Часть 12

      Уманова вышла во двор налегке — телефон в кармане, ключи от квартиры и мелочь для сигарет. Она шагала уверенно, в привычной своей манере: будто весь мир ей должен, а она — хозяйка положения. Но в груди всё равно сидел неприятный холодок после утреннего разговора с Борей. — Всего лишь за сигаретами, — пробормотала она себе под нос, поправляя волосы. — Что может случиться?       Рядом у тротуара бесшумно притормозил тёмный микроавтобус с тонированными стёклами. Сначала она даже не обратила внимания — мало ли, кто и где паркуется. Но дверца со скрежетом отъехала вбок слишком быстро, и прежде чем Олеся успела вскрикнуть, её втянули внутрь. — Да пошли вы!.. — рванулась она, но крепкая ладонь зажала ей рот, а другая ухватила за талию, будто за ненужный мешок.       Внутри пахло бензином, сырой обивкой и мужским потом. На сиденьях — трое. Двое держали её, третий, в бейсболке, смотрел прямо в глаза. — Вот и наша беглянка, — усмехнулся он. Голос был знакомый до дрожи. Тот самый, что недавно угрожал ей по СМС. — Скучала, принцесса? Думала, забудем? — Отвали! — Олеся дёрнулась, но второй прижал её за плечи, а кто-то натянул на лицо ткань, пахнущую сыростью и потом. Сквозь шум крови в ушах она всё же уловила фразу, от которой внутри всё сжалось: «Ты что, сучка, решила нас заложить? Забыла, кто тебя из дерьма вытянул?»       Её сердце ухнуло вниз. Тот же голос, что в сообщении. Тот самый «главный», которого она боялась больше всех. Она пыталась брыкаться, коленом ударила одного в бок, но тут же получила жёсткий щелчок по губам — не сильно, но достаточно, чтобы кровь выступила на коже. — Тише будь, кукла, — прошипел один из них. — Не дома у своего ментяры. Теперь поговорим по-серьёзному.       Машина дёрнулась и сорвалась с места, оставляя за собой только запах палёной резины и окурок, который выпал из пальцев Олеси в последний момент.       Грубая ткань на голове пахла сыростью и затхлой тряпкой, липла к лицу, мешала дышать. Олеся судорожно втянула воздух, но чувствовала лишь пыль и пот. Полностью лишённая зрения, она ощутила, как страх становится в разы сильнее. Салон микроавтобуса дрожал под ногами, где-то рядом работал двигатель, а её держали жёсткие руки — без шансов вырваться. С каждой секундой они ехали всё дальше: сначала слышались городские шумы — сигналы, отдалённые голоса, — потом вокруг стало тише, пустыннее. Значит, вывозят за черту. — Куда… вы меня… — хрипло выдавила она, но тут же получила короткий удар в бок. — Тише, — холодно бросил кто-то сбоку.       Олеся сжала зубы. Паника стучала в виски, но вместе с ней включался и другой инстинкт — выжить любой ценой. — Я… я никого не сдала! — наконец выдавила она, облизывая пересохшие губы с солоноватым привкусом крови. — Даже рот не раскрыла, понятно? — Ага, — протянул парень, лениво перекатывая жвачку во рту. — Просто так менты тебя под крыло взяли? Ты думаешь, мы совсем идиоты? Олеся вжалась глубже в сиденье, пряча дрожь за наигранной дерзостью. — Может, я просто понравилась ему? — хмыкнула она, пытаясь выиграть хоть немного времени. — У меня это получается лучше, чем у вас дела вести.       Смех прокатился по салону — короткий, злой. Один из тех, кто держал её, сжал плечо сильнее, и девушка едва не вскрикнула. — Болтать ты всегда умела, — процедил «главный». — Только слова теперь тебе не помогут. Мы хотим знать, что именно ты уже успела рассказать своему менту.       Сердце колотилось, но ум Олеси работал на пределе. Она прекрасно понимала: признаться — значит подписать себе приговор. Врать — опасно, их не проведёшь. Оставалось одно: тянуть время. Она незаметно повернула кисть, стараясь нащупать в кармане телефон. Но один из парней тут же заметил её движение. — Сидеть ровно! — рявкнул он, выдернув аппарат и сунув в карман своей куртки. Олеся прикусила губу до крови. Всё — теперь она полностью в их руках. Микроавтобус всё больше отдалялся от центра города. Она стиснула кулаки, пытаясь удержать дыхание ровным. Каждое слово звучало, как приговор.       