Глава 11. Полярности

      Плыли лампы над потолком, слабо освещая кабинет Северуса Снейпа. Он больше не смотрел на неё, погрузившись в чтение. Будто это не он целовал её, поддавшись порыву. Не одинокий мужчина, что жаждал взаимности — просто профессор в кожаном кресле.       Его сухое «почитать вслух» — и очертания вдруг обрели невероятную чёткость.       Прорисовались пучки трав, подвешенные на стеллажах. Бледные отражения в банках. Записи на столе. И, конечно, его безупречное равнодушие, бережно завёрнутое в упаковку надменности.       Она убрала руку, запоздало заметив, что та всё ещё лежит на столешнице. Его слова отрезвили, похлёще студёной воды. Дар — не иначе.       Превращаться в экспонат не хотелось. Она криво улыбнулась и покинула кабинет. Безмолвно. Без суеты.       Хлопок — и тяжёлая дверь закрылась.       Молодец, Эвелин. Поговорила.       Ровный шаг под сыростью каменных сводов. Не опустить головы. Не подать виду. Только она одна знала, как обесточилось тело. Ноги отдавали гудением, будто напряжение не ушло, а разлилось по мышцам. Ладони предательски подрагивали, а губы саднило.       Она ведь рассказала важное. О его матери. Формально — это её не касалось, но и не было цели бередить старые раны. Может, она и правда мертва. Тогда почему бы не сказать об этом прямо? Зачем эта игра словами?       Хотя… Это ведь Северус. Он не отвечал — он спрашивал. Иногда увиливал, мог промолчать. По настроению. А так как в радужном спектре он умудрится выудить чёрный…       И зачем только я его поцеловала?       Ведь существовала масса способов заставить молчать, не прибегая к сомнительным методам. Попросить — не сработало. Но можно было применить Silencio.       Она остановилась у двери. От прикосновения замыкающие чары развеялись, пропуская внутрь. По обыкновению, разгорелся камин, наполняя комнату теплом и светом.       — Хоть себя не обманывай, — вырвалось горько-ироничное. Сделала — значит, хотела. Не для молчания. Для себя.       Но сейчас на это не было времени. Нужно было сосредоточиться. Разгадать печать Хаоса, остальное… Не могло быть остального. Проклятие — приоритет.       Одним чётким «Accio» призвала подушку и, подхватив её в воздухе, опустилась, скрестив ноги.       Только вчера ей удалось воссоздать точную проекцию. Она дотошно вглядывалась в каждую мелкую чёрточку, на листах, что дал ей Дамблдор, запечатывая их на подкорке. Теперь она не доверяла бумаге — память надёжнее.       Отринуть мысли. Успокоить пульс. Концентрация.       Вдох — и символы заплясали пред внутренним взором. С выдохом прорисовались засечки на полу. Круг за кругом зажигались символы проклятья, формируя печать. Магия текла свободно, но была в ней некая рваность. Будто нарушенная целостность.       Стоило Эвелин об этом подумать, как проекция прерывисто замерцала и в следующий миг — стихла. Она сидела, уставившись в тёмный камень без намёка на светящиеся знаки.       Собралась. Попробовала восстановить проекцию, но следующая попытка также не увенчалась успехом.       Со страдальческим стоном она провела рукой по волосам от подлости собственной психики. Кожа на затылке ещё горела от его порывистой грубости. Вспомнилась дымчатая горечь трав и его неровное дыхание в её губы. Тело отозвалось сладкой истомой, стягивая внутренности в клубок.       Ну почему именно он?       «Интересный собеседник» — подсказал разум.       «Когда не причисляет к рядам Пожирателей» — иронично парировала Эвелин. — «К тому же, упёртый как демон».       «Аналитичный ум, не шаблонное мышление» — не отставала рациональность.       И тем не менее.       Она не рассматривала его как объект воздыхания. Не замедляла шаг, чтобы подслушать бархатный тембр его нотаций. И, конечно, не искала встречи. Во всяком случае, без необходимости.       Не то чтобы он был некрасив. Избыточная бледность и, будто намеренно неухоженные пряди, могли сойти за черты байронического героя. Нос с горбинкой не мог похвалиться изяществом, будучи скорее правдивым, нежели глянцевым и, как ни странно, вписывался в общий портрет.       В нём скрывалось что-то...глубокое. Изломанно-благородное. В основном в глазах. Возможно, в изгибе губ, будто созданных для сарказма. В хрипотце низкого голоса. Усталая тяжесть окутывала его, словно саваном, и было в этом нечто тёмное… Властное… То, что хотелось познать.       Уже изучила. Не лезь. — давала она себе установку.       Наблюдатель не вторгается в законы природы, — так учили её родители. Даже если кукушонок выкидывал птенцов из гнезда — следовало записать и оставить. Но она продолжала тащить их домой. Взрослые сначала ругались. После — смирились и помогали подкармливать.       А кто поможет теперь?       «Воробушек» — как нельзя кстати всплыло школьное прозвище. Думала, повзрослела. Окрепла. Она тихо фыркнула — всё та же наивная девчонка в слизеринских катакомбах.       Тени в углах будто сгустились. Темнота крадучись подбиралась, норовя ухватиться за плечи. Эвелин поёжилась — позже. Успеется. Она ещё займётся печатью. Только не сейчас.       Она поднялась и отправила подушку на кровать. Броском — по старинке. Захватила мантию, оставленную ранее на спинке стула, и направилась к шкафу.       Эвелин потянула за металлические кольца скрученных змей и двери распахнулись. По левую руку — аккуратно сложенные предметы гардероба: тонкое плетение свитеров, гладкость шёлка, пушистая мягкость кашемира… Справа — пальто жокейского типа, английские плащи с разрезом сзади и куртки с широкими проёмами.       Повесив мантию, она бережно расправила её на плечиках. Прикосновение дорогих вещей успокаивало. Неизменно натуральные, продуманные, они напоминали искусство, запертое в шкафу.       Не спеша, она провела рукой по рукавам. Изделия отзывчиво качнулись в такт, отвечая на ласку. Пальцы петляли меж складок, касались аккуратных пуговиц, словно выводя мелодию, что следовала за движением.       Меж бордовых оттенков мелькнул чёрный. Рука замерла, едва касаясь костюма, что отдал ей Снейп. Уверенность, с которой тот занимал своё место, казалась естественной. Будто он давно стал частью обыденности. Чем-то повседневно необходимым.       Она резко отдёрнула руку, словно ткань могла обернуться дементором. Выхватила плащ, висящий рядом, и захлопнула дверцы. Вернусь — сожгу.       Это была плохая идея. Всё в целом — от гениальной задумки понять его мотивы до попытки отвлечься разгадкой печати. С самого начала нужно было идти к Мару, а не ломиться куда не звали. Она накинула плащ и быстрым шагом покинула комнату.       Тесный полумрак коридоров, влажный блеск змеиных барельефов. Поворот, ещё поворот, лестница. Пересекла Холл — и бескрайнее небо.       Тяжёлые облака исторгали потоки воды, словно пытаясь стереть Хогвартс с лица земли. Молнии вспыхивали, алыми пятнами озаряя грозовое полотнище. Она стояла на пороге и вслушивалась в громыхание, что прокатывалось по долине.       А может, он прав? — неожиданно промелькнуло в сознании. Её рассудок давно помутился от зелья. Может, она уже сгорела, и всё происходящее — это секунда фантазий, растянутая на жизнь.       Быть может, её никогда и не было? Не существовало проклятия, вины, боли. И Снейпа никогда не было. Просто игра Хаоса в вечной перетасовке фигур. Сегодня одни, завтра — другие.       Она накинула капюшон, крепче запахнулась в плащ и шагнула наружу. Знакомые дороги вели её к конюшне и ответ пришёл сам по себе: ведь даже если это так. В этой секунде без конца и края у неё есть найтмар.       А кому нужен ты, Снейп?

· —◦ ◊ ◦— ·

      Когда за ней захлопнулась дверь, Снейп сидел всё там же. В промозглой сырости кабинета под блёклым светом волшебных светильников.       За окном собиралась гроза. Внутри — штиль после бури.       Оставшись в уединении, он поправил позу, сместившись левее. Опёрся на подлокотник и приподнял книгу на уровень глаз, без энтузиазма пробегая взглядом по строкам.       «Взаимосвязи волшебной крови». Многообещающее название, на деле — пустые теории с претенциозным названием.       Плавно вздымалась грудь, вентилируя воздух. Привычно бесстрастно работало сердце. И кровь не бежала, разливаясь жаром по телу, а лениво струилась сетью стылых артерий.       В плечах и шее тянуло. Впрочем, ничего необычного. Только онемевшие пальцы выдавали отсутствие нормы.

«…Доселе не известны причины пробуждения магического гена. Изученные образцы крови вне зависимости от происхождения идентичны…»

      Воспоминание о матери дребезжало с назойливостью мухи на паутине. Монотонно гудело, задетое случайным вмешательством.       Зафиксировав пальцем страницу, он погрузился в структуры памяти: повредилась рассудком. Пропала. Искал. Потом разуверился. Оплатил погребение, как полагается.       Последовательность не пострадала. Пока не угроза — лишь временное явление. Если, конечно, Стоун соизволит не лезть со своими признаниями.       Следом за именем вспомнился взгляд, беспокойно скачущий по лицу. Торопливость речи, с которой она стремилась донести информацию. Будто бы даже искренне. Словно её это правда заботило.       Он тут же одёрнул себя. Подвинулся в кресле, как если бы удобная поза вдруг принесла дискомфорт. Какая… благородная опрометчивость. Полагать, что он чего-то не знает. О собственной матери? Просто смешно.       А вот «Лимб»… Возможно, она имела в виду лимбические отделы мозга, что связаны с подсознанием? Либо действительно границу между жизнью и смертью, как она заявила?       Он раздражённо хмыкнул, коротко выпустив носом воздух — оба варианта крайно сомнительны. Смешать архаичные байки с реальной наукой — типично для Стоун. Столь же самонадеянно, сколь и необоснованно.

