в новое, двойное русло. На поверхности — это была гладкая, отполированная до блеска река её публичного существования. Она была Нелли Черновой, ведущей второго сезона "Битвы Сильнейших". Не той растерянной девушкой из начала лета, а уверенной в себе, чуть отстранённой, профессиональной до кончиков ногтей. Она чётко знала фразы-клише, вовремя задавала вопросы, её улыбка в кадре была открытой, но не ранимо-искренней, как раньше, а спокойной, почти непроницаемой. Это была теперь самая настоящая работа. И девушка делала её безупречно.       Но под этой гладкой поверхностью бушевали тёмные, холодные течения. И будили их не люди вокруг, не ситуации, а ночи.       Сны начались почти сразу после того, как Нелли снова ступила на порог своей съёмной квартиры. Пустой, вычищенной до стерильности после отъезда. Эти сны не приходили каждую ночь, но когда являлись — это было нашествие. Картины были смутными, больше ощущения, чем образы: давящая тишина, леденящий холод, беспричинный, всепоглощающий ужас, от которого она просыпалась с сердцем, готовым выпрыгнуть из груди, и долго сидела, обхватив колени, в темноте, слушая, как тикают часы и шумит город за окном. Нелли списывала это на стресс, на накопленную усталость, на груз недавнего прошлого, который всё ещё давил на психику. "Это всё нервы", — говорила она себе, заваривая ромашковый чай в три часа ночи.       Взаимодействия девушки с внешним миром были выверенными, как ходы на шахматной доске. С Машей всё стало сложно и тягуче, как патока. Их дружба, почти всегда такая лёгкая и взрывная, теперь была полна невысказанного. Маша фонтанировала энергией по-прежнему, но её болтовня стала натужной. Она постоянно находила поводы вернуть в разговор Артёма. Не напрямую, а как бы между делом. За чашкой кофе в павильоне: "А как Артём вчера испытание прошел? Еле стоял на ногах после, но сделал всё, да? Сила воли железная!". Или, обнимая Нелли на прощание, могла вздохнуть: "Жаль, что всё так вышло. Он до сих пор не может прийти в себя, я вижу". Нелли научилась реагировать на это каменным, вежливым спокойствием. Кивала, говорила подруге что-то нейтральное вроде: "У каждого свой путь", — и меняла тему. Внутри же скребла чёрная кошка обиды. Почему его страдания — публичная трагедия, а её внутренняя война — невидима? Почему её выбор должен быть оправдан в глазах подруги? Девушка постепенно отстранялась, и Маша чувствовала эту невидимую стену, отчего становилась ещё навязчивее.       С Артёмом на съёмках она выстроила идеальную дистанцию. Они были просто коллегами. При встрече — короткий, деловой кивок. Во время общих обсуждений — взгляд, направленный чуть левее его плеча. Никаких лишних слов. Он, со своей стороны, вёл себя аналогично. Его обычный эпатаж и язвительность куда-то испарились, сменившись сосредоточенной, почти мрачной профессиональностью. Он был похож на лезвие, отточенное болью. И это могло показаться чем-то страшным для обычного наблюдателя, но Нелли знала, что для вампира это просто маска.       Девушке приходилось держаться. По молчаливой просьбе, Илья, второй ведущий, всегда подменял её на выездных испытаниях, где в тройке был Артём. Однажды Ларионов, добродушный и тактичный парень, спросил её тихо, пока они ждали начала записи: "Нелли, ты уверена, что всё в порядке? Не слишком ли ты себя изолируешь?" Она посмотрела на него своими теперь уже спокойными, чуть грустными глазами и просто сказала: "Пока что мне так нужно, Илюш. Спасибо, что не спрашиваешь почему". Он кивнул и больше не возвращался к теме.       