Внезапно микроавтобус резко свернул, её бросило на бок, щёкой она ударилась о сиденье. Под ногами послышался скрип — гравий или щебёнка. Значит, они съехали с асфальта. Сердце ухнуло вниз. Девушка поняла: её везут туда, где никто не услышит крика. Уманова знала: Боре не придёт в голову, что она ушла всего лишь за сигаретами. В лучшем случае — он вернётся из магазина и подумает, что она решила просто сбежать. Олеся судорожно втянула воздух под мешком, едва не задохнувшись. «Нет, — мелькнуло в голове. — Я не позволю им меня так просто убрать».       Микроавтобус дернулся, двигатель захрипел, и через несколько минут гул мотора сменился вязким, глухим эхом — они въехали в зону с обрывистыми пирамидами щебня и редкими складами. По тряпке на лице скользнула холодная тень — значит, кто-то из них смотрит в окно. Курсовые повороты, глухие удары по кузову при съезде с грунта — и мысль, что сейчас её завезут в место, где никто не услышит, сдавила грудь сильнее.       Микроавтобус резко остановился, тормоза взвизгнули, и Олесю бросило вперёд, лбом о спинку сиденья. Руки затекли, плечи ныли от хватки. Мешок на голове сполз, оставив крошечную щель для воздуха, но видеть всё равно было невозможно. — Вышла, — коротко приказал тот, кого она мысленно окрестила «главным». Двери с грохотом распахнулись, холодный воздух хлынул внутрь, пахло сырой землёй и бензином. Её грубо вытолкнули наружу, ноги предательски подогнулись, и Олеся упала на колени. Колючий гравий впился в кожу, оставив рваные царапины. — Вставай, — рывком поднял её один из парней. — Не принцесса тут. Она сглотнула кровь со вкуса железа, облизнула губы и ухмыльнулась сквозь мешок: — Ага… только вот у меня фан-клуб больше, чем у вас мозгов. В ответ — звонкая оплеуха, от которой в ушах зазвенело. — Рот закрой. Олеся покачнулась, но удержалась на ногах. Страх, что подступал комом к горлу, она привычно прятала за словесными иглами. Если начнёт умолять — сломается. А сломается — они почувствуют. Её потащили куда-то вперёд. Под ногами хрустела гравийная дорожка, потом — скрип половиц. Воздух внутри был затхлым, влажным, пах плесенью и сыростью. Её усадили на стул, запястья быстро обмотали верёвкой, мешок сдёрнули. Тряпка с лица сорвалась резко, и сначала Олеся ослепла от яркого света, потом начало возвращаться зрение: перед ней — полутёмный ангар, грубый бетон, стопки поддонов, старые металлические бочки. На стене висел одинокий ламповый прожектор, отбрасывавший длинные тени.       Руки ей связали не слишком туго, но так, чтобы попытка вырваться причиняла дискомфорт — верёвка впивалась в запястья. Кто-то плюнул рядом, другой швырнул сумку с её вещами на пол. Глаза болезненно привыкали к тусклому свету лампочки под потолком. Стены облупленные, на полу валяется строительный мусор. Перед ней — трое. «Главный» лет тридцати пяти, с холодными глазами и ссадиной на щеке, двое помоложе держались сзади, явно — для грубой работы. — Ну что, Уманова, — он наклонился ближе, его дыхание пахло дешёвыми сигаретами. — Ты ведь понимаешь, что у нас времени мало? Скажешь, что ментам успела сболтнуть — останешься жива. Не скажешь — ну, пусть твой Боря потом ищет, где твой труп закопан. Имя «Боря» прозвучало так мерзко, что по спине у Олеси пробежал холодок. Она резко вскинула голову и, играя на тонкой грани между наглостью и страхом, процедила: — О, так вы в курсе, кто меня «под крыло» взял. Значит, он вам, мягко говоря, мешает? Главный прищурился. — Ты лучше о себе думай. Но в его взгляде мелькнуло что-то вроде раздражённого интереса. Он не ожидал, что девчонка, связанная и избитая, будет