«…Это даёт основание полагать присутствие магической цепочки в каждом индивидууме, вне зависимости от происхождения материала…»

      И зачем она заявилась? Ах, конечно. Сыворотка. И его должно это волновать потому что…? Верно — не должно. Есть действие и последствие. Пусть смирится и разгребает. Сама.       Он вернулся к чтению, но строки соскакивали, как бобы из-под лезвия. Текст размывался, превращаясь в сплошной поток однообразия.       Далёким предупреждением раздались громовые раскаты. Там, за пределами. Но в его кабинете всё так же мерно стекал дистиллят в колбах напротив.       Он коротко выдохнул — ладно. Короткий анализ. Не более.              Итак, Serum. Пальцы скользили по подлокотнику, виток за витком наследуя мысль. Призван предупредить магические всплески на фоне эмоциональных переживаний. Широко применялся при расстройствах психологического спектра, но не лечил — блокировал симптомы, усугубляя болезнь. Вызывал привыкание.       Организм волшебника выдерживал до семи капель и даже мельчайший просчёт вызывал помешательство. Она глотала его вёдрами — шестьдесят капель, не меньше. И для чего? Чтобы лорду-опекуну слаще спалось?       Он не заметил, в какой момент пальцы сжались на подлокотнике и хрустнул ветхий корешок от силы давления.

«…Доселе не известны причины пробуждения… Это даёт основание полагать…»

      — Чёрт бы тебя побрал, Стоун! — процедил он, захлопывая книгу. Читать одно и то же по кругу не входило в планы на вечер.       Он откинул книгу, едва зацепив стопку журналов. В любом случае — заурядное чтиво. Будто волшебники жили тысячелетиями и не нашлось ни одного идиота, решившего смешать кровь. Хотя нет, один всё же нашёлся.       Он потёр переносицу. С нажимом провёл пальцами по надбровным дугам, прикрыв ладонью глаза. И тогда носа коснулся её аромат.       Не вульгарность духов — живая чувственность масла. Цветочное золото разлилось по ладони, сплетаясь с отголосками фруктов. Ночь дышала через него. Пьянила сознание острой пряностью специй.       Внезапно вспыхнули образы: его рука в её волосах. Прерывистая честность дыхания. Упоение близости, что обнажали мягкие губы. И неистовое чувство взаимности, прожигающее насквозь.       Как по приказу среагировало тело. Напряжение скомкано сжалось, отзываясь призывной тяжестью снизу. Разлилось теплом. Поднялось по животу, растекаясь к груди.       Он тряхнул головой, со злостью сдавливая подлокотники. Дёрнулся в кресле, пытаясь бёдрами сбросить животную слабость. Но позорное тепло продолжало пульсировать в такт сердечному ритму.       Её вкус отпечатался на языке, ядом разливаясь по горлу. Напоминая…       Собственно, что? Элементарные правила гигиены?       Вспыхнуло небо, красными отблесками подсвечивая породу за его спиной. Прогремел гром, сотрясая оконную раму. Жалобно дрогнуло стекло и мерная жизнь кабинета нарушилась.       Он порывисто поднялся. Сложил ладони за спиной, широким шагом меряя комнату.       — Великий окклюмент, — презрительно процедил он. Прятать воспоминания годами, чтобы одна её фраза вскрыла его, будто моллюска.       А она? На каком по счёту оскорблении она решила, что прелюдия окончена?       Он истаптывал камень, похрустывая песком под ногами. Если бы он писал рекомендательное письмо, оно выглядело бы так:       Сумасбродна. До абсурдного импульсивна. Логика? Осмотрительность? Конечно — зачем ей? Только ненормальная полезет к мантикоре с поцелуями.       Её тихое «останусь»… Вновь зазвенело в ушах, оглушая смыслом.       Он замер на месте. Медленно повёл головой, будто движение давалось ему через силу. Надавил пальцами на грудь, как если бы разминал застарелую рану.       В следующий миг пальцы подцепили пуговицы на горловине, методично расстёгивая одну за другой. Он скинул мантию, кинув её поперёк стола, будто это могло перечеркнуть этот день.       Снимая рубашку, он направился в душ. Ледяная вода хлынула, морозными иглами ударяясь о тело. Остудила мысли, оставив лишь тишину и холод на коже. Только когда он перекрыл напор, легче не стало.       Уязвимость.       Стоя на каменном полу непрогретой ванной, он наспех вытер мокрые волосы. Чувства ворочались внутри, распирая рёбра. То, что он запечатывал долгие годы, утекало сквозь бреши контроля.       Ему казалось, он приучил себя к боли. Сросся с ней до той степени, что не мог различить, где заканчивался долг и начинался он.       А был ли он?       Он считал, что шпион и профессор давно раздавили личность посередине. Перемололи и растоптали, не оставив ничего, кроме грязи под ногами.       Это не имело значения. Путь определён. Выбор сделан. Его ошибки привели туда, где он есть. И этому не могло быть оправданий.       Но она… После всего сказанного. После отказа, что едва не стоил ей жизни. Неужели он может быть интересен? Как человек. Как… мужчина.       Безумие. А что дальше? «Давай сгорим вместе» — и Реддл в роли шафера?       Он покинул ванну. Лёг на кровать, не одеваясь. Неуютная влага облепила нервы.       Под потолком светилось звёздное небо. Крошечные точки мерцали в своём ритме. Напоминали о том, насколько огромна вселенная и сколь мизерны люди средь этого абсолюта.       Он уже жил надеждой. Однажды. Когда позволил сердцу биться чаще. Когда замирал и робел от взгляда зелёных глаз. Слепец, что боготворил её, словно зрение. Как последний червь приползал к портрету Полной дамы в попытке вымолить прощение.       Хватит. Одного раза вполне достаточно, чтобы усвоить — в конечном итоге выберут не его. Вечно на вторых ролях. Немая тень чужого счастья.       Но сегодня… вновь… Ощутить себя живым. Дышать не по инерции, а из желания. Вдыхать её, как свободу… Когда она цеплялась за него — он мог поверить. Хотел поверить.       Надышался? Теперь задыхайся.       Наверняка сейчас она гордится собой, оставляя у его имени пометку «забавно». Ну что же… Пусть веселится, если ей так угодно. Больше такой возможности не предоставится.       Ещё долго Снейп лежал без движения. Кожа покрывалась ознобом, а он всматривался в равнодушные звёзды. Ему было над чем подумать.