С остальной компанией экстрасенсов царило странное перемирие. Тему её расставания с Артёмом все аккуратно обходили стороной. Олег Шепс, ставший за прошедший сезон каким-то негласным старшим братом для всей этой пёстрой компании, смотрел на Нелли с понимающей, чуть ироничной теплотой. Он знал правду. Иногда ловил её взгляд и подмигивал, как бы говоря: "Держись, мелкая". Соня, боевая подруга с матерным язычком и золотым сердцем, была почти единственным живым человеком в этой истории. Она не лезла с расспросами, но всегда была на связи. Их разговоры по телефону вечером были отдушиной. "Чё, краля, опять эти мудаки с камерами заебали? — начинала Соня, и Нелли, смеясь, чувствовала, как камень на душе становится чуть легче. — Рассказывай, а я тут посуду домою и прокомментирую".       Дима Матвеев, тихий и вдумчивый, теперь почти всегда был рядом с Машей. Их роман развивался стремительно, и чернокнижник, кажется, был единственным, кто мог немного усмирять её бурную энергию. С Нелли он общался уважительно и немного стеснённо, словно извиняясь за свою вторую половинку.       А потом был Влад. Их отношения родились не из страсти, хотя она была, жгучая и всепоглощающая. Они родились из тишины, из понимания, из тех долгих взглядов после съёмок, когда не нужно было ничего говорить. В конце концов, из тех проблем, что уже были созданы ими же и почти успешно пройдены. Череватый не давил, не требовал. Он просто был рядом. Сначала осторожно, как дикий зверь, вышедший на свет. Потом — всё увереннее.       Они встречались тайно. Это была договорённость, с которой чернокнижник согласился скрипя зубами. Местами их встреч стали их же дома. Её небольшая квартира, пережившая за эти месяцы бесконечное количество эмоций, интриг и истерик. И его — просторное, наполненное книгами, артефактами и особой, тёмной аурой пространство. Там пахло старым деревом, травами, воском свечей и им — сложным, горьковатым, бесконечно родным запахом.       Влад с Нелли был другим. Не тем колючим, насмешливым чернокнижником, каким его знали все и даже сама девушка. Здесь он был... нежным. По-мужски, немного неуклюже, но искренне нежным. Он мог молча часами гладить её волосы, пока она читала что-нибудь. Готовил с Нелли сложные блюда, внимательно следя, чтобы запомнить рецепт в следующий раз удивить её. Шутил, но не едко, а тепло, по-домашнему. А его большие руки, способные проводить жуткие ритуалы, были удивительно бережны, когда касались её кожи. Единственное — он, всё-таки, ненавидел эту секретность.       — Мы не влюблённые подростки, которым нужно прятаться от родителей, — говорил он, лёжа рядом с ней и глядя в потолок. В его голосе звучала не злоба, а усталая горечь. — Каждый раз, когда я вижу, как Маша лезет к тебе со своей жалостью по Краснову, мне хочется просто встать и сказать всем: "Она со мной. Заткнитесь и отстаньте". Но я молчу. Потому что мы договорились..       — Мне нужно время, — шептала она в ответ, прижимаясь к его плечу. — Чтобы всё это... улеглось. Чтобы моё имя в связке с чьим-нибудь перестало быть сенсацией, чтобы я перестала чувствовать себя виноватой за своё же счастье.       Он вздыхал, целовал её в макушку и сжимал в объятиях так крепко, будто боялся, что её унесёт этим мутным потоком прошлого.       — Ладно, — соглашался он. — Но мой ультиматум в силе. До конца месяца, а потом — конец этому цирку.       И Нелли верила ему. Верила этому твёрдому, спокойному убеждению в его голосе. В его пространстве кошмары отступали. Здесь она чувствовала себя под защитой, но не магической, а человеческой. Той, что исходила от его простого присутствия, от его тёплого дыхания на своей шее, от его руки, лежащей на её талии во сне.