бросать в лицо сарказм. Олеся медленно улыбнулась, хотя сердце колотилось так, будто вот-вот пробьёт рёбра. — Если бы я хоть слово ему сказала — вы бы уже сидели. Так что, парни, вы напрасно время тратите. Она видела, как один из молодчиков сжал кулаки, будто готов ударить, но «главный» остановил его жестом. — Спешить не будем, — холодно протянул он. — Посмотрим, сколько продержится твоя бравада. Он вытащил нож, тонкий, блестящий, и положил его на ящик рядом со стулом, будто невзначай. — Время у нас есть. А вот у тебя… посмотрим. Олеся почувствовала, как поднимается паника — но она умела гасить её, умела маскировать. Сжав зубы, выдавила сначала ироничную усмешку: — Ты опять угрожаешь? Как оригинально. Думаешь, что слова для меня — проблема? — Но голос дрогнул, резонансом прошёлся по пустому ангару, и ей стало ясно: шутки тут не к месту.       Один из охранников подошёл ближе и, не дождавшись ответа, дал ей лёгкий, но болезненный щелчок по лицу — чтобы заглушить наглость. Олеся выдохнула через зубы, грудь жгло от адреналина. Она понимала: если сейчас проговорится — это конец; если будет молчать — могут пытаться дольше и жёстче. Выбора почти нет. Осталось только тянуть время и искать шанс. — Слушай, — выдавила она, стараясь голос сделать ровным и дерзким, — меня не купишь угрозами. Ты думаешь, я поплыву и всё расскажу? У тебя там ещё мозги есть? — Её слова звучали как вызов, но внутри бурлила мысль: как оставить след, как хоть как-то увеличить шанс, что Борис поймёт, что с ней что-то не так? Телефон у них. Квартиру они знают, ей в голову лезли только яркие, короткие образы — плед, чужая рубашка, его лицо… и мысль: "держись, не давай им то, что хотят".       Главный наклонился к ней, его дыхание было тёплым и противным. — Думаешь, с тобой будут играть в загадки? К нам не за гулянием приезжают. — Он дернул верёвки сильнее, демонстрируя, что терпенье у них не бесконечно. Рядом кто-то зажёг спичку, пламя на секунду бросило на её лицо рыжеватые блики. Олеся стиснула челюсти. Внутри всё кипело: ударить, укусить, вывернуться и броситься бежать — мысли мелькали как вспышки. Но руки связаны, пространство ограничено, и сейчас каждая резкая попытка — повод для новой порции боли. Она успела только шепнуть, почти про себя: «Боря… держись», — и снова перевела дыхание в ровный, маленький ритм: игра времени началась.

***

      Тарасов медленно выкладывал продукты на кухонный стол: хлеб, молоко, какие-то полуфабрикаты, бутылку минералки. Всё это выглядело до абсурда бессмысленно — холодильник теперь действительно не был пустым, но настроение оставалось тем же: тяжёлым, вязким. Он на автомате убрал пакеты, открыл ноутбук и вернулся к документам. Папка с делом Умановой лежала словно укор. Бумаги пахли типографской краской и пылью, каждая страница будто кричала: «она виновата», а он всеми силами пытался найти лазейку, зацепку, которая могла бы её оправдать. — Чёрт, — выдохнул Борис, протирая лицо ладонями. — Как тебя, блин, вытянуть? Он не заметил, сколько времени прошло. Часы на стене отсчитали уже больше часа с его возвращения. И только тогда его кольнула мысль: тишина. Слишком тихо. Олеся обычно шумела: хлопала дверцами, издевалась насчёт его «морды серьёзной» или, по крайней мере, жгла взглядом спину. А сейчас — пустота. Борис нахмурился, вышел в коридор: — Уманова?.. Ответа не было. Комната пуста, вещи на месте. Сигарет нет. И вот тут холод прошёлся по спине, как ножом. Он прекрасно знал: эта девчонка — не из тех, кто будет сидеть тихо. Значит, ушла. Или…Он резко выругался, схватил телефон, набрал её номер. Гудки пошли, но ответа — ноль. — Дура, — сквозь зубы выдохнул он, вцепившись в аппарат. — Твою мать, только не сейчас… Внутри росло неприятное чувство — то самое, что всегда подсказывало, когда всё идёт к чертям.