· —◦ ◊ ◦— ·

      Эвелин проснулась от собственного вздоха. Слишком холодно. Она приподнялась на локтях, натягивая одеяло повыше. Наверняка на улице похолодало, а из-за дождей в подземельях повысилась влажность.       Тихо догорал камин, оставленный с вечера. По углам пролегли глубокие тени. Казалось, темнота только и ждала, когда потухнет последний уголёк, чтобы наброситься и проглотить комнату целиком. Поёжившись, Эвелин нащупала волшебную палочку:       — Illuminare! — заклятие получилось хриплым, будто язык прилип к нёбу, отказываясь шевелиться.       Зажёгся ближайший светильник, и стены окрасились в цвета болотной тины. Бледный свет распугал тени у кровати, но казался искажённым, словно проходил сквозь застойную воду.       Упёршись рукой в подушку, Эвелин ощутила морозную корку. Иней? Провела рукой — нет, просто влага. Всё тело было покрыто липким потом, а волосы за ночь спутались в беспорядочную кучу водорослей.       Холод не отступал, а забирался под одеяло, как опостылевший любовник.       Она поджала ноги, и холодные пятки коснулись ягодиц. Скривившись от резкости ощущений, спрятала руки под одеяло, разминая обледенелые стопы. Огонь в крови разгорелся сильнее, и вскоре тело наполнилось приятным теплом.       До побудных чар оставалось не менее часа, но сама мысль о сне вызывала тревогу.       Подобные ощущения не были новыми, просто… давно забытыми. С тех пор, как в её жизни появился найтмар, она не просыпалась ночами и не мёрзла. По крайней мере, не под пуховым одеялом.       Скорее всего, сказывались последствия недосыпа. Всю грозу она провела рядом с Маром. Он достаточно окреп, чтобы пинать её мордой, подталкивая наружу — и Эвелин не смогла отказать себе в удовольствии выехать в ливень.       Дренажная почва Запретного леса не скользила под копытами, и можно было вдоволь петлять меж валунов и сосен. А после — сидеть, прижавшись к горячему боку, убаюканная глубоким дыханием.       Тянуло уснуть прямо там, как во времена, когда Мар был ещё жеребёнком. Как игнис, она могла позволить себе сон на подстилке из золы и пепла, как ассистентка — никогда. Поэтому поцеловала коня в мокрый нос и побрела в замок.       Вернувшись, долго лежала, наблюдая за оранжевыми отблесками огня на стенах. Но стоило закрыть глаза, как холодок пробегал по спине, и она тут же просыпалась.       От размышлений отвлекло едва уловимое шуршание. Один за другим поворачивались угли, исчезая в дымоходе. На их место с приглушённым стуком опустились поленья.       — Спасибо! — произнесла Эвелин вдогонку исчезнувшим углям.       В каминном проёме показалась голова домового, торчащая вверх тормашками. Он кивнул, шевельнув остроконечными ушами, и исчез.       Растерев лицо ладонями, Эвелин откинула одеяло. Безусловно, эта ночь была странной. Но она прошла, а день требовал собранности.       Душ смыл тревогу, а привычная практика очистила мысли. До начала завтрака оставалось не менее получаса, и она села посреди комнаты, сосредоточившись на печати. Как и вчера, проекция сбоила — символы упорно отказывались вступать в резонанс.       Вместо этого возникали вопросы. Почему в подземельях? Она не ставила под сомнение, что Реддл учился на Слизерине, но для сокрытия такого масштаба нужно было время и отсутствие зрителей.       Зимние каникулы? Допустим. Ученики ушли в Хогсмид, а он тем временем спрятал крестраж. Тогда каким образом он поместил его под камень? Если бы там были пустоты — их давно бы обнаружили. Разве что они сокрыты печатью.       Сами символы игнис также вызывали много вопросов. Нужно было как минимум их видеть, но Лорд никогда не устраивал огненные парады. Вероятность, что он тоже был проклят, не исключалась, хотя и казалась мизерной.       Хорошо, а логика поступка? Надёжнее было бы поместить часть души в какой-нибудь булыжник и выбросить посреди Бермудского треугольника. Но в замке... У всех под ногами… Поглумиться хотел, что ли?       На эти вопросы ей мог бы ответить разве что сам Валандеморт, однако знакомиться желания не было. Безусловно, он являлся выдающимся магом, но её цель оставалась неизменной — понять причину проклятья, найти истоки.       А крестраж… Пусть разбираются те, кому до этого дело.       Оставив попытки воссоздать проекцию, она оделась. Всё по стандарту — зауженные брюки, светлая блуза, сапоги на низком каблуке. Поверх на плечи легла бордовая мантия. Облегающий силуэт сковывал движение в плечах и требовал срочного вмешательства модистки. Всё, что давило, жало, теснило — отправлялось либо к швее, либо на мусор.       Чёрный костюм продолжал висеть невредимым. Вернувшись ночью с прогулки, она здраво рассудила — качественная ткань, уникальность пошива, именитая фирма… Сжечь такое творение было бы просто кощунством.       Она подошла к напольному зеркалу. Подвела ресницы, наметила контур бровей. Это единственное, что она выделяла, и то не из желания подчеркнуть — для уверенности.       Прикладывая серьги одну за другой, никак не могла определиться: гранатовые подвески выглядели изящно, но жемчужные пусэты открывали шею… Выбрав в итоге стандартный защитный гарнитур из обсидиана, собиралась отойти, но задержалась.       Поправила подобранные волосы. Коснулась лица, проводя пальцем вдоль края скулы. С лёгким нажимом очертила линию подбородка. Взгляд следовал за движением, тонко улавливая вид в отражении. Будто хотела рассмотреть что-то в себе. А может, просто почувствовать.       Настолько ли гладкая кожа, как кажется? Что ощущается на кончиках пальцев, когда проводишь ими по горлу? Подошла ближе, наблюдая, как скользит рука: цепляет выступающие ключицы, осторожно затрагивает впадину между ними.       Будто это не она, а Снейп изучал линии на её теле. Его длинные пальцы с лёгким изяществом опускались ниже. Она коротко вдохнула — и на выдохе тепло коснулось зеркальной глади, оставляя крошечное пятно конденсата.       На этом откровении она выпрямилась. Сместила руку, застёгивая последние пуговицы на блузке. Заправила палочку за пояс и, не оглядываясь, вышла за дверь.       Сегодня наступила её очередь дежурить во время завтрака. Пару ей должен был составить Гораций, но отчего-то она сильно сомневалась, что тот появится. Только не после вопросов о Serum и празднично-красной подсветки в её исполнении. Может, бедняга и пить даже бросил.       Кто? Слизнорт? — мысленно возразила она. — Да он скорее залезет на гиппогрифа без поклона, чем откажется от крепкого горячительного. «Исключительно по праздникам», конечно.       Большой зал пустовал. Ровно горели свечи и факелы, но основной свет проникал сквозь высокие стрельчатые окна. Рассветный туман оседал на стёклах мелкими каплями, а потолочные арки тонули в мутной серости ноябрьского неба.       Чем ближе подступала зима, тем больше грустила осень — по морям высокой травы, пенью стрекоз и по тёмной шелковице меж блестящей листвы.       Эвелин села за преподавательский стол. Подпёрла подбородок, постукивая пальцами по столешнице. Внутри поселилась тревожность ожидания. Трудно было понять, чего именно она ждала, только время словно замедлилось, сливаясь с пеленой за окнами.       Пустующий зал давил каменными арками рёбер, и мысли стремились к привычному.       Проекция нестабильна. Рано было судить, но и игнорировать факт не получалось. Чтобы не терять время, можно было попробовать воссоздать записи. Она ведь уже собирала информацию, сравнивала письменности.       Она непроизвольно коснулась рубца на ладони. Быть может, магия крови — это единственное, что сдерживало проклятие. Только сколько это будет работать? Неделю? Месяц?       — Нехорошо… — тихое замечание утонуло в белесом тумане.       Аппетит отсутствовал. Стоило только подумать о еде, как тут же сжимался желудок. А вот чай… особенно с чабрецом и мёдом…       Произнесённое вслух спустя пару минут воплотилось. Перед ней стояла парящая чашка и вазочка разноцветных конфет.       Точно такие она привозила домой на каникулы. Изумрудные — лесной орех, алые — с ликёрной начинкой, но настоящее волшебство крылось в золотых. Целые дебаты разгорались за право обладать кофейной конфетой, и, конечно, она их выигрывала.       Она подцепила одну — и под золотом упаковки показался шоколадный шарик, щедро посыпанный какао-порошком. Случайно вспомнилось, как Снейп смотрел на десерты из шоколада. Не просто жадно, а будто бы практикуя какую-то изощрённую пытку над самим собой.       Интересно, если его угостить — он сразу отправит в далёкое путешествие или задумается над формулировкой попроще?       Она усмехнулась, невесомо поглаживая горячую чашку. Представила, как будет стоять с этой конфетой в руке и доказывать, что это не манипуляция, не попытка втереться в доверие, а просто жест — человеческий, не более.       Густая начинка легла на язык, и она зажмурилась от кофейной горечи с нежным сливочным привкусом. На пальцах остался подтаявший шоколад. Не успев подумать, Эвелин облизала его — то ли как ребёнок, забывший о приличиях, то ли как женщина, что позволила себе чуточку больше.       Постепенно кружка пустела. Редел туман за окнами, и стайками сонных грачей зал заполняли студенты. Они елозили вилками, разламывая поджаренные сосиски. Выбирали желток из яиц в подставках. Хрустели тостами, сёрбали какао и болтали без умолку.       Эвелин прохаживалась вдоль стен за столами факультетов. В её обязанности входило следить, чтобы студенты не передрались за куриные ножки или не устроили дуэль горошком. Пока что эксцессов не намечалось.       «Любимчик» Снейпа оживлённо спорил с друзьями. Гермиона хмурилась, а Уизли обильно поливал вафли сиропом. Имя Малфоя доносилось всё чаще, но, похоже, волновало это одного только Поттера.       