Часть 13

      Олеся стояла, стиснув зубы, чувствуя тяжесть связывающих рук. Пальцы чуть потемнели от давления верёвки, но она не позволяла себе паниковать. Уманова мысленно перебирала всё, что могла увидеть, если бы могла видеть: скрипы пола под ногами похитителей, шаги, которые слышны сильнее, чем кажется, слабые эхо голоса «главного», расстояние между лавками, запахи — бензин, старое дерево, тёплый металл. Каждое движение людей давало ей маленькую информацию о количестве, о том, кто где стоит, кто ближе к двери.       «Ноль шансов», — думала она, понимая, что сопротивляться силой бессмысленно. Эти люди — не дураки, они привыкли держать добычу, не позволять ей вырваться. Любая резкая попытка только ускорила бы неприятное развитие событий. Она стиснула кулаки и решила действовать иначе: наблюдать, запоминать, искать моменты, когда можно будет хотя бы подать сигнал Боре. Телефон в кармане? Тоже лишённый пользы — его сразу забрали. Зато голос, движения, запахи, шаги — всё это можно использовать, если мозг будет холодным.       Олеся села на корточки, прижавшись к полу. Постепенно её разум начал собирать картину: как они её перемещают, где слабые точки в охране, куда ведут, кто, похоже, охраняет дверь, а кто лениво скользит вдоль стен. И каждая маленькая деталь — потенциальный сигнал, если придёт момент. Но терпение «главного» не бесконечно. Он время от времени подходил, щёлкал пальцами, давил на психику, проверяя, когда девушка сломается. — Ну что, принцесса, — звучал его голос снова, с явным нетерпением, — хватит уже молчать. Давай говори. Мы же не собираемся мучить тебя без причины.       Олеся глубоко вдохнула, пытаясь управлять сердцебиением, и в голове отчётливо понимала: она слишком упряма, чтобы сразу сдаваться. Но мысль о сигнале Боре оставалась как маленький огонёк — её единственная реальная надежда на то, что из этого ада появится хотя бы шанс на спасение. «Главный» обвел взглядом Уманову, как будто проверяя, чтобы она всё поняла, но не дала ни намёка на своё мышление. Один из парней, стоявший рядом с телефоном, молча забрал его из кармана, снял блокировку и быстро напечатал короткий текст: "Больше ничего не буду рассказывать. Не ищи меня — это только навредит." — Вот и всё, — лениво сказал он, подавая телефон обратно на место. — Будет думать, что она сама всё решила.       Уманова ничего не заметила. Она сидела, оцепеневшая, с привязанными руками, чувствуя, как внутри всё сжимается от напряжения. Она понятия не имела, что это их манёвр — они уводят подозрения, пытаясь выиграть время, пока её «игра» ещё полностью в их руках. Теперь её задача стала другой: она должна оставаться спокойной, наблюдать, искать шанс для настоящего сигнала Борису, но при этом не дать «главному» понять, что она думает, что происходит за её спиной.

***

      Ночь была влажной и шумной, город не спал, но Борис чувствовал себя в ней словно одинокий странник. Его машина тихо скользила по мокрым улицам, отражая неоновые огни витрин и фонарей в зеркалах. Он проезжал мимо районов, где Уманова когда-то жила, где проводила свои ночи после работы, и где, возможно, впервые оказалась с «своими». Каждый пустынный двор, каждый заброшенный склад, каждый парк — всё это могло быть её укрытием. Борис останавливался, прислушивался к шорохам, выглядывал в темноту, но улицы молчали. Сердце сжималось с каждой минутой: он знал, что если она ушла к своим, она окажется в руках людей, от которых у него не было защиты. Он объезжал заброшенные гаражи и полуразрушенные дома, вспоминая её манеру двигаться, привычки, места, где она когда-то пряталась, но везде — тишина. Ни одного намёка на её присутствие.       В какой-то момент Борис снова нажал на газ, не понимая, что на самом деле гоняется не столько за ней, сколько за тревогой, за чувством вины, что мог позволить ей уйти, даже на секунду. И хотя город вокруг жил своей ночной жизнью — сигналы машин, одинокие прохожие, глухие шаги — ни один звук не был её. Ночные поиски оставили только пустоту, холод и тревогу, которая сжимала грудь сильнее, чем дыхание ветра за окном.       