Часть 18

      Утро началось с того, что солнце пробилось сквозь шторы и упало прямо на лицо Олеси. Она недовольно зажмурилась, натянула одеяло на голову и пробормотала: — Кто придумал это утро, тот враг человечества. Боря, который уже проснулся и лежал на спине, не удержался от усмешки. — Ага. Особенно враг, если вчера ты сама вопила «Тарасов, возьми меня уже». Одеяло резко дёрнулось — она спряталась ещё глубже. — Ты ничего не слышал. Это был не я. Это… это соседка кричала. — В полотенце? — невозмутимо уточнил он. Она высунулась из-под одеяла, волосы взъерошены, щеки алые, глаза щурятся. — Ты специально хочешь, чтобы я сдохла со стыда, да? — Нет, — Боря потянулся и притянул её к себе обратно. — Я хочу, чтобы ты сдохла от завтрака, который приготовишь. Олеся вытаращила глаза. — Ага, конечно! Вот так, значит, да? Я тут, между прочим, спасённый свидетель, пережившая похищение, жертва, можно сказать! А ты меня к плите? — Угу, — он поцеловал её в щёку и снова улёгся. — Жертва, говоришь? Ну тогда у тебя выбор: плита или снова допрос. Она возмущённо хлопнула его по плечу подушкой, но тут же смягчилась, прижавшись к нему боком. — Ладно, только ради того, чтобы ты не ныл. Но знай: я умею готовить только кофе и бутерброды. — Сойдёт, — спокойно кивнул он. — Для меня это уже ресторан. Она закатила глаза, но улыбка всё равно проскользнула на губах. — Ладно, капитан, живи пока.       Она выбралась из постели, натянула на себя его футболку, которая сидела на ней почти как платье, и, пританцовывая от холода босыми ногами по полу, направилась на кухню. Боря смотрел ей вслед и хмыкнул: — Вот это, Ума, самый опасный вид провокации. В моей футболке и с видом, будто ты хозяйка тут уже лет десять. Из кухни донеслось её ехидное: — Привыкай, Тарасов! И почему-то он понял, что с радостью привыкнет.       Олеся, запутавшись в длинных рукавах его футболки, стояла у плиты и подозрительно таращилась на кофеварку. — Так, значит, кнопка… эта? Или эта? — бормотала она, словно готовилась к операции. Боря, опершись плечом о дверной косяк, наблюдал с таким видом, будто смотрел боевик. — Я думал, ты хотя бы кофе умеешь. Она резко обернулась, прищурившись: — Я умею! Просто… твоя техника слишком умная. Наверное, она обучена убивать людей, если нажать не туда. — Это кофеварка, Ума, — хмыкнул он. — Она максимум может обжечь тебе палец. — Вот именно! — гордо кивнула она, и, решительно ткнув в кнопку, вздрогнула от шипения. — Ага! Видишь? Уже нападает. Он не выдержал — подошёл ближе, обнял её сзади и протянул руку, нажал другую кнопку. — Вот, работает. Она почувствовала, как его грудь коснулась её спины, и замерла на секунду, краснея. Но тут же сделала вид, что это она всё сама. — Я так и хотела сделать. Проверяла тебя, капитан. — Проверяла? — усмехнулся он, наклонившись ближе к её уху. — Ага. Ну и как мой тест на кофеварку? Она не выдержала и прыснула со смеху. — Ты идиот. — Твой идиот, — тихо сказал он, и она почувствовала, как у неё дрожат колени. Чтобы скрыть смущение, Олеся поспешно выскользнула из его рук, схватила хлеб и сунула его в тостер. — Ладно! Бутерброды будут королевские. Но не жалуйся, если хлеб подгорит. — Я привык к риску, — серьёзно ответил Боря, садясь за стол. — Особенно после ночи с тобой. Она застыла с кусочком сыра в руках, глаза округлились. — Тарасов! — воскликнула она и тут же зашвырнула в него этот самый сыр. Он поймал, хмыкнул и спокойно откусил. — Неплохо. Думаю, это лучший завтрак в моей жизни. — Ты неисправим, — пробормотала она, но уголки губ всё равно дрогнули.       