Эвелин нашла взглядом светлую макушку Драко. Уже не впервые он выглядел глубоко задумчивым, что выдавала его неподвижность. Хотя чему удивляться? Не секрет, что его отец в Азкабане. Снова.       Торнсби лениво помешивал мюсли, будто ждал, пока те растворятся в соке. Никогда ещё она не видела пуффендуйца, что предпочёл бы чтение вместо еды. И ладно бы гербологию или уход за магическими существами, но ЗОТИ… Порядки в Хогвартсе явно изменились со времён её учёбы.       С другого конца зала ей махнула Энни, чем заслужила косые взгляды девочек постарше. Той самой троицы из фанклуба профессора. Все темноволосые, как на подбор, манерные.       Посередине, очевидно, Мередит — идейный лидер и вдохновитель движения. Резкая и надменная. Левее — Карэн — девочка азиатской наружности, напоминавшая неподвижную статуэтку. Слизеринка справа — Рози — усердно кивала, встряхивая кучерявой гривой, как игривый пудель.       Внезапно все трое отвлеклись от кофе и дружно посмотрели на двери. Сердце пропустило удар. Нелогично? Безусловно. Только взгляд уже выискивал знакомый силуэт.       В зал вошла группа преподавателей. Флитвик отвесил ей короткий поклон, Минерва сдержанно кивнула, а Памона Стебель радушно улыбнулась. Снейпа среди них не было.       Эвелин отвечала на приветствия, а в груди кружилась странная смесь облегчения и разочарования. Конечно, он никогда не присутствовал на общих трапезах, но её это не заботило. Так ведь?       За попыткой понять сумбурность своих реакций она не заметила, когда в зале показалась Трелони. Стоя у стола Когтеврана, женщина самозабвенно жестикулировала, то и дело указывая на потолок, словно на звёздную карту.       Эвелин плавно отшагнула, желая раствориться в утренней серости. Ей хорошо запомнилось бормотание прорицательницы. Не смыслом, а припадочным закатыванием глаз вкупе с замогильным подвыванием.       Стоило об этом подумать, как Трелони уже смотрела прямо на неё. Казалось, даже не моргая.       Холодок пробежал по коже, и Эвелин отвернулась. Неспеша двинулась вдоль стены, стремясь оказаться как можно дальше от пронизывающего внимания. Краем глаза она видела, как застыла Сивилла. Слышала, как позвякивают ряды ожерельев от её нервных касаний. А в следующий миг — с грацией мотылька в балахоне женщина двинулась к ней.       Это напоминало странное па-де-де. Сначала неспешное движение по кругу переросло в уверенный шаг. Эвелин лавировала между столами, делая вид, что заинтересована сервировкой столов. Трелони не отставала, подгоняя тревожным перезвоном.       Конечно, можно было просто выслушать её, и это могло быть наиболее верным решением. Но Эвелин действовала на инстинктах по принципу «сторонись непонятного».       Как раз когда она миновала знаменитую троицу, к их компании двинулся Невилл. С кружкой чая, блюдцем с пирожным — и твёрдым намерением умоститься рядом.       Его вежливое: — О чём разговор? — вызвало бурную реакцию Поттера. Он резко развернулся, попутно занося руку, чтобы пригладить волосы. Невилл стоял слишком близко, чтобы успеть среагировать.       Кружка дёрнулась. Чай расплескался прямо Эвелин под ноги, а кремовый десерт жирным слоем украсил подол её мантии.       Компания затихла. Эвелин резко остановилась, оценивая масштаб катастрофы. А ведь можно было сличать символы игнис…       — Ой, простите, профессор, — опомнился Невилл и поставил посуду на стол. — У меня так бывает — вечно падает, рассыпается… Но тарелки-то целы. Можно сказать, прогресс.       — Да и я тоже тут размахался. Случайно вышло, — подхватил Гарри, настороженно ожидая чего-то. Лекции о гриффиндорской нерасторопности?       Невилл встал напротив Эвелин с охапкой салфеток:       — Ну, в общем…       Она посмотрела на него с толикой удивления и скупо произнесла:       — Не вздумайте унижаться из-за такой ерунды. Tergeo!       Слабо засветилась волшебная палочка, и вместе с круговыми движениями следы крема растворились, как и пропали мелкие брызги на сапогах.       — Чего-то пирожного захотелось, — пробормотал Рон, наблюдая за представлением.       — Рональд… заткнись, — учтиво посоветовала Гермиона.       — Я свободный волшебник магической Британии. А в нём, если ты не заметила, очень много начинки…       Эвелин больше не слушала. Взгляд скользил по залу с одним вопросом: Где? Профессорский стол — нет, двери в зал — тоже нет. Между столами также не мелькали разноцветные шали. Ушла?       Ученики, как и прежде, вкушали простые радости, что предлагал им Хогвартс. Учителя мирно беседовали за профессорским столом.       Она уже готова была отвернуться, когда чьи-то пальцы легли ей на плечо — невесомо, даже заботливо. Волосы на руках встали дыбом, и холод скрутил живот. Шум голосов размылся до неясного эха, оставив её один на один с касанием.       Тук-тук-тук-тук. — громогласно отдавало в висках.       Медленно, с неторопливой гордостью, Эвелин обернулась и едва подавила порыв отшатнуться — словно соткавшись из утреннего тумана, позади неё стояла Трелони.       — О, моя дорогая, вас что-то тревожит? Вокруг вас какая-то зловещая аура… — женщина выдавила улыбку, что на фоне сказанного вызывало обратный эффект.       Зловещее здесь только одно, и это точно не аура — пронеслось в голове. Она скрестила ладони перед собой, запирая тревогу, и вежливо поинтересовалась:       — Вы, наверное, дежурите вместо Горация?       — О да! Да, да. Он предложил поменяться. И как удачно, ведь я как раз хотела с вами поговорить.       Сивилла поправила очки и наклонилась чуть ближе, пристально всматриваясь Эвелин в лицо. Толстые линзы увеличивали её глаза до невероятных размеров — абсолютно жуткое чувство, будто тебя рассматривало крупное насекомое.       Эвелин сглотнула, и следующие слова прозвучали особенно сдавленно:       — По поводу?       — Хотела извиниться. Мой дар, знаете ли, непредсказуем, — мечтательно протянула Сивилла. — Не хотела пугать вас на празднике.       — Благодарю, не стоило беспокоиться. Не припомню, чтобы меня что-либо смутило, — ложь слетела с языка непринуждённо.       — Да? Ну что ж, — как-то озадаченно произнесла Сивилла. — Тогда вы, наверное, не откажетесь посетить мой маленький, скромный праздник? Ведь знаете, даже такие, как я, не бессмертны…       Она продолжала рассказывать, что из года в год устраивает мероприятие в честь своего дня рождения, ничего из ряда вон, просто встреча душ посреди бурного потока жизни… А сознание Эвелин постепенно прояснялось.       Как глупо. Она бегала по залу, избегая собственной тени. Волна облегчения прокатилась по телу, и она глубоко вдохнула, заметив, что почти не дышала. Но стоило представить себя за поеданием торта, вдали от изучения символов, как внутри всё протестовало.       — Простите, я буду очень занята.       — Я знала, что вы так скажете, — ответила та, жеманно поправляя платок на седых, взлохмаченных волосах. Так и зависнув с поднятыми руками, она внимательно посмотрела на Эвелин. — Но любопытства ради, а когда конкретно вы не сможете?       Как никогда прежде она понимала Снейпа. Хотелось бросить резкое «не в этой жизни» и многозначительно удалиться. Но у неё не было эффектно развевающейся мантии и в целом… Что-то в её взгляде было таким жалобным, даже просящим. Словно в эту минуту решалась судьба человека.       Эвелин невольно задумалась — приходит ли к ей кто-либо или сторонятся непонятного, как и она минуту назад? Трелони была экстравагантной, но за этим просматривалась мягкость, тонкая натура непонятого художника.       Но хуже всего было то, что если присмотреться — в отражении круглых стёкол она видела себя.       Откуда-то сверху раздался пронзительный вскрик. Женщины отвлеклись, одновременно всматриваясь в пасмурное небо. Сначала далёкий силуэт стремительно приближался, а спустя миг из-за арок под потолком вынырнул сокол.       — А вот и вестник пожаловал, — изрекла Трелони, поправляя очки. — Паж мечей, значит… Ситуация прояснится. На радость? Нет, вряд ли, мечи редко бывают приятными.       Отслеживая стремительный полёт, Эвелин не сомневалась: серый, с белой грудкой сапсан мог принадлежать только одному человеку — лорду Стоуну.       Сокол описал круг, едва не зацепив чашки на столе преподавателей и под восторженными взглядами учеников вцепился Эвелин в протянутую руку. Острые коготки проткнули ткань мантии, иголками царапая кожу.       — Ну, привет, — едва заметно поморщившись, поздоровалась она.       Издав грубый, скрипучий звук, птица хищно блеснула глазами и вытянула лапу со скрученным кусочком пергамента. Передав послание, сапсан не ждал угощения, как это бы сделала любая сова. Захлопал крыльями, и гордо скрылся из виду.       Эвелин крутила в руках миниатюрный свиток, перевязанный синей лентой. Послания от Демиара были явлением исключительным и не менее тревожным. В последнем подобном письме он сообщал о смерти жены. Без даты похорон или сентиментальных отступлений. Конечно, она приехала, но всё же…       — Идите, девочка, — раздался рядом голос Трелони. — Думаю, я смогу здесь сама.       Предложение неожиданное и очень уместное. Что бы ни сообщал её опекун, читать это при всех не хотелось. Она благодарно кивнула, улыбнувшись. И уже на выходе ей прозвучало вдогонку:       — Про праздник напомню заранее!       Эвелин вышла в вестибюль. Прошлась возле лестницы, осматриваясь. Доспехи, картины, гербы факультетов… Ни одного укромного места. В Холле — Филч со своей кошкой — окинул её придирчивым взглядом, недовольно скривившись.       Будто ты мне сильно приятен…       Вернувшись, она остановилась у подножия лестницы, ближе к стене. Укрытие сомнительное, но и спускаться в подземелья желания не было. Применила заклинание отвода глаз. С сухим шелестом развернулась бумага в руках.