***

      Нелли проснулась в постели одна. Солнечный луч, пробившийся сквозь полуоткрытые жалюзи, золотил пыль, танцующую в воздухе. Пространство было наполнено утренней тишиной и запахом утреннего Череватого — смесью свежего кофе и парфюма, который он разбрызгивал всегда вокруг себя не жалея.       Она потянулась, и память о вчерашнем дне нахлынула, как холодная волна. Съёмки были адскими. Двенадцатичасовой марафон в душном павильоне, конфликтная тройка экстрасенсов, технические накладки. Девушка выжала из себя последние силы, чтобы сохранить лицо перед камерами, но к вечеру чувствовала себя выпотрошенной, пустой.       Нелли приехала к Владу, когда за окнами уже густела настоящая ночь. Она позвонила в домофон без предупреждения, а он, даже не спрашивая, открыл дверь. Когда Нелли вышла в квартиру, чернокнижник стоял на пороге, в простых чёрных трениках и футболке, в руке — книга в потрёпанном переплёте. Взгляд скользнул по её лицу.       — Заходи, — сказал он просто, отступив, чтобы дать ей пройти. — Видок у тебя, будто тебя по асфальту лицом тащили.       Девушка промолчала, просто сняла куртку и бросила её на ближайший стул. Влад поднял, аккуратно повесил в шкаф.       — Ванная свободна, — кивнул он в сторону коридора. — Вода горячая, себе набирал. Иди отмокай, пока я что-нибудь сооружу. Выглядишь так, будто готова развалиться.       Нелли кивнула, почувствовав, как прагматичная, без лишней сентиментальности забота обволакивает её, как тёплое одеяло. В ванной, отделанной тёмным камнем, пахло им — мужским гелем для душа, древесным дезодорантом. Среди строгих флаконов и банок с его обычной косметикой стояли глиняные горшочки и холщовые мешочки с надписями. "Для снятия напряжения", "От тяжести в ногах", "Очищение ауры". Наивные, почти аптечные надписи контрастировали с суровым имиджем чернокнижника. Она взяла один из мешочков и высыпала в воду содержимое — смесь сухих трав, лепестков и крупной морской соли. Аромат лаванды, шалфея и чего-то горьковатого, полынного, заполнил пространство.       Девушка погрузилась в воду с долгим, почти стонущим выдохом. Тяжесть дня, напряжение от камер, от вынужденного спокойствия, от постоянных взглядов — всё это начало медленно отступать, растворяясь в горячей, ароматной воде. Она закрыла глаза, позволяя мыслям течь впустую, не цепляясь за них.       Когда Нелли наконец вышла, закутанная в большое полотенце, Влад уже ждал её в дверях спальни. В руках у него был его халат — огромный, тёмно-серый, из мягчайшего кашемира.       — Дай-ка, — сказал чернокнижник, и девушка позволила ему снять с неё полотенце и накинуть халат.       Он был настолько велик, что полностью скрывал её с головой до пят. Рукава приходилось заворачивать несколько раз, чтобы показались кисти рук, а подол волочился за ней по полу, как шлейф. Влад окинул её взглядом, и в уголках его глаз дрогнула тень улыбки.       — Идеально, — констатировал он. — Теперь ты официально уязвима. Идём, теперь тебя нужно кормить.       На кухне на барной стойке уже дымилась глубокая тарелка. Он не стал устраивать ужин при свечах — просто поставил перед ней то, что приготовил: густой куриный суп с лапшой, домашний, наваристый, пахнущий укропом и перцем.       — Ешь, — приказал он, положив рядом кусок тёмного хлеба. — И не бурчи, я знаю, что ты не любишь слишком жирное, но сегодня нужно.       А Нелли и не спорила. Суп был идеальным — простым, тёплым, по-настоящему питающим. Пока она ела, он сидел рядом на стуле, пил что-то тёмное из бокала и молча наблюдал за ней, изредка бросая взгляд в сторону окна. Его присутствие было спокойным, ненавязчивым, но абсолютно плотным — как стена, за которой можно было укрыться от всего.       