За завтраком у них наконец-то установилась та самая тёплая тишина, где слова были лишними. Олесе нравилось наблюдать, как Боря сосредоточенно режет хлеб одной рукой, чуть морщась от боли в перевязанной лопатке, но всё равно упорно делает вид, что ему легче лёгкого. Она то и дело хотела перехватить нож и сделать сама, но он — упрямый, как всегда. — Тебе вообще удобно так? — не выдержала она. — Более чем, — с деланной невозмутимостью отозвался Боря и подмигнул. — Зато не расслаблюсь. А то привыкну к заботе — и всё, конец моему суровому имиджу. — Ну да, страшно представить… Бизон, которого кормят с ложечки, — усмехнулась Олеся, но в её голосе проскользнула нежность.       Когда они сели за стол — с кофе, слегка кривыми тостами и смехом, — казалось, что это самое обычное утро. Но в каждом взгляде, в каждом прикосновении сквозило то новое чувство, от которого обоим было и жарко, и спокойно одновременно. Они сидели за столом: Боря с чашкой крепкого кофе, Олеся с бутербродом, который подозрительно криво держался на хлебе. — Так, — начала она, жуя и смотря на него исподлобья, — капитан, вот скажи честно: что теперь со мной будет? Ты меня, конечно, спас, накормил и почти довёл до инфаркта… но дальше-то что? Боря отставил кружку, посмотрел прямо в её глаза. — Дальше? Дальше ты больше не возвращаешься к прошлому. Я обещал, помнишь? Новый лист. Она смягчилась, но, как всегда, прикрыла это сарказмом: — Новый лист? Надеюсь, не тюремный. — Нет, — усмехнулся он. — Домашний. Со мной. На секунду между ними повисла тишина, наполненная чем-то тёплым и настоящим. Олеся уже открыла рот, чтобы что-то сказать… И тут раздался звонок в дверь. — Опять? — простонала она. — Вчера мы хотя бы были в одежде…       Боря недовольно поднялся, направился к двери. Открыл — и на пороге стоял Пригов. В строгом костюме, с папкой под мышкой и усталым видом человека, которому явно не понравился его ранний визит. — Здорово, герой, — сухо сказал он, проходя внутрь. — Я вижу, у тебя тут медовый месяц уже начался? Боря обернулся: за его спиной стояла Олеся — в его футболке, с кружкой кофе в руках, волосы растрёпаны. Она замерла, как школьница, пойманная за чем-то запретным. — А… здравствуйте, Владимир Викторович, — неуверенно выдала она, но тут же добавила с ехидцей: — Хотите кофе? Мы тут, видите, семейный завтрак устраиваем. Пригов закатил глаза и, глядя на Борю, процедил: — Нам нужно серьёзно поговорить. Тарасов только выдохнул, чувствуя, как идиллия рассыпается прямо у него на глазах. Олеся, дернув уголком губ, скрестила руки на груди: — А вы всегда входите без стука? Или это у вас тоже часть допросной практики? — Обижаете, — расплылся в ухмылке Пригов, — стучал же. Просто вы так увлеклись своей идиллией, что я мог бы и шампанское успеть достать, пока вы реагируете. Боря поднял на него взгляд — тяжелый, ледяной. — Пригов, давай ближе к делу. У меня раненая спина, у неё нервы на пределе. Если хочешь пошутить — найди стендап. — Ой-ой, — театрально вскинул брови тот. — Защитник нашёлся. Ты бы, Тарасов, сначала себя от койки оторвал, а потом героизм изображал. Олеся не выдержала и резко вставила: — Если вы пришли уточнить, действительно ли я провожу медовый месяц, то можете записывать в