«Янус Тики у Пожирателей. Ты знаешь, что делать».

      Она перечитала записку. Трижды. Так себе Паж мечей… Хотя приятного мало.       Единственное, что прояснилось — это то, что смеркуты не причастны к пропаже целителя. Да, он знал о видениях, но не их причину. Можно было не беспокоиться, что по игнис узнают.       Откуда у Стоуна эта информация? Тоже понятно. Как представитель древнего рода, он был хорошо знаком с чистокровной аристократией. В мире, где родословная ценится чуть ли не выше золота, достаточно легко получить услугу за услугу.       Тем не менее, у неё не возникало сомнений, что Демиар остался верен себе. Он никогда не разделял идеи порабощения магглов, да и с чего бы? Леди Стоун ведь не была волшебницей.       «Ты знаешь, что делать». Она скомкала записку и сжала её в кулаке. Держала до тех пор, пока не остался лишь пепел и слабый дымок, что взвился, теряясь меж факелов.       Да, она знала. И уже сделала всё от неё зависящее. Без каких-либо назидательных указаний. Почему бы не написать «береги себя»? Смысл тот же, посыл разный.       Всплыли все наставления про манеры, демонстрацию эмоций на людях, и она расслабила пальцы. Пепел осыпался на пол, смешавшись с тенью под ногами. Эвелин очистила почерневшие пальцы и сняла маскировочные чары.       Лорд Стоун принял её в своём доме, обучил, назначил преемницей — этого больше, чем просто достаточно.       Под гулкий скрежет движущихся лестниц она поднималась ступенями, направляясь в аудиторию. На коже больше не было сажи. Ладонь аккуратно скользила по широким мраморным перилам, но, казалось, дым следовал за ней по пятам.       Она уже миновала пролёт, когда её окликнули откуда-то сверху.       — Мисс… Профессор Стоун! Подождите, пожалуйста.       Эвелин подняла голову и заметила светлые кудряшки Энни Миллер, мелькнувшие этажом выше. Девочка не упустила случая показать, будто между ними особая близость, чем напомнила милую, но юркую ласку. Однако детские хитрости были ещё так далеки от интриг, что вызывали в ней добрую снисходительность.       — Внимательно слушаю, — спокойно улыбнулась Эвелин, когда девочка оказалась рядом.       — Я… хотела попросить вас. За Мередит, — от неловкости Энни начала переминать галстук пальцами. — Не говорите, пожалуйста, что вы от меня за куклу узнали. Они ведь…       — Вас обижают?       От резкого тона девочка растерялась. Взглянула на Эвелин, но, встретив пристальное внимание, уставилась куда-то ей за спину.       — Да-а нет. Подтрунивают, конечно — то форму перекрасят, то учебник заколдуют, чтоб бегал следом. Да и заслужено, я там напортачила немного… Слизерин потерял пару баллов.       Баловство, — подытожила Эвелин. — Мне приходилось скрываться в Запретном лесу.       — А другие? На факультете обижают младших?       Требовательность тона не оставляла пространства для промедлений, и девочка выпалила как на духу:       — О нет, что вы. После того, как профессор Снейп разобрался, подобного больше не происходило.       Северус? Имя тёплой искрой проскользнуло в хмурое утро, заставив уголки губ дрогнуть в улыбке. Жар коснулся лица — и она тут же спрятала взгляд, поправляя кольцо.       Мог ли он сделать это по доброте душевной? Она не обманывалась на его счёт — у него всегда были мотивы. Но сам поступок открывал новые грани его личности и вызывал любопытство.       — Поделитесь?       — А вы не знаете? — с предвкушением спросила Энни и продолжила, гордясь своей осведомлённостью. — Ах, это старая история. Я тогда пару месяцев как поступила. Старшие ребята… ммм… невзлюбили одного пуффендуйца. А там, в общем, по классике — умывание в унитазе, трусы на голову, жабий зов, чтоб раздувался при разговоре…       — Подождите, вы сказали, студент был из Пуффендуя? Не слизеринец?       — Угу. Высокий такой, раньше стеснялся из-за роста. Ммм… Торнсби, точно.       Это объясняло повышенный интерес парня к ЗОТИ. Скорее всего, в прошлые года он также усиленно изучал зельеварение.       — Говорят, старшие подвесили его на дереве и спорили, какая часть барсука ему больше подходит, — продолжила Миллер. — Потом парни две недели торчали у Филча после уроков. Может, полы мыли, а может, чего хуже… — она подозвала Эвелин наклониться и заговорила вполголоса. — Вы знали, что у него в кабинете целый арсенал? Кандалы, плети. Зачем ему вообще?       — Может, он ценитель истории, м? — сдерживая неуместный смешок, предположила Эвелин. Ей на ум пришёл не совсем традиционный способ использовать подобную коллекцию, но Филч… Ужас. И смешно, и противно.       — В общем, никто не знает, что за наказание им досталось. Они так и выпустились, никому не сказав, — пожала плечами Миллер. — Так… мы договорились? Насчёт «не рассказывать»?       Эвелин окинула её взглядом: А ведь маленький информатор был бы весьма кстати. Каждая встреча приносила занимательные открытия.       — Хорошо, я забуду о сказанном вами, а вы иногда забегайте на чай. Идёт?       Девочка внимательно изучала её, выискивая подтекст. Видимо, недоверие — одна из базовых черт слизеринца любого возраста.       — На чай?       — Могу прикупить пряники, если перестанете хмуриться.       Общение с преподавателем — риск. Это могло либо поднять авторитет среди сверстников, либо, наоборот, её изолировать. Очевидно, Энни это понимала, потому как нахмурилась, задумавшись.       — Если хотите, это останется между нами. Не нужно будет делиться, — мягко добавила Эвелин.       Видимо, аргументы всё же перевесили сомнения. Энни посветлела и энергично закивала:       — Я бы с радостью.       Когда девочка убежала на занятия, Эвелин смотрела ей вслед с теплотой во взгляде. Она больше не ощущала горечь послания — лишь свежую сладость яблока, оставленную духами Энни.       Рядом спускались малыши, весело обсуждая визг мандрагоры. Джентльмен в высокой портретной раме отвесил ей галантный поклон, приподняв цилиндр. Она подняла голову — и словно впервые увидела красоту парящих лестниц. Массивные каменные пролёты с угрожающим скрежетом отталкивались от платформ, а затем неторопливо плыли по воздуху, словно киты в водной глади.       Эвелин помнила, как горят лёгкие от заклинания извлечения воздуха. Как нестерпимо зудят нарывы от чар, спрятанных под одеждой. И каждого слизеринца, что брезгливо отводил взгляд, — она помнила тоже.       Детей защищают — мысль закружилась лёгким пёрышком, устилая душу бархатным полотном. Может, не явно, может, какими-то своими методами, но всё же.       Случайное касание напомнило о конфете в кармане. Теперь казалось, будто это не просто сладость, а одно из сокровищ гоблинской работы. Она прикусила губу, явственно вспомнив солоноватый вкус его поцелуя. Сердце сжалось, а после забилось быстрее.       Не здесь, не сейчас, — мысленно проговаривала она, прекрасно помня отстранённость, с которой он уселся за книгу. — Это глупость. Не стоит. Отгоняла воспоминание, как вороньё от ранних побегов. Но как ни пыталась — волнительный трепет уже поселился в теле, а до аудитории оставались считанные минуты.