К утру глаза Бориса уже резало от усталости. Руль в руках казался каменным, а тело — налитым свинцом. Он так и не заметил, как колесил по одним и тем же улицам, будто в надежде, что Олеся сама выскочит из-за угла и с привычной дерзкой ухмылкой скажет: «Ну чего ты носишься, я ж просто за сигаретами пошла». Но город оставался глух и равнодушен.       На рассвете он всё-таки вернулся домой. Подъезд встретил его пустотой и запахом сырости. Борис поднялся, открыл дверь своей квартиры и остановился в прихожей. Тишина. Ни её смеха, ни запаха кофе, ни следов того, что несколько дней подряд в доме было движение и жизнь. На кухонном столе сиротливо стояла пустая кружка, которую Олеся не успела убрать. На спинке стула — брошенная наспех футболка, в которой она щеголяла утром. Борис провёл ладонью по лицу и выругался вполголоса. — Сколько волка не корми… — пробормотал он, глядя в никуда. Он пытался убедить себя, что Олеся просто сорвалась. Не выдержала давления, не поверила ему, решила, что вся эта история — очередная игра.       "Может, и правильно", — мелькнула мысль. "Я ведь и сам не святой. Может, и правда пошёл на секс с ней только ради информации? Так она, наверное, и подумала." Он сжал кулаки, чувствуя, как внутри разгорается злость, и на неё, и на себя. "Если решила сбежать — значит, так ей надо. В лес, как всегда." Но стоило Борису лечь на диван, не раздеваясь, как усталость свалила его с головой. Последнее, что мелькнуло в сознании перед тем, как глаза закрылись — это её взгляд, полный вызова и странного, непонятного тепла.       Телефон в кармане зазвонил как раз тогда, когда Борис уже собирался «закрыть» тему бессмысленных ночных объездов и попытаться выспаться. Он достал аппарат, посмотрел на экран — смс. Номер знакомый — её. Сердце слегка ёкнуло: то, что он боялся увидеть, было теперь в односложном уведомлении. На экране горели строчки: «Я больше ничего не буду рассказывать. Не связываюсь. Не ищи меня — это только навредит».       Борис прочитал сообщение дважды. Первой реакцией была пустота — та самая, когда мозг отказывается сразу принимать неприятную правду. Потом прошло — и на смену холодку пришло странное, болезненное облегчение. Она сама. Решила уйти. Сделала выбор. Всё не так драматично, как похищение, как кошмар, который он уже себе нарисовал за ночь. Он сел на край дивана и долго смотрел на экран, словно надеясь, что вот сейчас сообщение расплывётся и окажется фейком. Но текст оставался чётким. Номер — её. Стиль — её суховатая краткость. И в голове сразу запустился привычный «защитный» рассказ: она упрямая; она не выдержала — либо его требований, либо быстроты событий, либо собственной неготовности. Может, решила, что быть с ним — значит отдавать себя на растерзание: и ушла, чтобы не быть использованной.       Ему стало горько и обидно одновременно. Но он поверил — не потому что хотел, а потому что это было логично и удобно: если она ушла по своей воле — он не будет лезть в ловушку, не будет бросать людей на поиски, которые только спровоцируют разборки и подставят его. И ещё потому, что в глубине души он не был уверен, заслуживает ли она спасения. Вчерашняя ночь, их близость — всё смешалось в непонятную кашу ощущений и обязанностей. Он потянулся к телефону, набрал её номер — автоматически, почти ритуально. Гудки… гудки… ответ не последовал. Он не стал звонить ещё раз. Положил аппарат экраном вниз и долго сидел молча. В голове крутились оправдания: «Она сама решила», «Я же пытался», «Так лучше — пусть живёт, как хочет». Это убеждение было болезненным и слабым одновременно, но он принял его как факт и, казалось, готов был лечь спать, отпустив ситуацию. Только где-то глубоко под слоем рациональностей тлела другая мысль — та, которую он всё-таки загнал в угол: «А вдруг…» — но сейчас он прогнал её прочь, потому что верил источнику сообщения. И в этот момент он сделал выбор: поверить ей и не рвать свою жизнь на поиск призрака, который, как казалось, предпочёл исчезнуть.