протокол: да. С Борей. Всё добровольно. Пригов прыснул от смеха и развёл руками: — Вот это я понимаю — признательные показания. Хоть сейчас в суд неси. Боря глухо выдохнул, сдерживая раздражение. Он видел, что Пригов делает всё намеренно — ломает их утро, поддевает, чтобы сбить настрой. — Так, хватит цирка, — отрезал он. — Говори, что там по делу. Пригов чуть прищурился, явно довольный, что добился нужного эффекта. — По делу — всё просто. Уманова, поздравляю, с сегодняшнего дня ты официально в статусе потерпевшей. Но! — он поднял палец. — Это не значит, что я перестал за тобой наблюдать. Слишком уж вы красиво вместе смотритесь, чтобы я поверил в совпадение. Олеся с вызовом встретила его взгляд, а Боря тихо отодвинул её за плечо, словно прикрывая от дальнейших шпилек. Пригов выдержал паузу, поиграл пальцами по косяку и, уже без улыбки, произнёс: — Ладно, голубки, хватит вам мёд по утрам хлебать. Завтра — первое заседание суда. И, Уманова, хочешь ты того или нет, а явиться туда придётся. Официальные показания, все как положено. Олеся приподняла бровь и с сарказмом выдала: — А что, записку из дневника вам не подойдёт? С цветочками на полях? — Смешно, — хмыкнул Пригов. — Только вот не я буду решать, а суд. Там твои шуточки уже не прокатят. Боря тут же подался вперёд, глядя на него пристально: — Она только-только пришла в себя, а ты уже в бой. Может, дадите человеку хотя бы пару дней? — Ага, и пока мы будем ждать, кое-кто будет дальше заметать следы, — Пригов скрестил руки. — Нет, Тарасов. Завтра утром. Приведёшь её сам, за ручку. Олеся усмехнулась, но в её глазах мелькнула тень беспокойства: — Ну что, Борь, идём в свет вместе? Будем как звёздная пара — он с перевязанной спиной, я в статусе потерпевшей. Плакаты, фанаты, автографы? Пригов закатил глаза: — Вот именно это я и люблю. Иронию, когда на душе черти скребут. Но запомни, Уманова, завтра никаких "передумала". Суд — это тебе не спальня.       Дверь за Приговым захлопнулась, и в квартире снова воцарилась тишина. Только теперь она уже не была такой уютной. Олеся откинулась на спинку стула, нервно покрутила в пальцах ложку. — Ну что, Борь, — пробормотала она, стараясь держать тон лёгким, — завтра я официально стану звездой судебного шоу. Камеры, присяжные, овации... Чего ещё девушке мечтать? Он сел напротив, опёрся локтями о стол и посмотрел прямо ей в глаза: — Хватит хорохориться. Я знаю, что тебе страшно. Олеся криво улыбнулась, но голос выдал дрожь: — А кому не страшно, когда тебе напоминают, что ты едва не угодила в тюрьму? Ты же слышал его... "никаких передумала". Как будто я реально могу сбежать. Боря протянул руку, накрыл её ладонь своей. — Завтра ты не одна. Я буду рядом. И если кто-то решит копать глубже, чем нужно — я сам встану поперёк. Она посмотрела на него, и в её глазах мелькнуло что-то большее, чем сарказм. Почти искреннее облегчение. — Знаешь, — тихо сказала она, — мне впервые не хочется бежать. Даже если всё это завтра обернётся кошмаром... я хочу, чтобы ты был рядом. Боря сжал её пальцы крепче, но привычно спрятал эмоции за скупой фразой: — Буду. Олеся ухмыльнулась, пытаясь снова вернуть привычный тон: — Ладно, капитан. Надеюсь, у тебя есть галстук к завтрашнему заседанию. Не позорь меня там. — А ты, — он качнул бровью, — без полотенца, если можно. Суду всё же не нужны такие провокации. Она фыркнула и, наконец, расслабленно рассмеялась.