***

      Нож на ящике блестел в тусклом свете лампочки. Каждый миг он словно напоминал: его в любой момент могут взять в руку. — Ну что, Уманова, — «главный» снова склонился к ней, — расскажешь сама или помочь? — Конечно, помогите, — издевательски выдала она, прищурившись. — У меня память после похмелья плохая, без ножа и не вспомню. Угол его губ дёрнулся, и это было хуже удара. Олеся знала: он сейчас решает, убить её быстро или растянуть удовольствие. Сердце стучало, но она продолжала гнуть линию — если сломается, конец. Холод пробирал до костей. Олеся сидела на жёстком стуле, спина упиралась в ледяную металлическую стенку, руки были связаны за спиной так туго, что пальцы уже начали неметь. Свет от единственной лампы под потолком резал глаза, превращая всё вокруг в серые тени. Перед ней стоял он — «главный». Тот самый голос из сообщений, тот самый человек, которого она боялась и ненавидела одновременно. Бейсболка была отброшена в сторону, лицо открытое, резкое, с грубой ухмылкой. — Ну что, красавица, — протянул он, склонившись ближе. Его запах — смесь дешёвого одеколона, табака и старой кожи — вызвал у Олеси рвотный позыв. — Давай ещё раз. Ты с ментом. Ты живёшь у него. Ты думаешь, мы не знаем? Олеся сделала вид, что её это не задело. Склонила голову набок, тонко усмехнулась: — Может, я просто люблю мужчин в погонах. Уж явно лучше, чем таких, как вы. По ангару разнёсся смех его людей — короткий, жёсткий, с угрозой. «Главный» не улыбался. Он схватил её за подбородок, заставил поднять взгляд. — Ты всегда умела языком молоть, Уманова. Но сейчас игра кончилась. — Его пальцы сжали её щёку, больно впиваясь в кожу. — Мне нужны факты. Что ты ему сказала? Сердце Олеси колотилось в бешеном ритме, но наружу она выдавала только насмешку. — Я сказала ему, что у меня в друзьях — один очень настойчивый кретин, который до сих пор не понял, что я умею держать язык за зубами.       Щёлкнул затрещавший пощёчиной звук — резкая боль полоснула по щеке, голова мотнулась в сторону. Она зажмурилась, но не издала ни звука, только губы дрогнули в полуулыбке. — Хочешь играть в героиню? — прошипел «главный», наклоняясь так близко, что его тень закрыла свет. — Тогда мы заставим тебя говорить. И не факт, что ты доживёшь, чтобы пожалеть. Он кивнул своим людям. Один из них вытащил пластиковую канистру. Запах бензина сразу ударил в нос. Олеся, несмотря на адреналин и подкашивающиеся ноги, поняла: сейчас её будут ломать. И в голове мелькнула единственная мысль: «Боря, чёрт бы тебя побрал, только бы ты понял, что я не сбежала. Только бы нашёл меня».       Холод в ангаре стал живым: впивался в кости, делал каждое движение медленным и нелепым. «Главный» поставил канистру на пол, встал как по команде, и в его голосе появилась новая нотка — интерес, которому не было места в шутках. — Ладно, — сказал он тихо, почти по-дружески, — посмотрим, насколько ты хороша на деле, а не на словах. Рассказывай, с кем ты вела беседы, кто звонил, какие маршруты. Или будем добиваться истины другими способами.       