***

      Ангар дышал тишиной и холодом. Где-то в углу капала вода, и этот мерный звук только сильнее подчёркивал напряжение. Олеся сидела на жёстком стуле, руки — всё так же связаны за спиной. Грубая верёвка уже врезалась в кожу, оставляя красные полосы. Дверь с металлическим скрежетом отворилась. Вошёл «главный». Не торопясь, с хрустом костяшек пальцев, он остановился напротив неё. За его спиной маячили двое громил, каждый — будто стена. — Ну что, кукла, — лениво протянул он, — поиграли в молчанку? Теперь попробуем по-взрослому. Олеся держалась ровно, подбородок поднят, взгляд острый, хотя под тканью одежды скрывалась дрожь. — Я тебе сказала уже, — выплюнула она сквозь зубы. — Ничего я не сдавала. — Серьёзно? — в голосе у него зазвенела фальшь. — А твой дружок-мент? Ты думаешь, мы идиоты? Он бы не держал тебя у себя, если бы ты ему не пела. — Может, я просто ему понравилась, — Олеся ухмыльнулась дерзко, хотя внутри всё сжималось. — В отличие от вас, у него есть вкус. Удар прилетел мгновенно — короткий, жёсткий, по щеке. Голова резко дёрнулась в сторону, во рту появился металлический привкус. Она закашлялась, но тут же, сквозь кровь, ухмыльнулась: — Вот это аргумент… мужик. Один из громил шагнул ближе, сжал её за плечо, впиваясь пальцами в кожу. Второй уже держал что-то вроде металлического прута. Главный присел на корточки перед ней, их лица оказались почти на одном уровне. — Пойми, Олеся, — произнёс он тихо, с пугающей мягкостью, — мы не будем гоняться за тобой бесконечно. Ты рассказываешь — и живёшь. Ты упрямишься — и ты никто. Просто ещё одна ошибка, которую никто даже искать не станет. Она сглотнула, но взгляд не отвела. — А если я скажу, что всё рассказала? — прошептала она, провоцируя. Главный ухмыльнулся. — Тогда тебе конец прямо сейчас. — Он поднял палец, и громила с прутом сделал шаг вперёд. У Олеси внутри всё сжалось. Она поняла: игра в дерзость больше не работает. Её действительно собираются ломать. Не словами — руками, силой. И всё, что у неё оставалось, — это тянуть время. Любым способом.       Главный дал знак руками, и один из парней подошёл ближе, схватил Олеся за подбородок так, чтобы она не могла отвернуть голову. Другой сжал её запястья ещё туже, пока верёвка не врезалась в кожу. Первый удар был коротким и точным — по щекам, чтобы сбить дыхание и выбить из ритма. Боль вспыхнула, но не разорвала её на крики: она научилась глотать вопли. Второй удар пришёлся уже по ребрам — острее, от него отозвалась яркая резкая боль при каждом вдохе. Голос «главного» звучал ровно, холодно: он говорил не для неё — он говорил для своих людей, чтобы они видели, как устроен порядок. Потом началась «работа»: один из громил взял металлическую трубу и пригрозил — не сразу применил, но держал её так близко, чтобы Олеся чувствовала каждую дрожь в руке, слышала металлический звук и знала, что может пролететь болью по костям. Они били не по лицу каждый раз, а по плечу, по боку — чтобы оставить следы, но не угробить сразу. Каждый удар — словно выжигание вниманием: «сейчас мы можем сломать, если захотим». Когда удары становились чаще, «главный» приближался, шептал на ухо слова, которые резали сильнее любых кулаков: про предательство, про то, что «мент» не защитит, про семьи, которые заплатят за её ошибки. Слова были рассчитаны: сначала разобраться с телом, потом — сломать волю. Он умел нажимать на раны прошлого так же метко, как и наносить физическую боль. Олеся почувствовала, как по спине ползёт паника, но сразу же начала сдерживать её — сознательно замедляла дыхание, считала в уме, держала контроль над мышцами.       Один из парней, устав дразнить, достал ремень. Удар — внезапный, резкий, по икре — привёл к судорожному вздрагиванию ноги, и Олеся ощутила, как под кожей возникло оголённое место боли. Она слышала плёскет ударов, шорохи одежды, хриплое дыхание нападавших. Пытка шла по нарастающей: сначала — демонстрация силы, затем — проверка пределов. Они хотели увидеть, когда именно она сломается. Потом — холодный, бесчеловечный трюк: один из них облил ладонь водой и приложил к её губам — вода прошибла вкус металла и пыли. Это было не «утопление», но достаточно, чтобы сбить ориентиры, заставить кашлять и сломать ритм дыхания. Каждое подобное действие было рассчитано не уничтожить, а подчинить: чтобы страх стал привычкой, чтобы реакция стала автоматической, предсказуемой и легче управляемой.       