Часть 6

      Суббота началась с привычной, почти медитативной рутины — тех незаметных, крошечных повседневных ритуалов, из которых постепенно, по крупицам, складывается хрупкое ощущение, будто жизнь все еще находится под твоим полным контролем. Я проснулась рано, когда город еще спал, и отправилась на пробежку по влажным, блестящим от ночного дождя улицам Форкса. Мокрый асфальт, покрытый опавшей хвоей, с зеркальной точностью отражал хмурое утреннее небо, плотно затянутое тяжелыми облаками цвета остывшего, несладкого капучино. Холодный, пропитанный сыростью воздух мгновенно бодрил, прогоняя остатки сна; он приятно щипал в легких при каждом глубоком вдохе, а выдохи вырывались изо рта короткими, рваными облачками полупрозрачного пара. Я бежала вовсе не ради поддержания физической формы или спортивных достижений. Этот монотонный ритм ударяющихся об асфальт кроссовок был нужен мне скорее ради тишины — той особенной, почти монашеской, звенящей тишины в голове, в которой хаотичные, путающиеся мысли наконец-то прекращают свой безумный хоровод и послушно выстраиваются в ровные, понятные ряды.       После возвращения домой горячий душ показался настоящим спасением. Кожа приятно пощипывала от контраста температур, смывая уличный холод, а голова на какое-то время стала казаться удивительно легкой, словно вода унесла с собой всю скопившуюся за неделю тяжесть. Последующий завтрак — горячая овсянка, обжигающий черный кофе, аромат которого заполнил всю кухню, и пара хрустящих ломтиков поджаренного тоста — тоже вошел в этот утренний ритуал почти механически. Все это походило на возвращение к какой-то старой, давно выверенной до полного автоматизма системе выживания: тело само прекрасно знает, что, как и в какой последовательности делать, даже если разум в этот момент витает где-то бесконечно далеко.       А разум, конечно же, был занят, и никакие физические нагрузки не могли этого изменить.       Мои мысли, словно намагниченные, то и дело возвращались к событиям прошедшей недели — и, в особенности, к фигуре Эдварда Каллена. Его полное, абсолютно демонстративное отсутствие на всех последующих уроках после той катастрофической совместной биологии ощущалось не просто как прогул. Это было похоже на повисшую в воздухе запятую, внезапно поставленную в предложении, которое явно еще не закончено и требует продолжения. Он исчез — аккуратно, почти пугающе изящно, не оставив после себя ни единого следа, ни малейших объяснений, как будто кто-то взял ластик и просто стер сам факт его физического существования из школьной реальности, оставив лишь пустое место за партой.       Какая-то часть меня усердно пыталась найти этому логическое объяснение. Может быть, его странное, напряженное поведение — это просто результат банального переутомления, внезапно обострившейся аллергии на что-то в классе, начала тяжелой простуды или чего угодно еще, что случается с обычными подростками.       Но интуиция — та самая, многократно проверенная в боях интуиция, что за долгие годы не раз спасала меня от фатальных ошибок и смертельно опасных суждений, — упрямо шептала: нет.       Это совершенно точно не было совпадением. Слишком много скрытой угрозы было в его позе, слишком темными были его глаза.       Я, разумеется, изо всех сил пыталась отмахнуться от этих мыслей, убеждая себя, что мне просто мерещится подвох там, где его нет. Но чем больше я старалась не думать о бледном семействе, тем чаще ловила себя на том, что бессознательно ищу взгляды остальных Калленов в шумном коридоре, пытаюсь уловить обрывки их тихих разговоров. Каждый раз, заходя в школьную столовую, я невольно, почти рефлекторно осматривала их уединенный стол, ожидая увидеть там знакомую копну бронзовых волос. Вокруг этой семьи крутилось слишком много вопросов и слишком мало ответов. Рациональная часть меня, уставшая от прошлых битв, отчаянно кричала: «Гарретт, не будь дурой, ради всего святого, не лезь туда, куда не просят, просто живи нормальной жизнью». А та самая, неискоренимая Поттеровская отвага, смешанная с упрямством, громко вопила в ответ: «Если нас после всего случившегося занесло не в рай к родителям, а выбросило в эту странную, новую жизнь, то это совершенно неспроста. Значит, я для чего-то здесь все еще нужна, и этот парень — ключ к пониманию происходящего».       