***

      Утро выдалось на редкость тихим, словно сама судьба решила дать им пару лишних минут покоя. Но Олеся, сидя на краю дивана, уже в который раз поправляла волосы, снова и снова проверяла, застёгнута ли блузка на все пуговицы. — Ты бы ещё десяток раз пересчитала, — хмыкнул Боря, выходя из спальни в строгом костюме. На нём он выглядел так, будто собирался не на заседание, а на приём в Кремль. — С таким темпом ты к суду будешь голой — все пуговицы поотлетают. Олеся подняла глаза и смерила его долгим взглядом: — Это ты сейчас тонко намекнул, что я тебе больше нравлюсь без одежды? — Это был не намёк, — спокойно ответил он, поправляя галстук. Она закатила глаза, но уголки губ всё равно дрогнули. — Тарасов, ты неисправим. Я тут, между прочим, иду давать показания, а ты... — А я хочу, чтобы ты не тряслась, — перебил он. — И если для этого надо пару раз вывести тебя на сарказм — я готов. Она встала, подошла к нему ближе, взяла пальцами за край галстука и, глядя прямо в глаза, прошептала: — Только учти, Боря... если мне завтра дадут условку, я всё равно повешусь на твою шею. Так что галстук тебе лучше снять — не переживёт. Он усмехнулся, поймал её за руку и слегка подтянул к себе. — Сниму, когда всё это закончится. А пока — держи голову выше. Сегодня ты не подсудимая. Сегодня ты та, кто поставит крест на этих ублюдках. Олеся вскинула подбородок, будто проверяя, верит ли он сам в то, что говорит. Потом глубоко вдохнула и выдохнула. — Ладно. Только ради тебя, капитан. Он кивнул, подал ей пальто. — Ради себя. Но рядом со мной.       Коридоры суда встретили их бетонной прохладой и запахом слишком свежей краски — то ли от ремонта, то ли от дезинфекции. Свет был белым и жестким, как прожектор, и казалось, что он высветляет не только лица, но и все бессознательные реакции: сжатые губы, заломанные руки, дрожь в коленях. По стенам висели объявления в строгих рамочках, по ступеням ходили люди в деловой одежде — адвокаты с портфелями, пожилые женщины в шарфиках, двое журналистов с блокнотами и камерой. На каждом шагу слышался приглушённый гул — шёпот, шаги, щёлканье каблуков по плитке.       Олеся шла рядом с Борисом, держась за его руку чуть туже, чем обычно — не от страха, а чтобы не распасться на кусочки беспорядочных мыслей. В груди всё ещё было тепло от той ночи, но теперь оно смешивалось с тяжестью предстоящего — с необходимостью говорить и рассказывать то, что тянуло за собой всю грязь её прошлого. Маска сарказма висела на лице ровно так же прочно, как вчера, но внутри всё было натянуто тоньше: нитка, на которой можно было порваться от одной неаккуратной реплики. «Это всего лишь здание», — говорила она себе, наблюдая, как охранник пропускает их через дверь и направляет к металлическим рамкам. Но мышцы в животе отвечали иначе: голова подпрыгивала от каждого сигнала сканера, от каждого взгляда. Когда они проходили через рамку, мужчина-охранник провёл руками поверх её сумки, затем по её одежде — формальность, и в то же время небольшая точка внимания, которую она острожно воспринимала как признак настоящего мира, где правила сложнее и строже, чем её личное выживание.       Журналисты уже устроились у входа, один — с камерой на плече — едва не сделал шаг, когда увидел их, но Борис инстинктивно встал между ними и Олесей, слегка сдвинув её в сторону, так, чтобы она не оказалась в зоне прямых объективов. Его рука тёплая, твёрдая — невидимая подпорка. Её взгляд мелькнул к его перевязке: там, под тканью, всё ещё была боль, но он держался прямо, как столб, и вся его тяжесть была направлена на окружение, а не внутрь. В коридоре мелькнули старые знакомые — люди, которые знали о ней многое и предпочли бы не знать ничего. Кто-то опустил глаза, кто-то заинтересованно посматривал, шептался. Один из охранников — молодой, но уже с усталым лицом — кивнул Борису, как старому товарищу по службе; в его взгляде была и оценка, и уважение: «держи её». Это крошечное невербальное обещание значило больше формальных бумаг.       