Психологическое давление сменяло физическое. Они по очереди говорили ей о людях, чьи имена она слышала — выдумывали последствия, представляли, как этим людям будет плохо, если она «ошибётся». Они сознательно смешивали правду и ложь, добивая путаницу: так легче выжать искренность. Олеся пыталась отвечать уклончиво, подыгрывала, переводила тему, но каждое уклонение стоило ей ещё одного удара по плечу или по ребру. Боль была реальна, но главным оружием оставалась риторика и терпеливое ожидание, пока напряжение не вытянет чистое имя из неё. Через это всё она шла, сжимая зубы — не потому что не чувствовала боли, а потому что понимала: крики только ускорят худшее. В голове она прокручивала всё — карты ангара, шаги охраны, где лежит канистра, где ключи. Даже в этом состоянии она думала о маленьких вещах, которые могли стать опорой: как издавала звуки машина, какую мелодию напевал один из мужчин, что он повторял перед тем, как ударить. Эти детали — шанс.       Когда «главный» устал и перешёл к угрозам похуже, он сделал паузу и бросил: «Если завтра никто к тебе не придёт с папкой на поиск — сама виновата будешь». Это была не просто угроза — это был расчёт: сломать волю, размыть связь снаружи. Олеся терпела, рот её был прижат, но внутри занимался огнём план: держаться, помнить, ждать.       Ангар будто пропитался гулом её собственного сердца — каждый удар отдавался в висках. Руки онемели от верёвок, кожа на запястьях была сбита до крови. Но это была мелочь по сравнению с тем, что происходило дальше. Сначала они действовали грубо, просто били, срывая раздражение, проверяя её пределы. Но когда этого оказалось мало, началось другое. Руки, слишком близко скользящие по её телу. Смех, хриплый и мерзкий, когда один из них рывком дёрнул её куртку, заставив ткань хрустнуть под пальцами. — Тихо, красавица… — один из них прошептал почти ласково, но от этого становилось только грязнее. Его дыхание ударяло ей в ухо, обдавая мерзким перегаром.       Они наслаждались её беспомощностью. Оттягивали момент вопросов, как кошка, играющая с пойманной мышью. Чужие пальцы впивались в кожу, оставляли синяки. Кто-то нарочито медленно провёл ладонью по её шее, кто-то — грубо дёрнул за волосы, вынуждая поднять голову. — Вот молчишь, а зря. — Голос «главного» прорезал тишину, как лезвие. — Когда рот откроешь сама — будет поздно. Олеся ощущала себя словно выжатая тряпка, но в ней ещё теплился упрямый огонь. Противно, обидно, мерзко — каждое прикосновение хотелось смыть до крови. Но именно это и удерживало её от крика: они ждали, что она сломается. А она не даст им этого. Внутри же всё клокотало. Нельзя вечно молчать. Нельзя вечно терпеть. Но если заговорить — Борису конец. А если молчать — конец ей. И вот этот баланс, на лезвии ножа, был хуже любых ударов.       Они будто сорвались с цепи. Сначала дёргали за одежду резко, рывками — пуговицы летели в стороны, ткань рвалась под грубыми руками. Потом стали действовать медленнее, смакуя процесс. — Что, не так храбрая, как при менте? — раздался издевательский смешок. Олеся стиснула зубы так сильно, что заныли челюсти. Воздух был холодным, пахнул ржавчиной и плесенью, а чужие ладони — горячие, липкие, слишком близкие. Куртка соскользнула на грязный бетон, следом футболка. Кто-то нарочно пнул её ногой, заставив пошатнуться и почти упасть. Они радовались её уязвимости, как будто каждый сантиметр обнажённой кожи был для них доказательством победы. Один из охранников, ухмыляясь, склонился к ней: — Ну что, красавица, мент твой тебя уже не спасёт. Кто-то дерзко провёл пальцами по её бедру, оставляя грязный след. Другой, с хриплым смехом, специально прикусил кожу на плече, так что она поморщилась от боли и отвращения. Каждое прикосновение было издевательством, унижением, но в глазах Олеси вспыхивала лишь злость. Сердце колотилось так, будто готово разорвать грудную клетку. Она чувствовала холод бетона под босыми ступнями, верёвки тянулись по коже, но самое тяжёлое было — выдержать взгляды. Эти голодные, наглые взгляды, от которых хотелось провалиться сквозь землю. — Долго ещё будешь молчать? — лениво бросил главный, наблюдая, как её держат, раздевают, трогают. — Или всё-таки начнёшь говорить? Она понимала: дальше будет хуже. Намного хуже. Но язык не повернулся выдать хоть слово.