· —◦ ◊ ◦— ·

      Снейп рассекал подземные коридоры с чёткостью пера, рассекающего ветхий пергамент. Каждый поворот отдавал резким скрипом ботинок по каменным плитам.       Потеряв ночь на рассуждения, он наконец смог упорядочить мысли и собрать себя во что-то более-менее функциональное. Но усталость доконала бы его раньше, чем это сделала Стоун своими порывами.       Кофе оказался бессилен. Крепкий напиток, призванный взбодрить и скрасить хмурое утро, на этот раз лишь обогатил его изжогой.       Каких-то десять лет назад даже трое суток без отдыха казались мелочью. Теперь же сон стал потребностью, столь же реальной, как кофейная горечь во рту. Но смириться и просто уснуть? Будто в его жизни существовало это самое «просто». Если повезёт — пришибёт случайной авадой, и тогда он наконец отоспится.       Четвёртой кружке и, как следствие, неминуемой тахикардии он предпочёл бодрящее зелье. Изначально формула имела ряд несовершенств: подрагивание конечностей, ускоренный рост волос, чувствительность слуха. Переработав состав, ему удалось нейтрализовать все, кроме последнего.       Казалось, будто крысиные коготки скребутся внутри черепа, а от кулуарных разговоров о модных фасонах и распрекрасных глазах Малфоя-младшего порывало перебраться в Сибирь. Желательно незамедлительно.       Но сегодня необходима была предельная бдительность. Вчерашние события лишний раз подтвердили, что кровная связь влияла на него сильнее, чем можно было позволить. Он был уверен — до Хэллоуина Стоун его не волновала.       Конечно, многие сочли бы её физически привлекательной. Была ли она глупа? Ни в коей мере. С профессиональной точки зрения спорить с ней было даже занятно.       Её… хм… неординарное поведение также объяснялось магией крови. Женщины предпочитали красивые жесты, витиеватые речи и мужчин, которыми можно было похвастать. Он, в свою очередь, терпеть не мог лицемерия.       Решение? Держать дистанцию. Никакой слабости. Никаких ошибок.       За размышлениями он вышел к лестнице, и его накрыла какофония звуков — гремела посуда в Большом зале, шелестели мантии снующих туда-сюда студентов, Филч, как обычно, жаловался кошке по поводу и без.       Где-то на лестнице промелькнуло его имя. Не то чтобы его волновало, что о нём говорят — как правило, ничего приятного. Однако второй голос заставил сердце замереть, настороженно прислушиваясь.       — Поделитесь? — спросила Стоун.       Сквозь прорези перил он увидел серебряные узоры, что плелись вдоль позвоночника на бордовой мягкости её мантии. Следовало пройти мимо, проигнорировав присутствие, но… ведь говорили о нём.       Сугубо практичное любопытство заставило отступить на пару ступеней, скрываясь в тени.       — А вы не знаете? Ах… Это старая история… — затараторила, видимо, Миллер, будто рассказывала что-то чрезвычайно занятное. Вдохновение в её голосе раздражало.       Он отлично знал, о чём речь: слизеринцы издевались над мальчиком. Чтобы не оставить доказательств, они действовали осмотрительно — не применяли устойчивые заклятия, не причиняли видимого ущерба. Но однажды им всё же не повезло встретиться с ним.       — …Студент был из Пуффендуя? Не слизеринец? — уточнила Эвелин.       Что ты хочешь узнать, Стоун?       Убедиться, что он заботится о ком-то, кроме своих подопечных? Или обнаружить слабые места?       В любом случае, правда заключалась в том, что он не запомнил даже лица мальчишки, что болтался на дереве. Он действовал механически, когда смягчал падение и разрезал ветки, которыми тот был подвешен.       То, что пуффендуйца звали Торнсби, стало известно позже, когда тот зачастил с благодарственными речами. Снейп даже подумывал применить чары забвения для собственного спокойствия. Но, как ни странно, парень решил направить свой энтузиазм в учёбу. Получалось сомнительно, но он действительно старался.       — …Потом торчали у Филча после уроков… — не унималась Миллер.       Когда он поймал студентов с поличным, они думали, что декан проявит снисходительность, может, даже похвалит за находчивость. «Воспитание ущербных» — так они выразились. Только засранцы не учли тот факт, что и он когда-то висел вниз тормашками, выставив напоказ застиранное бельё.       Выбор был прост и неприятен: отчисление или отработка у Филча. Забавно, как быстро слетела спесь, и посыпались угрозы.       Их родители действительно могли осложнить ему жизнь. Не как преподавателю, конечно. Мог пойти слух, будто бы он защищал грязнокровок, но в тот момент ему было плевать — он наслаждался каждым мгновением, когда дрожали губы негодников от бессильной злобы.       Естественно, студенты выбрали Филча: убирали каморку от шерсти, проводили спа-процедуры, стирали его тряпьё… «Ручная работа — эт вам не палкой размахивать», — довольно ворчал тот позднее.       Униженные студенты не стали хвастать успехами на побегушках у сквиба, и Снейп хотел бы сказать, что просчитал это заранее, но нет — в кои-то веки ему просто повезло.       — Может, он ценитель истории, м? — предположила Стоун. Прозвучало уж больно задорно.       Что в фразе про кандалы могло её развеселить? Их использование?.. — он запнулся на собственной мысли. — Мерлина ради, Стоун! Подобные рассуждения для образованной леди…       С другой стороны, Аргус давно не требовал наказывать студентов средневековыми методами. Возможно, мадам Пинс компенсирует его нездоровую тягу доминировать.       — Так… мы договорились? Насчёт «не рассказывать»? — переключила тему Энни.       На этом моменте Снейп прищурился. Вчера девочка уже приходила к Эвелин с «личным вопросом». Что общего было у этих двоих?       — Хорошо, я забуду… а вы забегайте на чай.       Решила развернуть шпионскую сеть из мелких доносчиков, значит. Пусть попробует — слизеринцы чуют подвох за версту.       — На чай? — очевидно, Миллер была того же мнения, потому как звучала неуверенно.       — Могу прикупить пряники…       Не смей поддаваться её обаянию, Миллер! — мысленно болел Снейп. — Домовые тебе и не такое состряпают.       — …Это останется между нами. Не нужно будет делиться, — мягко подталкивала Стоун.       Как и следовало ожидать, Миллер сдалась. Радостно заявила «Я бы с удовольствием» и упорхнула.       Хоть и нехотя, но он всё же признал — жилка манипулятора присутствует. Она искусно владела знанием детских страхов и была чертовски убедительна. Её пряники и «никому не скажем» звучали соблазнительно даже для него.       Северус не заметил, в какой момент губы тронула улыбка. Просто стоял в темноте, опустив голову и тихо улыбаясь, будто не банально подслушивал, а вкушал пасторальную симфонию Бетховена.       Он мгновенно расслабил мышцы лица и осмотрелся, проверяя, нет ли кого поблизости. Это было необязательно — длинная часть мантии была зачарована, чтобы скрывать его в полумраке. Но даже если бы кто оказался поблизости — всё равно не осмелился комментировать.       Коротко выдохнув, он провёл рукой по волосам, собираясь. Его никто не звал и никто не ждал. А беспричинные улыбки объяснялись ничем иным, как магией крови.       Снейп выждал, пока её шаги затерялись среди общего шума, и направился к боковой лестнице. Здесь не показывали характер портреты, первокурсники не наступали на мантию, и никто не норовил оглушить его очередным «добрым утром».       Слух постепенно адаптировался. Сотни голосов слились в монотонное гудение, словно он продирался сквозь оживлённый улей. Но было в этом даже что-то полезное — хотя бы пять минут без мыслей о Стоун.       В аудиторию он привычно влетел, захлопнув за собой двери. Громкий звук ударил по ушам, долесекундно лишая зрения. Чтобы не дать слабости проявиться, он перевёл внимание в действие и круговым движением наложил изоляцию.       Мгновенно затихли звуки снаружи — только скрип стульев и шуршание мантий. С этим можно было работать.       Аудитория выглядела как прежде — огромный драконий скелет распластался под потолком, красовались артефакты на постаментах. Не настоящие — муляжи. Нужно было быть идиотом, чтобы размещать нечто ценное вблизи зудящего детского любопытства.       Студенты рассаживались по местам. К седьмому курсу хорошо усвоили, что урок начинался не по условному сигналу, а с его приходом.       Стоун, как и прежде, сидела за соседним столом, но её присутствие ощущалось на уровне кожи. Это было физически невозможно, но сквозь запахи воска и резких духов прорывался тонкий след иланг-иланга. Будто она стояла столь близко, что дыхание вот-вот коснулось бы кожи.       Он не видел — почувствовал, как она обернулась. Напряглась спина, окаменели плечи. Ноги — будто пронзённые спицами. Слишком живо тело помнило её близость. И отзывалось тоже слишком.       Адреналин, — отрезал он. Подобная чувствительность не про него. Значит, зелье… другие побочки, что он проглядел.       Он не счёл приветствие необходимым. Внешне бесстрастный, он отслеживал каждую реакцию. Улавливал изменения, как тонко настроенный метроном.       Её взгляд задержался. Немногим дольше, чем предполагала вежливость, но слишком мимолётно, чтобы принять его за нечто большее. Отвернулась. Подпёрла ладонью подбородок и уставилась в зашторенные окна, будто находила его необычайно скучным.       И… всё? — удивлённо выдохнуло разочарование.       Он ожидал раздражения, ведь он был намеренно резок вчера. Обиды. Может, злости. Но равнодушие? К тому же столь… демонстративное. Этого он позволить не мог.       Ему было невдомёк, что ещё несколько минут назад она покачивала ногой, будто школьница перед экзаменом. Стремилась не вспоминать его пылкость, что жила в ней, вопреки доводам рассудка.       Ну повздорили, ну поцеловались. Бывает. Наверняка он уже и думать забыл, а если и думал, то точно не с тем трепетом, что донимал её этим утром.       Эвелин была твёрдо уверена, что лучшим решением будет выкинуть это из головы.       Когда резко захлопнулись двери, она вздрогнула, но не сдвинулась с места. Дала себе пару секунд, чтобы улеглось всколыхнувшееся волнение. Успокоила дыхание и только потом повернула голову. Медленно, будто бы неохотно.       Но он даже не взглянул на неё. Стоял в нескольких шагах от двери, пристально наблюдая за классом. Ни одной лишней эмоции, только сосредоточенная отрешённость, свойственная мраморным изваяниям.       Чтобы не начать искать следы чего-то ею придуманного, она отвернулась. Занялась скрупулёзным подсчётом пылинок, витающих в тонкой полоске света. Нужно было прекратить накручивать и желательно до того, как он обдаст её студёной реальностью.       Класс был готов.       Соберись и делай свою работу! — мысленно скомандовал Снейп и направился к рабочему месту.       