Они прошли через стеклянные двери в общественную зону ожидания. Там сидели люди, чьи глаза говорили: «истории у всех разные». Кресла были выстроены в ряд, плакаты о правах и обязанностях — в паспортах судебных дебатов. Олеся села на жесткое сиденье, пыталась подогнать внутренний голос к привычной иронии, но ком в горле мешал ей произнести шутку. Вместо этого она потерла ладонями колени, и через минуту тихо прошептала: — Я не умею это делать по-настоящему. — Ты умеешь, — ответил Борис рядом, просто и твёрдо. — Я буду рядом. Её улыбка была почти невидимой: уголки губ дрогнули, и сарказм вернулся как броня. Она вытащила телефон, притворно набралась цвета в губы и отдала одну последнюю инструкцию — сама себе: не отвечать на провокации, не позволять себе «комедию» на публике, давать факты, коротко и уверенно. Это был её план — план, который она тщательно отрепетировала в голове между бессонными ночами и короткими мигами спокойствия.       Они дождались вызова, поднялись по лестнице — шаги отдавались гулко, как метроном. Поражало, как мало пространства между соседними кабинами: ещё минута — и ты уже на месте, где всё решается. В коридоре к залу подсудимых стоял пристав, строгий и сухой; он проверил документы, проскользнул взглядом по Борису и, кивнув, открыл дверь.       Дверь зала распахнулась, и воздух внутри был другой: он пах липким воском, сильным томом судьбы и шепотом сотен судебных разбирательств. В зале было людно — ряд сидений для публики, столы для сторон, судейская трибуна, место для свидетелей. Пары глаз обратились к ним: кто-то с любопытством, кто-то с жалостью, кто-то — просто с профессией. Олеся взяла себя в руки. Её шаги были ровными, почти хладными, когда она шла к столу со стороны обвинения. Сарказм где-то на лицевой поверхности помогал ей улыбаться — мягко, иронично — когда знакомые взгляды скользили: она будто говорила миру «да, я была там, но я пришла сюда сейчас». В её жестах было продуманное достоинство: ровная спина, прямо поднятая голова, руки — спокойные, не дрожащие.       Став на место, она повернулась к залу и, едва заметно, нашла глазами Бориса. Его рука сжала её ладонь, два коротких давления — «я рядом», «держись». Её взгляд ответил тем же: «я не одна». Офисные светильники над головой прорезали лицо, но она не отводила глаз: когда пристав позвал её давать показания, она встала, прошла к «свидетельской кабинке» и, усевшись, глубоко вдохнула. Сарказм улёгся в угол у её рта, уступив место ясности. Теперь пришло время слов — холодных, фактов, дат и имен. И в этот момент она почувствовала, что голос у неё тверд, что руки перестали дрожать, потому что где-то за спиной была та самая несломимая опора — человек, который и в коридоре, и на скамье защиты стоял как стена.       Сначала были вопросы технические: данные, даты, кто где и когда. Потом — те, что резали по живому: почему ты осталась с ними, что ты знала, кто платил, где были деньги. Она отвечала коротко, точно, не входя в объяснения, но и не замалчивая главное: похищение было, угрозы были, страх был. Иногда в ответах проскальзывала ирония — как щит, чтобы не показать слабость — но чаще голос был ровным и собранным: та самая Уманова, которая больше не желает прятать глаза.       Когда всё закончилось, их взгляды встретились снова. В её лице было и усталость, и облегчение. В его — гордость и тревога. Люди в зале переговаривались, кто-то записывал в блокнотах, но для них это был другой мир: мир решений, бумажек и процедур. Для них двоих это был небольшой, но решающий шаг в ту новую жизнь, о которой они вчера шептали в кровати. И когда они выходили из зала, свет снова обжигал глаза, но теперь он не казался таким враждебным. Коридоры — те же, люди — те же, но в её груди зазвучало: «я справилась». Борис, сжимая её руку, говорил шёпотом: — Мы идём дальше. Она кивнула и позволила себе впервые за долгое время не притворяться — просто быть рядом, идти.       