Теперь, стоя перед старым, слегка потускневшим по краям зеркалом в своей прохладной комнате, я изо всех сил пыталась сосредоточиться на совершенно другом, куда более земном и приземленном деле — на предстоящем сегодняшнем вечере у Ньютонов. И это, откровенно говоря, давалось с колоссальным трудом. Мои мысли то и дело норовили соскользнуть обратно в опасное русло неразгаданных тайн, но я упрямо возвращала их к реальности, заставляя себя сфокусироваться на отражении и открытых дверцах шкафа.       Сам шкаф, разумеется, не мог похвастаться ни роскошным содержимым, ни хоть каким-то намеком на последние тенденции моды — мой гардероб в целом напоминал тоскливую хронику подростковых модных провалов. Полки были плотно забиты бесконечными вариациями одного и того же: потертые джинсы, объемные свитера, бесформенные базовые футболки и… еще больше джинсов всех оттенков синего и серого. Рене, с ее вечной тягой к ярким цветам, легким тканям и эксцентричным аксессуарам, вечно качала головой и со вздохом говорила, что я одеваюсь «как человек, сбежавший из секции потерянных вещей на вокзале». И, если посмотреть правде в глаза, она, возможно, была абсолютно права. Но именно сегодня, в этот промозглый форксовский день, хотелось выглядеть… как-то иначе. Теплее, что ли. Хотелось создать образ домашний, но при этом не небрежный; спокойный, не кричащий, но и не отталкивающе скучный.       Я вытащила на свет несколько потенциальных вариантов, разложив их на покрывале кровати. Сначала задумчиво повертела в руках плотную рубашку цвета хаки — слишком жесткая, почти военная. Затем примерила взглядом темно-бордовую кофту с мелкими пуговицами — слишком официально, словно я собралась на собеседование. И, наконец, мой взгляд упал на него — мой любимый, проверенный временем свитер крупной вязки кремового цвета. Он уже давно утратил свой первозданный вид: был немного растянут на локтях, кое-где нитки чуть распушились, но он оставался невероятно мягким, по-настоящему уютным и чем-то неуловимо напоминал безопасный, толстый плед, в который можно с головой завернуться, если окружающий мир вдруг решит окончательно развалиться на части. К нему идеально подошли классические темно-синие джинсы, облегающие, но не стесняющие движений, и пара старых, потрепанных, но до боли удобных кед. Это была простота, намеренно возведенная в абсолютный принцип. Моя личная броня.       Встав перед зеркалом, я критически оглядела себя с ног до головы, поправляя воротник свитера.       «Элегантно, в духе усталого философа после трех часов беспокойного сна», — мысленно, с изрядной долей самоиронии, подумала я. Но зато — это была я. Настоящая, без грамма фальши, без нелепых и нарочитых попыток казаться кем-то другим, кем-то более ярким или интересным в глазах местных подростков.       Рене, увидев меня сейчас, наверняка бы закатила глаза и сказала своим звонким, театральным голосом: «Белла, милая, ты выглядишь как человек, который совершенно случайно зашел на шумную вечеринку, возвращаясь из городской библиотеки с томиком Диккенса». И, возможно, где-то глубоко в подсознании именно этого я и хотела: оставаться собой, даже если это означает выглядеть немного неуместно на фоне всеобщего веселья.       Я всмотрелась в свои глаза в зеркале, глубоко, с расстановкой вдохнула холодный воздух комнаты и тихо, почти шепотом сказала своему отражению:       — Ты справишься. Это просто вечер. Просто обычные, смертные люди. Просто… очередная попытка не быть вечно на обочине чужой жизни.       — Белла, ты готова? — внезапно донесся снизу густой, раскатистый бас Чарли, вырывая меня из раздумий. — Уже почти четыре часа!       — Иду! — громко крикнула я в ответ, торопливо накинув легкую непродуваемую куртку и привычным движением сунув мобильник в задний карман джинсов.       