Олеся глянула на нож, на канистру, на лица вокруг — у каждого на губах был этот спокойный, почти деловой ритм тех, кто привык решать вопросы иначе, чем обычные люди. По щекам выступал пот, хотя холод пробирал до костей. Её горло пересохло, но дыхание оставалось ровным — она умела держать паузу, умела отводить угрозу в шутку, даже когда в шутке уже не оставалось безопасности. — Ты врёшь себе, — прохрипел один из парней. — Ты звонила менту. С кем именно? Какую информацию? Фамилии. Номера. Маршруты.       Олеся сделала вид, что обдумывает. Медленно, как будто считая в уме, она произнесла: — Я что-то говорила. Но у меня память — как дырявая нить. Помню только лица. И машины. И что мне давали указания не светиться на улицах. — Лицо! Номер! — рявкнул «главный», шагнув ближе, — не играй с огнём. Она вдохнула, выдав дерзкую улыбку, но голос был ровный, продуманно спокойный: — Смех, да... Тут один толстый — Паша что-то там с татуировкой на шее, он всегда в джинсах с дыркой. Ещё был парень с очками, Вадим. Маршрут — старый склад на юго-востоке и гаражи у новой электрички. Но это не мои слова, это — общая болтовня. Я не знала, что это важно.       Один из ребят сделал шаг, хотел ударить — «главный» остановил его жестом. Было видно: он хотел взять у неё не столько факты, сколько реакцию; хотели прочесть страх, увидеть, как она треснет. Но Олеся не трещала. — Хорошо, — сказал «главный», опуская тон, словно переходя к делу. — Допустим, ты нам веришь. Тогда скажи честно: с кем из них ты контактировала чаще? Кто тебе давал распоряжения? И не пытайся морочить — проверим всё. Она думала молниеносно. Если выдаст лишнее — даст им возможности, от которых не будет возврата. Если будет врать — могли прижать до крови, чтобы вынудить правду. Выждать и тянуть время — шанс, но не вечный. — Я делала то, что говорили, — выдохнула она наконец. — Мне указывали: пакеты, адреса, номера машин. Никто мне не говорил фамилии. Я знала клички. Имена с ходу — Паша и Вадим. Больше ничего. Поверьте мне, я ничего не сдала лично.       В зале повисла пауза. «Главный» сжал челюсть. Он посмотрел на людей рядом, а потом прищурился на неё, как на кусок плохого мяса. — Ладно, — прошипел он. — Пока будем считать, что ты молчишь не по глупости. Посмотрим, как долго продержится твоя правота. Если через день-два никто не объявится — с тобой поговорит другой специалист. Он сделал шаг назад и, неожиданно для Олеси, приказал одному из своих: — Оставь её. Принеси термос с чаем, пусть согреется. Но следи за ней. Никто не выходит без разрешения.       Её связали покрепче и увели в угол ангара, где поставили ящик. Рядом, почти уважительно, положили её сумку — видимо, из которой выбросили телефон. Канистру отодвинули, нож убрали подальше, но холод не стал меньше: она знала — это только затишье перед новым разбором. В голове вертелась одна мысль: надо держаться. И надо, любой ценой, дать Борису шанс узнать. Пока её оставляли одну под присмотром, один из парней подошёл и бросил: — Если начнёшь играть в умницу, Уманова — изучим, как ты любишь плакать. Её губы едва дрогнули, она сдавила зубы и ответила с той же дерзкой ноткой, что помогала ей жить: — Пробуйте. Я не та, кто сдается.       В этот момент издалека стал слышен гул двигателя — едва различимый, но настоящий. Сердце в груди ёкнуло: новую машину? Может, проверка? Может, помощь? Или очередной «гость» из их круга. Олесю охватило одновременно облегчение и новую волну тревоги. В углу ангара кружилась пыль, а лампочка тихо потрескивала. Время тикало.