Они вышли в коридор, дверь за спиной мягко закрылась, и шум заседания остался внутри. Воздух здесь был легче, но не менее напряжённый: журналисты оживились, вскинулись камеры, затрещали вспышки. — Олесь, улыбнись, — тихо пробормотал Боря, прикрывая её плечо рукой, словно щитом. — Ещё чего, — сквозь зубы ответила она. — Пусть попробуют поймать «улыбочку потерпевшей». Она наклонила голову, и вместо улыбки в камеру выдала взгляд, полный сарказма и презрения. Журналисты зашептались ещё громче, один даже хмыкнул: — Ох, характер у девочки… Боря вёл её мимо толпы быстрым шагом, не давая остановить. Но один слишком настойчивый парень сунул микрофон почти под нос: — Уманова, правда, что вы сотрудничали с преступной группировкой? Вы себя чувствуете виновной? Олеся резко остановилась. — Я чувствую, что мне хочется зарядить вам микрофоном по башке. Это считается? Толпа ахнула, кто-то прыснул со смеху. Боря тихо, но крепко взял её за локоть и потянул дальше: — Ума. Не здесь. — А где, Боря? — огрызнулась она, но позволила себя увести. — Я что, должна молчать, пока они лепят из меня очередную криминальную Барби? — Ты должна выйти отсюда спокойно. Дальше пусть говорят бумаги. Она буркнула что-то нечленораздельное, но замолчала.             Когда они миновали прессу и свернули в боковой коридор, напряжение чуть спало. Впереди стоял Пригов — как всегда в идеально выглаженном костюме и с выражением человека, у которого под контролем даже воздух вокруг. — Ну что, молодцы, — сказал он, оглядев обоих. — Уманова, вы сегодня выглядели как свидетель из учебника. Коротко, ясно, без истерик. Даже судья отметил. — Спасибо, Владимир Викторович, — ответила она, поправив волосы. — А журналистам тоже понравилось, как я «без истерик»? Пригов ухмыльнулся. — Журналистам вообще всё нравится, если это можно превратить в заголовок. Но у вас, Олеся, сегодня получилось иначе: вы им дали материал и не дали крови. Это редко бывает. — Я старалась, — она развела руками и посмотрела на Бориса. — Чисто ради его нервов. Тарасов покосился на неё, но ничего не сказал, лишь сжал губы в усмешке. Пригов достал из папки пару бумаг. — Завтра заседание продолжится. Но, учитывая сегодняшние показания и то, что все задержанные из ангара уже дают признания, думаю, дело закроем быстро. Уманова, как я обещал, проходит потерпевшей. Так что готовьтесь к новому статусу: теперь вы не объект охоты, а часть правосудия. Олеся фыркнула: — Ну хоть раз в жизни я буду на стороне закона. Скучно же. — Скучно, но безопасно, — тихо вставил Боря. И в этот момент её взгляд смягчился. Она улыбнулась — не издевательски, а так, будто действительно согласилась.       На улице было неожиданно солнечно, как будто город нарочно выставил декорации в противовес только что пережитому напряжению. Возле ступеней суда шумели журналисты, но Пригов организовал так, что к служебному выходу подъехала машина. Боря, всё ещё хмурый и сосредоточенный, придержал для Олеси дверь. Она села внутрь и откинулась на спинку сиденья. Только когда машина тронулась, она позволила себе выдохнуть. — Фух. Я думала, меня там разорвёт на части, — призналась она, глядя в окно. — Ты держалась идеально, — коротко сказал Борис. — Даже слишком. Она усмехнулась. — «Слишком идеально» — это твоя зависть, капитан. А вообще… — её голос стал тише, — я, если честно, думала, что в какой-то момент сорвусь. Но потом вспомнила твои слова. Он повернулся к ней, чуть прищурившись: — Какие именно? У меня их много. — Те, где ты сказал, что я не подсудимая, а та, кто поставит крест на этих уродах. — Она скосила взгляд на него. — Ты умеешь быть убедительным. На его лице промелькнула тень улыбки. — Это моя работа. — Нет, Боря, — она качнула головой. — Это ты. Машина остановилась у дома. Они поднялись в квартиру. Боря первым делом снял пиджак, бросил его на спинку кресла, и чуть заметно поморщился, когда задел повязку на плече. Олеся тут же подбежала. — Тихо-тихо, дай посмотрю. — Она аккуратно расстегнула край рубашки и заглянула под бинт. — Чёрт… опять потянул? — Пустяки, — буркнул он, но она уже приложила руку к его коже, проверяя, не выступила ли кровь. — Пустяки… — передразнила она. — Ты упрямый, как осёл. Он улыбнулся уголком губ. — Ну вот, снова вернулась твоя нормальная форма общения. Значит, всё в порядке. Она фыркнула, но прижалась к нему щекой, осторожно, чтобы не задеть рану. Несколько секунд они стояли так молча. — Боря… — тихо сказала она. — Спасибо. За то, что вытащил меня оттуда. И за то, что был сегодня рядом. Он вдохнул глубже, обнял её крепче. — Я же обещал. Она подняла глаза, и на секунду сарказм исчез совсем. — А если я скажу, что хочу, чтобы ты был рядом… не только «по работе»? Он не ответил сразу. Его взгляд был тяжёлым, но в нём светилось что-то тёплое. Потом он тихо произнёс: — Тогда это не работа. Это мы. Олеся улыбнулась — настоящей улыбкой, мягкой и живой.