Когда тарелка опустела, Влад забрал её, помыл одним движением и вытер руки. Нелли сидела, закутавшись в его гигантский халат, и смотрела на его спину. Было что-то почти нелепое в этом зрелище: мощный чернокнижник, с лёгкостью заглушавший самых сильных экстрасенсов страны, возился у мойки с тарелкой от супа. Углы губ девушки дрогнули.       — Чего это ты такой...э-э, заботливый сегодня? — спросила она, и голос, наконец, потерял тусклую, усталую интонацию, в нём появился лёгкий, живой оттенок любопытства. — Не узнаю. Где мой колючий, вечно всем недовольный маг?       Влад обернулся, облокотившись о стойку. В его тёмных глазах мелькнула искорка.       — А иногда приятно заняться чем-то приземлённым. Суп сварить. Тарелку помыть, — он пожал одним плечом. — Не могу же всю жизнь я мнимым жезлом махать и демонов гонять. Да и... — он сделал паузу, и его взгляд стал чуть пристальнее, теплее, — мне приятно заботиться о тебе. Ты, когда не пытаешься быть железной леди, довольно милая. И, наконец-то, не выпускаешь иголки.       Она слегка фыркнула, но не стала спорить. Он был прав. Ранее её чувства к нему были так же сильны, но закрыты, а защита от этого была не просто броней, а именно колючей проволокой. А сейчас, в его халате, с животом, полным горячей еды, Нелли чувствовала, как эти внутренние шипы потихоньку расслабляются, притупляются.       — Ладно, — сказал он, поворачиваясь к ней. — Теперь очередь за лекарством номер два.       Он подошёл, обнял её, легко поднял со стула — халат взметнулся, как крылья, — и понёс в спальню.       — Влад, я же могу сама! — фальшиво возмутилась она, но её руки уже обвили его шею.       — Молчать, — повторил он своё заклинание, но теперь в его голосе слышалась усмешка. — Ты сегодня на каблуках отбегала свои километры. Расслабляйся и наслаждайся.       Он уложил девушку в постель, сам лёг рядом и просто притянул к себе, устроив так, чтобы её спина плотно прилегала к его груди. Одной рукой он крепко обхватил её за талию, другой начал медленно, методично разминать ей плечи и шею.       — Всё зажато, как у робота, — проворчал он себе под нос, пальцы находили узлы напряжения. — Дыши глубже. И не думай ни о чём. Просто слушай, как я дышу.       Нелли попыталась, но мысли, отогретые теплом, едой и его странной, грубоватой нежностью, лезли в голову. Маша. Артём. Тот взгляд пустоты из сна...       — Влад... — начала она снова, уже серьёзнее.       — Молчать, — оборвал он, но на этот раз его пальцы остановились на её шее, и большой палец провёл по коже у линии челюсти — жест, полный неожиданной нежности. — Никаких разговоров. Ты сегодня исчерпала лимит на мысли. Просто будь тут. Со мной.       И Нелли, наконец, сдалась. Под мерный гул его дыхания, под тепло его тела, под сильные, уверенные движения его рук она отпустила контроль. Тело тяжелело, мысли замедлялись, превращаясь в бессвязные образы. Всё тяжёлое и острое растворялось в этом простом, почти животном ощущении безопасности. Он был здесь. Он был тёплым, крепким, реальным. И заботился о ней не потому, что должен, а потому что ему это "приятно". Эта простая, честная фраза почему-то успокоила сейчас больше любых клятв.       