Спускаясь по слегка поскрипывающей деревянной лестнице, я заметила, что Чарли сидит на краю старого потертого дивана в гостиной, сосредоточенно завязывая шнурки на своих тяжелых полицейских ботинках. Вечерние патрули по темным, скользким дорогам округа давно стали его привычной, нерушимой рутиной. Услышав мои шаги, он поднял голову и посмотрел на меня тем самым особенным взглядом, в котором причудливо, но так органично смешались искренняя отцовская забота и та тихая, глубокая гордость, которую он, как истинный интроверт, всегда неуклюже пытался скрыть за суровой невозвозмутимостью.       — Выглядишь хорошо, — сказал он, сдержанно кивнув. В уголках его глаз залегли теплые морщинки от едва заметной улыбки. — Только…       — Знаю-знаю, пап, — с мягкой усмешкой перебила я, опережая его дежурную лекцию. — Вернуться не позже одиннадцати. Никакого алкоголя и подозрительных компаний.       — Тебя подбросить? — добродушно хмыкнул он, покачав головой.       — Не отказалась бы.       Дорога до дома Ньютонов, пролегающая сквозь погружающийся в вечерние сумерки Форкс, заняла не больше десяти минут, но в уютном полумраке полицейского крейсера время словно замедлило свой ход. Чарли, как и всегда, вел машину безупречно: его уверенные, скупые движения за рулем выдавали многолетний опыт патрулирования этих извилистых, вечно влажных дорог. Он не проронил ни слова, не пытался заполнить эфир неуклюжими отцовскими наставлениями или дежурными вопросами о школе. В салоне витал густой, согревающий аромат крепкого черного кофе, исходивший от старого металлического термоса, который покоился в подстаканнике, и легкий, освежающий холодок перечной мяты от жвачки, которую Чарли задумчиво жевал. Мы ехали в абсолютном молчании, прерываемом лишь мерным, гипнотическим шуршанием шин по мокрому асфальту. И это было удивительно хорошее молчание — не то тяжелое, звенящее от неловкости отсутствие тем для разговора, а то редкое, глубоко комфортное состояние, когда слова просто не нужны, потому что вы и так понимаете друг друга.       Когда мы свернули на нужную улицу и плавно затормозили у обочины, дом Ньютонов предстал передо мной во всем своем неожиданном великолепии. Это было удивительно красивое, монументальное двухэтажное здание, выдержанное в классическом викторианском стиле, с крутыми скатами крыши и резными карнизами. Его опоясывала широкая, просторная веранда, казавшаяся невероятно гостеприимной в этот зябкий вечер. Сквозь влажную дымку форксовского воздуха большие окна светились мягким, почти медовым желтым светом, обещая тепло и уют. На идеально подстриженной лужайке перед домом несли свою безмолвную вахту два старых, раскидистых дуба, их мощные ветви создавали причудливые тени. Вдоль мощеной дорожки, ведущей к крыльцу, словно вытянутые по струнке в парадной линии, стояли небольшие кованые фонари, отбрасывая на мокрые камни дрожащие блики. Но больше всего поражал запах. Холодный воздух был густо пропитан ароматом тлеющего костра, сладковатым, липким запахом жареного маршмеллоу и еще чем-то неуловимо домашним и теплым — возможно, это была терпкая корица, а может, густая ваниль, вырывавшаяся из приоткрытых окон кухни.       Отец заглушил двигатель, оперся руками о руль и, посмотрев сквозь лобовое стекло на оживленные, мелькающие силуэтами окна дома, негромко произнес своим густым басом:       — Похоже, веселье уже началось.       — Похоже, — коротко кивнула я, наблюдая за тем, как группка подростков со смехом пробежала по лужайке.       Он медленно повернул голову и бросил на меня взгляд — очень короткий, но пронзительно внимательный, в котором читалась вся его скрытая тревога за меня.       — Позвони мне, если захочешь, чтобы я забрал тебя, — его голос прозвучал чуть тверже обычного, с той самой отцовской интонацией, не терпящей возражений. — Неважно, когда. Даже если решишь уйти раньше. Я приеду.       — Хорошо, пап, — мягко сказала я. В этот момент в груди шевельнулась странная, щемящая смесь глубокой благодарности за его ненавязчивую защиту и легкой, иррациональной вины за то, что я взрослею и все чаще оставляю его одного по вечерам.       