Потянувшись за планом занятия, он наткнулся на то, чего там быть не должно — спрятанная за чернильницей лежала конфета. Золото обёртки блестело, как снитч под солнечными лучами, и выглядело решительно лишним в установленном на столе порядке.       На какое-то мгновение он застыл, словно ожидая подвоха. После — подхватил конфету, выставив её на всеобщее обозрение. Взгляд заскользил по лицам, не задерживаясь ни на ком конкретно.       — Кто из вас, уважаемые лизоблюды, решил, что этим получит особые привилегии? — он терпеть не мог подарки, особенно «просто так». Даже за самыми, казалось бы, безобидными жестами прятался скрытый смысл. — Возможно… мисс Хилл?       Троица учениц за передней партой регулярно придумывала способы, как обойти его запреты. Весь прошлый год они пытались подмешать ему Амортенцию, а до этого — снабжали котлы хризантемами и чертили на столе сердечки. Пойманы не были, но разве сложно было заметить виновных по довольным выражениям лиц?       Мередит вскинула волосами и улыбнулась, по-лисьи прищурившись:       — Мне льстит ваше внимание, профессор. Но, боюсь, в этот раз я здесь ни при чём, — произнесла она, многозначительно глянув в сторону ассистентки.       Снейп скептично поднял бровь и непроизвольно проследовал за взглядом.       Стоун выглядела абсолютно незаинтересованной, но её поза казалась слишком статичной, будто под действием Stupefy.       Только зачем ей это?       Было крайне наивным полагать, что она хотела угостить его по доброте душевной. Находила его подходящим объектом для дрессировки? Или это шутка, юмор которой ему непонятен?       Короткое «А может?» пронеслось в сознании, но было тут же подавлено. Он скорее поверил бы, что конфета — плод его воображения, чем в то, что она жаждала его внимания.       Когда Снейп вернулся к Мередит, каждое его слово было отточено до бритвенной остроты:       — Уверены? Учтите, я не потерплю клеветы.       — Как я могу? — на выдохе спросила она, прижимая руку к груди. — Вы раните мне сердце.       — Не считаю ваш пафос уместным, — пресёк Снейп. Пальцы медленно прокручивали конфету, словно он решал, стоит ли бросить её обратно на стол или попросту кинуть в камин.       Мередит вернула непринуждённость, прилежно сложив руки на парте:       — Девочки могут подтвердить, если вы мне не верите. Рози? Карэн?       Одна из подруг начала энергично поддакивать, вторая — равнодушно кивнула, не меняясь в лице.       Хм… А это уже интересно… — ухмыльнулся Снейп. Сделал несколько шагов вперёд, словно сцена принадлежала только ему. Затем внезапно обернулся, произнеся почти нежно:       — Мисс Стоун… скажите, что вы не занимаетесь подобными глупостями.       Эвелин знала, что этот момент наступит ещё тогда, когда Снейп решил устроить охоту на ведьм. Пока Мередит тщетно пыталась очаровать профессора, Эвелин вслушивалась в каждое слово. Всё внутри переворачивалось, и хотелось уйти, пока её не коснулась публичная порка.       И всё из-за чего? Какой-то конфеты?       Нарочито вежливое «мисс Стоун» на миг перекрыло дыхание. Она вдохнула и развернулась всем корпусом, небрежно закинув локоть на спинку кресла.       — Время от времени женщине позволительна глупость, — произнесла она с лёгкой иронией. — Не находите?       Взгляды встретились. Застыли. Он казался ещё мрачнее на фоне яркого пламени — угрожающе сосредоточенным, требовательным. Она выделялась спокойной собранностью, сидя в полоборота в мягком бархате бордовой мантии.       Под прицелами наблюдателей они выглядели как всегда. Только двое знали, каким вязким стал воздух меж ними. Словно красные нити, связавшие их, натянулись до предела — манили, притягивали. Но внешне — тишина.       Тяжёлый ком сжался в груди. Его взгляд был не просто пристальным — он будто просунул руку под рёбра, сжимая сердце. Жар поднимался к лицу. Не нужно, не перед ним. Но уши уже предательски горели.       Он оценивал её реакцию. Она держалась уверенно — пока багрянец не коснулся ушей. К собственному удивлению, он вдруг нашёл это… совершенно очаровательным. Стыд? Смущение?       — И… какова же цель, позвольте спросить? — протянул он почти мурлыкая.       Её взгляд едва дрогнул, на миг скользнув ниже. Никто не заметил, но он — да. Она смотрела на его губы. Ошибки быть не могло — ей потребовалось отвести взгляд и несколько раз моргнуть, прежде чем вернуть то самое равнодушие, замеченное ранее.       Магия крови проявляется только вблизи и точно не влияла на неё этим утром, — мгновенно прикинул он. — Значит… думала обо мне?       Мягкой поступью подкралось удовольствие. Захотелось усмехнуться — победно, беззастенчиво. Подкинуть конфету, как попрыгун, что когда-то давно видел у соседских мальчишек.       Чувство неожиданное, казалось, давно утерянное, почти заставило его смягчиться. Он даже готов был выдать амнистию, если она не станет упрямиться.       Эвелин видела, как его лицо медленно приобретало черты чеширского кота. Изогнулись губы в довольной ухмылке, в прищуре заискрило превосходство.       Уж больно много радости от моего унижения! — вспыхнуло негодование.       Она поднялась и шагнула вперёд, протянув руку:       — Временное помутнение, — отрезала она. — Отдайте. Я найду этому лучшее применение.       Лучшее применение?! — взбунтовалось его самолюбие. Пальцы непроизвольно вцепились в обёртку, сжали конфету, отдёргивая. Словно не он — а мальчишка прятал заветную сладость в карман на глазах у целого класса.       Второй раз за день он чувствовал, как трещит контроль. И отчего? Снова она. Ей даже не нужно было приближаться, чтобы выбить почву из-под ног.       Он придушил проблеск тепла, пока не осталась одна только ледяная пустошь. Резко отвернулся и двинулся вдоль класса, чеканя шаг.       — Предлагаемые обстоятельства — профессор Снейп не явился на занятия. Тема урока: проклятия и способы нейтрализации. Дерзайте, мисс Стоун, поделитесь своими талантами.       Это застало её врасплох — чтобы Снейп добровольно передал бразды правления? Ни за что.       — Мои взгляды… несколько отличаются от общепринятых, — голос звучал ровно, но внутри уже поднималась тревога.       — Разве для вас это проблема? — он удивился почти ласково. — Вы ведь столь… инициативны.       В кабинете резко похолодало, будто снег опустился за шиворот. Эвелин передёрнула плечами и скрестила руки на груди. Теперь было ясно. Дело вовсе не в конфете — это месть. За то, что увидела воспоминания, или…?       Он уселся за дальний стол, приняв одно из своих скучающих выражений лица. Вытянул ноги и махнул пальцами:       — Можете начинать.       Она ещё несколько секунд буравила взглядом его бледную физиономию, как и он пронизывал её, словно мотылька булавкой.       Ну ты и мерзавец, Снейп… — мысленно кипела она.       Его не впервые так называли, чтобы он мог понять это без слов. Едва повёл головой, глумливо изогнув бровь, как бы отвечая: Странно. Вчера тебя это не смущало.       Уловив посыл, она едва сдержалась, чтобы не высказаться при всех. Поправила осанку, будто надевая амуницию. Кивнула, перевела взгляд и даже улыбнулась. Не ему — классу.       Атмосфера царила своеобразная. Слизеринцы быстро сообразили, что профессор решил проучить ассистентку, и тихо злорадствовали. Гриффиндорцы видели в этом забаву для будущих пересудов. Их реакции были честнее, но особо не вдохновляли. По-настоящему внимательными казались только когтевранка в среднем ряду и Торнсби сразу за ней.       Ладно. Двое из девяти — тоже результат.       Она заставила себя опустить руки. Провела пальцами по столу, отбила два такта. Возможно, резче, чем следовало, но когда обратилась к классу, голос звучал свободно.       — Вы будете удивлены, но мои познания не ограничиваются проверкой работ и переключением слайдов проектора. После сдачи СОВ я окончила факультет по проклятиям в Лондонском институте магической безопасности. Стажировалась в Греции, Индии, Китае…       Иными словами, изучала Хаос, — констатировал Снейп.       Её биографию ему выложил Дамблдор ещё когда сообщал о назначении: исключена на третьем курсе, направлена на попечение Стоуну… Слабо верилось, что Демиар увидел в проклятой сиротке преемницу; скорее пошёл на поводу у жены. Её опыт тоже не производил впечатления — он и сам каждое лето сбегал из замка под видом стажировки. Пусть и не дальше Британии.       А вот Маклаген выглядел впечатлённым. Его обычно наглое лицо выдавало нечто похожее на смесь удивления и восхищения.       Стоит ей улыбнуться — его совсем гормоны накроют — раздражённо отметил Снейп.       — Позвольте напомнить, мисс Стоун, что вы уже приняты на работу, — оборвал он. — Ваша биография не числится на страницах истории магии, так что можете оставить её при себе.       Эвелин запнулась как раз на моменте, где рассказывала о работе в Министерстве, и оторопело глянула на него: А тебе всё неймётся. Вёл себя словно монах, запершийся в подземельях, а она, исчадие ада, позарилась на его целомудрие.       — А вы, простите, кто? — колкая учтивость вытеснила раздражение. — Насколько мне известно, профессор Снейп предпочёл пренебречь своими обязанностями.       Скудная попытка перехватить инициативу, — хмыкнул он. Но её дерзость была интеллигентно-острой, как благородная сталь. Не скатывалась в хамство, не лежала в очевидной плоскости. В некоторой мере даже будоражила.       — Считайте меня инспектором профпригодности. И пока что… вы опасно далеки от проходного балла.       Она едва не закатила глаза. Снейп благородно профукал возможность избавиться от неё, когда победил на дуэли. Теперь его угрозы походили на театр абсурда. И если говорить о зрителях…       Мередит вся светилась, как новогодняя ёлка, будто её жизнь как-то улучшится от чужой неудачи. Торнсби выровнялся, как если бы это его подвергали оценке, а Маклаген вернул свою наглость.       Если так пойдёт и дальше, Снейпа раздует от самодовольства, а она закрепит статус статиста на побегушках. Хорошо, что она успела изучить его методы.       — Что мы знаем о проклятиях? — Эвелин плавно двинулась вдоль кафедры, заставляя взгляды следовать за собой. — В сущности — это магия, применённая со злым умыслом. Намеренно? Не всегда. Злость, ревность, зависть… Но знаете ли вы, когда возникло первое проклятие? Visum Falsum!       Из палочки вырвались дымные нити, метнувшись к скелету дракона под потолком. Словно лоза, они обвивали белые кости, превращая их в угольно-чёрный. Скелет вздрогнул, сбрасывая остатки сна, и с глухим треском расправил гигантские крылья.       — Это сказка про игнис! — восхищённо выдохнула Рози.       