Девушка уснула, даже не заметив момента перехода. Тишина была первой. Не просто отсутствие звука, а плотная, ватная, впитывающая всё. Она стояла на чёрном льду, который им, на самом деле, не являлся — это была застывшая поверхность гигантского, тёмного зеркала. Под ногами, в бесконечной глубине, отражалось багровое небо. Нет, не отражалось — оно было под ней, перевёрнутое, как в колодце. Над головой — такая же пульсирующая, живая плоть из гнили и синяков. Нелли оказалась зажата в тисках между двумя ранами мироздания.       В зеркале под ногами она увидела отражения. Не своё. Другие. Сначала — Алая Тень. Она металась в глубине, яростная, режущая, как осколок стекла. Она пыталась пробиться сквозь зеркальную гладь, оставляя на ней длинные, кровоточащие царапины. От неё исходила знакомая, но искажённая болью и обидой энергия. Это был не человек, но явная ярость, чувство предательства, боль, принявшая форму самостоятельного, опасного монстра.       Рядом с Алой Тенью, как прилипшая к ней тёмная слизь, копошилась другая фигура — Шепчущий Паразит. Оно не имело своего лица, только рты — много ртов, которые шептали, нашептывали, искажали слова. Оно ползало вокруг Алой Тени, будто подпитывая её, направляя её ярость в определённое русло, лепило из её боли оружие. Это была женская энергия, не напоминающая кого-то конкретного, но её влияние, ядовитые слова, её жажда драмы, превратившаяся в отдельную сущность-паразита на чужой ране.       А чуть поодаль, в тени, стояла третья фигура — Холодный Наблюдатель. Неподвижный, вырезанный из серого камня. У него были только глаза — большие, бездонные, впитывающие всё, но ничего не отдающие. Он не помогал, не мешал. Он просто смотрел. Во взгляде читалось не сочувствие, а расчётливый, отстранённый интерес. Он изучал эту бурю, как учёный изучает реакцию в колбе. Это снова был не чёткий образ знакомого человека, но холодный ум, тактичное любопытство, готовое наблюдать за чужой агонией ради знания.       Их отражения в зеркале — Алая Ярость, Шепчущий Паразит и Каменный Наблюдатель — были опасны. Они были реальны. Но они были там, внизу, по ту сторону зеркала.       А настоящая опасность пришла сверху. Из раны-неба, из самой её густой, гнойной сердцевины, начала стекать Тьма. Но не та, мощная, цельная, что бывала в реальности. Эта была другой: жидкой, едкой, как кислотный дым. Она не нападала, а растекалась, заполняя пространство между небом и зеркалом, сгущая воздух, делая его вязким и ядовитым.       И в этой стекающей Тьме плавало Лицо. Оно было составлено из теней, нечёткое, но черты угадывались — насмешливые, изворотливые, проницательные. Почему-то во сне Нелли поняла, что это было лицо Толика. Но не того голоса в голове Влада, а его сущности, вырвавшейся наружу. Демона-искусителя, демона-манипулятора.       Лицо не смотрело на отражения внизу. Оно смотрело прямо на Нелли. И ухмылялось. Беззвучно, но так, что она слышала его мысль, вкладываемую прямо в сознание: "Смотри, девочка. Смотри, как красиво они танцуют. Вся эта мелкая, жалкая человеческая возня. Обида... ревность... любопытство... Идеальное топливо. Они даже не подозревают, чью печь растопляют".       Тьма сгущалась. Она начинала давить на зеркальную поверхность. Трещины — тонкие, как паутина, — поползли от краёв к центру, прямо под ногами Нелли. В трещинах что-то шевелилось. Что-то пыталось прорваться на её сторону.       Алая Тень внизу, ведомая Шепчущим Паразитом, ударила в зеркало с новой силой. Удар совпал с давлением Тьмы сверху. Раздался не звук, а ощущение — хруст ломающегося хрупкого мира.       Зеркало под её ногами треснуло. Нелли не упала, она буквально провалилась. Не в бездну, а в пространство между двумя реальностями — между миром внизу, где бушевали искажённые эмоции людей, и миром сверху, где царила холодная, манипулирующая воля демона.       Она летела в этом узком, сдавленном промежутке, и со всех сторон на неё давили:

> Горячая волна обиды и гнева — Алая Тень <

> Пронзительный, ядовитый шёпот, впивающийся в уши — Шепчущий Паразит <

> Холодный, аналитический взгляд, сканирующий её страх — Каменный Наблюдатель <

      И над всем этим — жидкая, удушающая тьма и насмешливая гримаса "Толика", наблюдающего за этим спектаклем, который он сам и спровоцировал, подливая масла в огонь человеческих слабостей.       В последний момент, перед тем как мрак и давление должны были раздавить девушку окончательно, она увидела вверху, сквозь пелену жидкой Тьмы, другой силуэт. Тот самый, знакомый, угольный, плотный, непоколебимый. Он стоял спиной ко всему этому хаосу, смотрел куда-то в свою даль, не видя ловушки, что сгущалась у него за спиной, сплетаясь из чужих слабостей и демонических намёков. Нелли попыталась крикнуть, предупредить его. Но тьма демона заткнула ей рот, а шёпот Паразита заглушил любой звук.       Она вырвалась из сна с тем самым, леденящим душу, беззвучным криком, который вылился в реальности в хриплый, сдавленный стон. Её тело дёрнулось, пытаясь вырваться из тисков сна, но наткнулось на настоящие, тёплые, крепкие руки. И первое, что она осознала, придя в себя, задыхаясь, было не ужасное видение, а его голос. Низкий, твёрдый, рубящий панику:       — Тихо, я здесь! Нелли, дыши! Это сон!       И его дыхание. Глубокое, настоящее. Якорь в только что увиденном море чужих страстей и демонических интриг.       — Снилось... — выдавила она, когда смогла говорить. — Такой кошмар...       Чернокнижник не стал спрашивать "что снилось". Он притянул её к себе, прижал к своей груди, одной рукой крепко держа за спину, а другой гладил по волосам, шепча что-то неразборчивое, успокаивающее, тёплое. Его сердце билось ровно и громко под её ухом. Это был самый реальный, самый надёжный звук на свете.       — Это стресс, малышка, — прошептал он, когда её дрожь немного утихла. — Напутали тебе там голову за день. Ничего страшного, я здесь, слышишь? Спи.       Влад, кажется, и сам готов был поверить в это объяснение. Но в его глазах, которые Нелли мельком увидела, пока он поправлял над ней одеяло, плавала тень беспокойства. Он, видевший столько настоящего ужаса, интуитивно чувствовал, что её кошмар пахнет чем-то иным, не просто бытовой усталостью.

***

      Утром он встал раньше неё. Нелли слышала сквозь сон мерные звуки: скрип пола, лёгкий звон посуды, шум воды. Потом кровать под ней слегка прогнулась — он присел на край, уже пахнущий выпитым кофе и лёгкими нотами парфюма.       — Мне нужно ехать, — сказал он тихо. Пальцы, тёплые и чуть шершавые, провели по её щеке, задержались на скуле. — Та самая богатая бабулька с порчей на трёх поколениях ждёт к десяти. Обещал разобраться сегодня. Ты же останешься? У тебя сегодня выходной.       Девушка кивнула, не открывая глаз, прижимаясь щекой к его ладони. Прикосновение было якорем, возвращающим в реальность после ночных кошмаров.       — Поспи, — мягко прошептал Влад. — Хоть до обеда. И... — он наклонился, губы коснулись её виска в лёгком, тёплом поцелуе, — если что — звони.       — Угу, — сквозь сон пробормотала Нелли.       Он ушёл. Дверь закрылась с тихим щелчком. Тишина в квартире сменилась — стала не пугающей пустотой, а спокойной, наполненной его энергетикой, как после грозы. Нелли проваливалась обратно в сон, но не глубокий, а чуткий, полудремотный, где обрывки ужаса ночи уже смешивались с безопасной реальностью утра.       