***

      Борис проснулся поздно, ближе к полудню, хотя сон нельзя было назвать полноценным. Голова тяжелела, во рту пересохло — слишком много сигарет и виски накануне. Но не это давило сильнее всего.       То сообщение. Коротко, сухо. Без её фирменных колких слов, без привычного вызова. Тональность чужая, но ведь и она сама — чужая. Всегда убегала, всегда скользала из рук. Он закурил прямо лёжа, пуская дым в потолок. В голове крутилась одна мысль: "Она ушла. Сбежала. Исчезла." Может, сколько он ни пытался показать ей другую жизнь — без грязи, без её «друзей» — она всё равно выбрала привычное?       Боря сел на край кровати, упершись локтями в колени. В груди разливалась тяжесть. Удержать её было почти невозможно: слишком упрямая, слишком своенравная. И в то же время — хотелось держать рядом, будто опасался, что без неё что-то снова провалится в пустоту. Он поехал кататься по городу, словно сам не знал зачем. Проехал мимо её любимого киоска, где она покупала сигареты; заглянул во двор, где однажды они вместе смеялись над какой-то глупостью. Пусто. Никого. Каждый поворот руля напоминал, что теперь он ищет не человека, а призрак. Уманова растворилась — так же внезапно, как появилась в его жизни.       Вечером Борис снова сел в баре. Виски, привычный полумрак, карточный стол. Девицы улыбались, кто-то пытался завязать разговор. Он отвечал автоматически, не вникая. В голове крутилась одна и та же картинка: её глаза, упрямые, злые и… живые. "Зачем вообще зацепился?"... Ведь она — беда, сплошное несчастье. Но чем больше он пытался убедить себя в этом, тем сильнее сжималось внутри, словно пустота росла.       Борис крутил стакан с янтарной жидкостью, следя, как льдинки сталкиваются друг с другом и медленно тают. Казалось, вместе с ними тает и его уверенность в том, что он правильно сделал, когда потащил Уманову к себе. Зачем вообще? С какой стати? Она ведь с самого начала была для него "ходячим бедствием". Ввалилась в его жизнь резко, нахрапом, словно буря. Обычная преступница, каких он видел сотни: дерзкая, хитрая, умеющая выкручиваться и смотреть прямо в глаза, будто всегда на шаг впереди. Она переступила грань дозволенного так легко, словно никогда её и не существовало. Жила по своим правилам, играла с законом, как с картами за шулерским столом. И вот — он, Борис Тарасов, взрослый мужик, привыкший держать дистанцию, вдруг берёт и забирает её к себе. Под крышу. В свой дом, который и домом-то не был — стены и мебель, больше ничего.       Было ли это попыткой перевоспитать её? Смешно. Он и сам прекрасно понимал: не святой, не пример для подражания. Не та порода, которая спасает других. Но всё равно… внутри теплилась глупая, почти детская надежда. Что если показать ей, что мир — несмотря на всю его жестокость — может дарить простые, нормальные радости: горячий ужин, спокойный сон, утренний кофе без гонок и страха, что кто-то придёт за тобой. Он хотел доказать ей, что можно жить по-другому. Легально. Чисто. Не потому, что так «правильно» — а потому, что это хоть какой-то шанс выжить, не угодив в яму по самые уши. Но получилось ли у него? Она только смеялась, колола его колкостями, злила своей дерзостью. Всё время пыталась показать, что он не сможет её удержать... А он ведь и не держал. Не заковывал в цепи, не запирал под замок. Просто хотел, чтобы она сама поняла. Чтобы почувствовала: жить можно иначе. И вот теперь — это сообщение. Холодное, чужое. Будто Уманова сама решила перечеркнуть всё. Борис выпустил дым, наблюдая, как он клубами поднимается к потолку. "Может, я и правда идиот? Взялся за то, что с самого начала было обречено"...       