Мередит осадила её резким «Не позорься», а Карэн равнодушно наблюдала, как сплетённый из дымных нитей силуэт отделился от скелета и пополз по потолку, размахивая длинным хвостом. В считанные секунды дракон пересёк аудиторию и с утробным рыком прыгнул на Эвелин.       — Осторожно! — воскликнула когтевранка.       Но дымный дракон прошёл сквозь неё, будто и не было преграды. Сел позади, едва не касаясь потолка шипастыми отростками на голове. Сложил перепончатые крылья и угрожающе шикнул, демонстрируя чёрные иглы зубов.       Снейп наблюдал за действом снисходительно. Иллюзия? Жалкое зрелище. Ни слова по сути, одни только фокусы. Но использовать своё же проклятие в учебных целях? Неразумно. Опрометчиво. Однако было что-то завораживающее в том, как дракон возвышался над ней, словно продолжение её сути.       Что ж, если она сама свидетельствовала против себя — это нужно было услышать.       — Чёрный дракон пил огонь из самой первородной бездны и был воплощением силы, — тем временем продолжала Эвелин. — Многие маги пытались его одолеть, но все потерпели неудачу. Однако была у него одна слабость… яйцо.       Стоя возле портьер, она указала палочкой в центр кафедры и между столами сплёлся чешуйчатый кокон. Сквозь чёрную скорлупу пробивался пульсирующий красный свет, отбивая сердечный ритм. Моментально дракон очутился рядом и бережно обвился вокруг.       — Невинное, беззащитное, оно уже несло в себе мощь. Маги обманом выманили дракона и начали ритуал. Когда тот заподозрил неладное, было уже слишком поздно — жизнь покидала яйцо.       Кокон раскололся, и из него потоком хлынуло красное сияние, но не вверх — оно текло из трещины, заливая паркет, словно кровью. Дракон поднял голову и взвыл, сотрясая стены нечеловеческой болью.       — Преисполненный яростью, он проклял их магию и обратил её пламенем. С этого момента они были обречены приручать её снова и снова, пока однажды она не сожжёт их до тла.       В наступившей тишине Эвелин наблюдала, как расчувствовалась когтевранка за передней партой и убегал взглядом Торнсби, стараясь не смотреть на яйцо. Гриффиндорцы вполголоса обсуждали способы выманить дракона, и даже слизеринцы утратили прежнюю категоричность.       — Почему дракон их не убил? Сжечь самостоятельно — было бы быстрее, — ровно спросила Карэн, под удивлённые взгляды подруг.       — Безусловно, — кивнула Эвелин. — Но жить, зная, что однажды тебя сожжёт собственная магия, — тоже своеобразная пытка…       Снейп мог бы распознать нотки печали, промелькнувшие в её голосе, но его одолевало замешательство. Он с первого дня убедился: страх прост и эффективен, ей же понадобилась пара минут, чтобы показать обратное. Подчинение никогда не было его целью — лишь дисциплина. Чтобы слушали. Чтобы не задавали лишних вопросов. Сначала он счёл это неважным, потом даже полезным. Спустя годы — стало поздно что-либо менять.       Идеальное оправдание собственного бессилия.       Дети тянулись к ней. Не из страха — живого интереса. Даже безразличная ко всему Карэн проявила участие. Такая же редкость, как кельпи на суше.       Ему вдруг подумалось, что Эвелин могла бы стать хорошей матерью. А он — таким же дерьмовым отцом, как его собственный.       Мысль обожгла пуще метки на правом предплечье. Волшебная палочка плотно легла в ладонь, размашисто разрезая воздух:       — Finite Incantatem!       В тот же миг аудитория помрачнела, словно цвета померкли и загустели. Только драконий скелет всё так же висел под потолком, будто отголосок древней легенды.       Он сжал руки за спиной, обращаясь к аудитории. Густой голос разорвал тишину подобно грозовому раскату:       — Поздравляю, вас обвела вокруг пальца иллюзия. На поле боя вы бы уже были мертвы.       Студенты переглянулись, став решительно-собранными. Снейп умело напомнил, что детство закончилось. Британия стояла на пороге войны и каждый понимал, что смерть не знает пощады.       Он двинулся по краю аудитории, неумолимо приближаясь к кафедре. Мантия лениво ползла по паркету, словно сметая мусор из слов, оставленных ею.       — Только что вы имели удовольствие наблюдать, как иссушить внутренний ресурс. С блеском.       Он остановился ровно напротив Эвелин и произнёс не глядя:       — Если всё, чему вы научились за годы обучения, это развлекать проклятыми баснями, боюсь, вы попусту растратили средства мистера Стоуна. Это всё, на что вы способны, мисс Стоун?       Последние слова прозвучали шипяще-медленно, ядовитой змеёй заползая в сознание. Он ждал. Класс ждал.       Она посмотрела на детей, что уже со школьной скамьи готовы были схватиться за палочки. Что они знают об этом мире? Ограничены условностями, замкнуты в нормативные рамки.       Пульс участился: безопасно смолчать или дать им возможность смотреть шире. Каждое неверное слово могло привлечь и без того пристальное внимание Министерства. Но прожить остаток жизни, играя чужую партию?       — Господин инспектор прав. Дело не в легендах, а в энергоструктуре, которая плотно связана с эмоциональным планом.       Снейп пристально наблюдал: ни тени страха или обиды, только немой вызов. Казалось, чему-то более грозному, чем он сам. Она встала по центру кафедры, словно готовилась прыгнуть с обрыва.       Что ты задумала, Стоун?       — Что, если я скажу, что заклинания по сути своей нейтральны? — продолжила она, не дожидаясь реакции. — Давайте попробуем вместе решить одну практическую задачу. Место: Каир. Один из сотрудников Министерства коснулся проклятого артефакта и вообразил себя фараоном. Проклятие неизвестного типа, угроза — близка к катастрофе. Ваши действия?       — Bombardo быстро приведёт его в чувство, — заявил Маклаген, под одобрительный гомон гриффиндорцев.       — Эффектно. Но попрошу воздержаться от способов убить нашего проклятого. Ценный сотрудник, между прочим. Ещё идеи?       — А если использовать заклинание заморозки? — предложила когтевранка.       — Разве что вы криомант. Иначе рискуете заморозить навсегда.       — Попробуем обездвижить? — вклинилась Рози.       Мередит готова была снова её осадить, но Карэн легко коснулась плеча:       — Подожди. Интересно.       — Хорошо, уже ближе, — поддержала Эвелин. — Только, как оказалось, проклятие защищает носителя от заклятий, направленных на тело. Ну же, расширьте границы восприятия. Не ограничивайте себя навязанными догмами.       Гриффиндорцы активно переговаривались, слизеринцы благоразумно помалкивали, ожидая решения, девочка-когтевранка усиленно листала учебник. Эвелин уже было подумала, что её затея безнадёжна, когда Торнсби несмело поднял руку:       — Я… ммм… Imperius? — и мгновенно стал объектом всеобщего осуждения.       — Ты чего? Подавление воли — это низко! — возмутился гриффиндорец рядом с Маклагеном.       Только парни слизеринцы позади Мередит коротко переглянулись, выказывая уважение.       — Вы правы, это выходит за рамки морали, — подтвердила Эвелин, почувствовав облегчение. — Тем не менее, нашему везунчику попалось проклятие, влияющее на волю, и обезвредить его можно только перехватив контроль. Вы молодец, Итан. Баллы я не уполномочена начислять, так что представьте, что вы заработали, скажем, воображаемую единорожку. За изобретательность.       Снейп едва не фыркнул от нелепости шутки, но заметил, как Торнсби покраснел от признания, а напряжение в классе заметно уменьшилось. Но затронуть непростительные в таком ключе? Он отчётливо ощущал, как трещит лёд, по которому она ходила.       Сама же Эвелин критично осмотрела зал, со всей ясностью понимая — этого недостаточно. За смешками пряталась нервозность, в излишней лёгкости — напряжение. В их глазах проглядывался боязнь самой идеей непростительных, но не понимание сути. Внутри будто треснул ограничитель, и слова, что только и ждали, чтобы прорваться, хлынули вольным потоком.       — А ведь представьте, даже Cruciatus можно применить с пользой. Он не причинит боли, если вы не вкладываете жестокости. Зато способен активировать нервные окончания и повысить чувствительность…       Улыбки медленно поползли с лиц учащихся. Она продолжала рассказывать, а они поглядывали на Снейпа, словно ожидая вердикта, но он молчал. Всё, что он не осмелился бы озвучить, слетало с её губ легко и обоснованно. Казалось таким очевидным.       И всё же подобные темы слишком опасны. Её осудят, как еретичку без суда и следствия. Пора было оборвать дискуссию, но так не вовремя в памяти всплыло: «А моя душа, Дамблдор? Моя?» — и он осёкся.       Слова сорвались с языка, как капля в переполненный бокал:       — Вы упустили смертельное. Может, у вас и на этот счёт имеется радикальное мнение?       Его голос острым лезвием прошёл вдоль позвоночника. Если бы она посмотрела на него, то увидела сосредоточенность человека, что не требовал, а нуждался. Только она не повернулась. Ведь знала же. С самого начала было ясно, что именно он будет её палачом.       — Жизнь непредвиденна, — внезапная хрипотца прорвалась в голос, и она сцепила пальцы в замок. — Мы не можем заранее знать, какую карту положит судьба. Большинство из вас станут аврорами, вы будете смотреть, как гибнут напарники, случайные магглы или сами молить о прекращении ужаса.       Он затаил дыхание: Соври, Стоун! Не нужно было говорить напрямую, связь всё равно показала бы фальш. Этого было бы достаточно.       Она обвела взглядом зал, понимая, что если соврёт — обманет себя в первую очередь. А класс… пусть не поймут, но услышат.       — И если говорить о гуманности — это самая быстрая и лёгкая смерть.       Слова зависли в воздухе, подобно волне во время цунами. Исчезли лёгкость и дружелюбие. Оглушительно громким показался вдруг треск поленьев в камине.       Ученики застыли, не в силах осознать услышанное. Могло показаться, что Снейп тоже огорошен столь неприкрытой ересью, но он смотрел на неё, впервые за долгое время почувствовав, как расслабились плечи. У Дамблдора были мотивы подталкивать его, у неё — только самоубийственная честность.       Сама того не зная, Эвелин подарила ему ответ.       Под гнетущим вниманием она же стояла одна. Под стенами, что незримо давили, сжимая лёгкие. Под его взглядом, что чувствовала между лопаток. И темнота вновь тянула к ней свои мшистые лапы.       — Профессор Снейп, вы ничего не скажете? — первой очнулась Мередит. — Она же…       — Она же что? — резко оборвал он и приблизился к классу. — Провела лекцию академического уровня? Позволила вам, бездарям, услышать полемику, что звучит за закрытыми дверями научных академий? Ставить под вопрос действительность — это то, чему вам следует научиться.       Эвелин отвела взгляд и поджала губы. Она со всей ясностью поняла: если в прошлый раз её чуть не убило проклятие, на этот раз — это сделает его противоречивая двойственность.