***

      Тишина. Только лёгкий сквозняк, да шорох из открытого окна на кухне. Борис прошёлся по квартире — в гостиной подушка на диване смята, на столике кружка с недопитым чаем. В прихожей — кроссовки Олеси нет. Куртки тоже. Телефон не отвечает. Борис нахмурился. «И куда ты собралась? Сигареты? Или решила, что хватит играть в мою подопечную?» Сердце неприятно кольнуло. Первая мысль — сбежала. Не выдержала давления. Или решила: с него, мента, достаточно.       Он сжал виски пальцами, тяжело выдохнул. Слишком резво всё завертелось между ними: поцелуи, постель… и теперь он сам не был уверен, где граница между работой и личным. Может, Олеся тоже почувствовала подвох? Что он пользуется её слабостью, чтобы вытянуть из неё информацию? — Дура, — пробормотал он себе под нос, глядя в окно. — Думаешь, на улице безопаснее, чем под моей крышей? Внутри зашевелилось странное чувство. Не злость. Не обида. Страх.       Он накинул куртку и вылетел обратно на улицу. Машинально глянул во двор: никого. Дворник крутил метлу, мимо проходила женщина с собакой. Ни следа Олеси.       Телефон из кармана. Быстрый звонок по своим каналам: камеры, ближайшие точки. Он уже действовал не как мужчина, у которого сбежала «девчонка», а как следак, который нутром чуял — тут что-то не так. В голове, однако, упорно крутилась ещё одна мысль: «А если всё-таки сбежала? Если решила, что я использую её? Может, так оно и есть?» Он поймал себя на том, что злость и тревога борются в нём поровну. — Ума… — прошептал он почти по-домашнему, садясь в машину. — Ну хоть бы ты сейчас не натворила глупостей. Двигатель взревел, и Боря резко вырулил со двора, цепляясь глазами за каждый перекрёсток, каждый тёмный микроавтобус. «Сколько волка не корми… она всё равно к лесу тянется», — подумал он.       Да, он пытался показать ей, что жизнь может быть другой. Пытался защитить, дать крышу, безопасность, уют — но вот оно: она свободна, дерзка, даже слишком смела, чтобы просто оставаться рядом. Его попытки наставить, убедить, направить — всё это сталкивается с её внутренней волей. Но не было никаких следов побега, к которому она была бы готова. Просто привычная её наглость и независимость. Борис тихо вздохнул, опираясь на руль: — Не доказал ей, что жизнь может быть другой… — пробормотал он себе, с оттенком горечи. — Но хоть попытался.       Он знал: она вернётся, если ей будет нужно. Но пока — снова «волк». И снова он не может её удержать, даже если в душе этого хочет.

***

      Тишина была почти осязаемой, нарушаемая только лёгким скрипом пола и глухим гулом отдалённого двигателя. Главный остался на безопасном расстоянии, наблюдая за каждым её движением, как хищник за добычей. — Ну что, принцесса, — наконец проронил он, — давай не будем терять время. Расскажи, что ты уже успела поведать своему менту. Сколько он копнул? Как глубоко мент залез в твоё прошлое? Олеся сжала зубы. Сердце колотилось в груди, но она понимала: любая паника даст им преимущество. Она решила действовать осторожно, слова подбирая так, чтобы дать минимум информации, но не вызвать жестокую реакцию. — Я… — начала она, осторожно, — мы говорили только об общих вещах. Я не раскрывала деталей. — Ага, конечно, — скривился «главный», подходя ближе. — Даже не представляешь, как мы любим правду.       Девушка чувствовала холодок страха, но также включался и другой инстинкт — проверка ситуации, изучение помещения и людей. Она пыталась нащупать глазами слабые места, представить, куда можно дёрнуться, что использовать, если представится шанс. — Скажем так, — продолжала она, стараясь держать голос ровным, — информации минимум. И я уверена, что ваш мент… эээ… «коп» не смог ничего особенного найти. Главный рассмеялся, коротко и злорадно. Он не верил ни слову, но видел, что девушка не теряет головы полностью. — Вот как… — сказал он, — но, поверь, мы разберёмся. А ты пока оставайся в своей маленькой клетке. Мы ещё увидим, как долго ты сможешь держать лицо. Олеся ощутила, как по спине пробежал холод. Она знала, что теперь каждый её вздох, каждое слово — потенциальный риск. Но в голове уже строились планы: как наблюдать, слушать, искать возможность и выжить.