Когда она окончательно проснулась, было уже без двадцати двенадцать. Солнечный луч, пробившийся сквозь жалюзи, лежал золотой полосой на тёмном полу. Нелли сидела на краю огромной кровати, закутавшись в одеяло, и пыталась собрать воедино обрывки сна. Не образы даже, а ощущения: давление, шепот, жидкая, едкая тьма и эта насмешливая гримаса... Толика? И тени в зеркале — алая ярость, шепчущий паразит, холодный наблюдатель.       Девушка встряхнула головой, как бы отряхивая налипший кошмар. "Ерунда, — сказала себе строго. — Истрепали нервы вчера на съемках. Слишком много всего скопилось". Но внутри, в самой глубине, холодный комок тревоги не растаял.       Она натянула на себя тот же халат, который всё ещё лежал на краю кровати, и побрела на кухню. Поставила чайник, нашла в шкафчике пачку травяного чая с мятой. Пока он заваривался, Нелли стояла у огромного окна, смотрела на просыпающийся город и пила воду, пытаясь смыть привкус страха.       Звонок телефона заставил её вздрогнуть. На экране — Соня.       — Алё, красотка! — раздался бодрый, игривый голос. — Как выспалась в царских хоромах своего мрачного принца?       Нелли невольно улыбнулась. Только Соня могла так, прямо и в лоб.       — Нормально, — ответила она, стараясь, чтобы в голосе не дрогнуло. — А что?       — А то, что сегодня вечером нельзя тухнуть! — Егорова затараторила. — У моего старого знакомого, художника одного, открытие. Не какой-то там попсовый вернисаж, а крутая тусовка в одном из ресторанов. Музыка, люди, искусство такое... психоделическое. Он мне пару пригласительных впарил. Поедем, да? А то меня Глеб снова кинул и умотал на разогрев какой-то...       Нелли заколебалась. Мысль о шумной толпе, чужих взглядах, необходимости поддерживать светскую беседу вызывала отторжение.       — Сонь, не знаю... Я не в форме.       — Вот именно, что не в форме! Вот и нужно её наводить! — не отставала Соня. — Давай, поддержи подругу. Я одна туда не хочу идти. Будет весело, честно! Ну пожа-а-алуйста!       В голосе ведьмы звучала такая искренняя, почти детская мольба, что Нелли смягчилась. Соня редко просила о подобном.       — Ладно... — нехотя согласилась она. — Во сколько?       — Ну лучшая девочка! — обрадовалась Соня. — В семь могу подъехать. Кстати! У меня ещё пара лишних пригласительных есть. Может, Машу позовем?       Имя подруги прозвучало как щелчок по больному нерву. В голове Нелли мгновенно всплыл образ Шепчущего Паразита из сна, его ядовитый шёпот. Нет. Только не сегодня.       — Не надо, — сказала она быстро, может, даже слишком резко. — Маша... она сегодня занята. Мне вчера что-то говорила... э-э... какие-то планы там с Димой уже построила.       Она солгала. Легко и без зазрения совести. И сама удивилась этому.       — А, ну ладно, — Соня, кажется, ничего не заметила. — Тогда вдвоём классно поболтаем. Семь, не опаздывай! Целую!       Егорова бросила трубку. Нелли отставила телефон, взяла наконец чашку с чаем. Она смотрела на своё отражение в тёмном стекле микроволновки — бледное, с тёмными кругами под глазами, закутанное в чужой, слишком большой халат.       "Просто тусовка, — убеждала она себя, делая глоток горячего, горьковатого чая. — Ничего страшного. Соню поддержать. И отвлечься".       Она допила чай, поставила чашку в раковину и твёрдым шагом направилась в душ. Пора было смыть с себя остатки ночных кошмаров и запах страха.. Пора снова становиться не Нелли, а Черновой — той, что умеет держать лицо, врать и идти туда, куда не хочется, даже если внутри всё сжимается в холодный комок.