Он сидел за столом, разглядывая экран телефона, где снова и снова всплывало это короткое сообщение. Холодное, ровное, будто писала не она. Но с каждой минутой он всё сильнее понимал — что-то не сходится. В памяти всплыли её глаза. Те самые — наглые, дерзкие, с вызовом. Взгляд, который она бросила на него ещё при первой встрече, в тесной комнате для допросов. Тогда он подумал, что эта девчонка слишком многое себе позволяет. А потом понял — именно этот взгляд его зацепил. И улыбка… чёрт, эта улыбка. Такой могла бы позавидовать сама нечисть. Улыбка, которая манила и бесила одновременно. Ни капли страха, даже когда вокруг у неё рушился мир. Улыбка игрока, который всегда готов поставить всё на кон. Харизма? Да её хватило бы на десятерых. Только это была не лёгкая, жизнерадостная харизма, а что-то более тяжёлое, почти мистическое. Как будто она не просто человек — а ангел, разжалованный в смертные, сброшенный вниз за слишком яркое сияние. И теперь этот «ангел» шёл по земле в кожанке, с сигаретой в зубах и со своим чёртовым характером, мешая жить всем вокруг. И именно эта женщина теперь пишет ему: «Не ищи меня»? Нет. Не в её стиле. Она бы выругалась. Она бы хлестнула словом, как ножом. Но вот так — холодно, ровно? Слишком искусственно. Борис провёл ладонью по лицу, ощущая, как внутри зашевелилось то самое неприятное чувство, которое он старался заглушить виски и никотином. Что-то не так.       Он набирал её номер снова и снова. Пальцы уже почти не слушались — автоматическая, бессмысленная попытка вернуть то, что ускользнуло. На экране мигали исходящие: 1… 5… 12… двадцать первый звонок — и в горле поднялось не облегчение, а тёмная горечь. Чем дольше он звонил, тем острее становался приватный детектив внутри него. Если бы она действительно решила исчезнуть — первое, что сделал бы нормальный человек в такой ситуации, — сменил симку. Сменил бы номер, уехал в подвал, где нет камер, скрывался бы в сети чужих счетов и чужих телефонов. А тут — та же симка, тот же номер, та же, аккуратная сухость в СМС. Умышленность в каждом слове. Это не было её: не так она рвала мосты.       Он вернулся домой и стал бродить по квартире машинально, как человек, который пытается оплатить пустоту движением. На полке её маленький блокнот — там её почерк. Кошелёк в прихожей, ключи на крючке, любимая зажигалка в ящике стола. Всё, что могло выдать решительный уход — на месте. Он взял её футболку, вдохнул — запах ещё был, смешанный с кофе и табачным дымом. Если бы она планировала уход — зачем оставлять это? Зачем оставлять номер прежним?       «Сколько волка ни корми…» — фраза стальная в голове. Он не мог понять, кого винить сильнее: её или себя. Может, это действительно она — упрямая, необучаемая, и просто сорвалась, предпочтя лесную свободу даже с риском. А может — кто-то использовал её номер, чтобы убедить его в обратном. Кто-то, кто знал, как шевелить его инстинктами. Он вспомнил её взгляд: не как у обычного преступника, а как у человека, который умеет выживать и играеть роль до конца. Те глаза не писали смски «не ищи меня». Она бы уколола. Она бы бросила насмешку. Она бы не сделала этого холодно. И ещё — она бы не утащила от него деньги и документы, как это бывает у тех, кто уходит по-хорошему. У неё было слишком много внутреннего театра, чтобы так просто отдать сцену.       Кровь в висках зашумела от логики: «Если это не она — значит, кто-то притворился». Кто-то, кто понимал: при виде такой СМС он успокоится и уйдёт. Кто-то, кто ставил целью — увести от следа. Кто-то, кто знал, что он не будет прыгать с отдачей, если думает, что это её выбор. Накопилось ещё одно, холодное соображение: если похитители умеют отправлять СМС, значит у них доступ к её телефону или к сим-карте. Значит, они контролируют её связь. Значит, они, возможно, уже знают, какие шаги будут у него на следующем ходу — и заранее запрыгнули вперед, чтобы поставить его в тупик.       Он сел на край дивана, держа телефон в ладони. В голове роялись варианты: поверить и умерить поиски — или не поверить и ринуться напролом. И в этот момент чувство, которое он пытался заглушить с вечера: не желание наказать — а желание разобраться. Не отомстить, а понять, спасти, если всё ещё можно. Он собрался. Звонки ничего не дали — и это уже не пустая тревога, а подсказка. Он вытащил планшет, пальцы уже быстрее набирали сообщения: первый — своему знакомому в ФСБ, коротко и по делу, второй — коллегам в отделе. Тон был холоднее, чем хотелось: «Номер Олеси прислал в SMS. Проверьте исходящие/локации. Не объявляем паники. Возможно — инсценировка.» В глубине души он и сам не знал, кого пытался убедить — их или себя. Но сомнение стало орудием. И сомнение вело его к действию.