Я толкнула тяжелую дверцу машины и вышла в прохладную вечернюю сырость, на ходу махнув ему рукой. Чарли ответил коротким, успокаивающим кивком, включил фары, разрезавшие сумерки яркими белыми лучами, и плавно отъехал, растворяясь в тумане улицы.       Оставшись одна, я повернулась к дому. На заднем дворе уже вовсю кипела жизнь, резко контрастируя с тишиной, в которой я пребывала последние десять минут. Там толпились люди: в воздухе звенел беззаботный смех, из приоткрытой входной двери пульсировала приглушенная ритмичная музыка. Кто-то, активно жестикулируя, держал в руках красные пластиковые стаканчики, кто-то горячо спорил о какой-то ерунде, прислонившись к деревянным перилам. Внутри дома, судя по гулу голосов и теням на шторах, было еще более оживленно и тесно.       Я сделала первый шаг и начала медленно подниматься по ступенькам. Внутри меня зарождался и рос легкий, щекочущий трепет. Это был не сковывающий страх, к которому я уже начала привыкать, и не тягучая тревога. Это была та самая странная, почти забытая дрожь предвкушения, которая мелкими мурашками пробегает по коже, когда ты стоишь на самом пороге чего-то нового. В этом вечере не было ничего судьбоносного, ничего рокового или сверхъестественного, ничего такого, что грозило бы навсегда изменить мою жизнь. Это предвещало просто нормальный, по-человечески теплый и простой вечер среди обычных людей — людей, которые просто смеются над глупыми шутками, пьют газировку и совершенно точно не пытаются разглядеть в твоей душе что-то мрачное или потустороннее.       После долгих, изматывающих недель, которые были до краев переполнены странными событиями, скрытыми угрозами, постоянным нервным напряжением и бесконечной, выматывающей внутренней настороженностью, это приземленное «нормальное» состояние ощущалось как абсолютная, непозволительная роскошь. Это было почти как долгожданное возвращение домой, в безопасную гавань, хотя, разумеется, настоящим домом это место для меня не было.       Под моими старыми кедами жалобно, с протяжным стоном скрипнули влажные деревянные ступени. На потолке веранды мягко горел старинный подвесной фонарь, отбрасывая на потертые доски пола широкие золотистые круги света, в которых танцевали пылинки. В огромных окнах играли теплые отблески — внутри постоянно кто-то двигался, сливались воедино взрывы смеха, биты поп-музыки и ровный, успокаивающий гул десятков голосов. Все это вместе звучало так непривычно живо, так пульсирующе и ярко, будто я, переступив невидимую черту, внезапно попала в совершенно чужой, но невероятно манящий мир — мир, где люди действительно умеют отпускать свои заботы и просто радоваться моменту. И мне очень захотелось стать частью этого мира, хотя бы на один вечер.       Тяжелая входная дверь распахнулась с легким скрипом ровно за мгновение до того, как мои костяшки пальцев успели коснуться ее влажной поверхности. На пороге, словно материализовавшись из самого эпицентра домашнего тепла и праздничного шума, стоял Мэтт. На нем были классические синие джинсы и уютная фланелевая рубашка в крупную клетку, рукава которой были небрежно закатаны до локтей. Его лицо украшала та самая вечная, заразительно беззаботная улыбка, от которой в уголках глаз собирались мелкие смешинки, а в правой руке он расслабленно держал запотевшую банку колы, по металлическим стенкам которой медленно скатывались холодные капли.       — Добро пожаловать в обитель веселья! — его голос прозвучал громко и радостно, перекрывая гул десятков голосов и музыку за спиной. Он сделал широкий шаг назад, освобождая проход, и театрально поклонился, плавно взмахнув свободной рукой, словно церемониймейстер на открытии грандиозного бала. — Проходи скорее, ты как раз вовремя. Горячая пицца только что прибыла, буквально пару минут назад, и, клянусь, ребята в гостиной уже готовы устроить за нее настоящую дуэль на выживание.       — Тогда, возможно, я спасу ситуацию своим появлением и предотвращу голодный бунт, — усмехнулась я, стряхивая капли уличной мороси с куртки и переступая порог.       Стоило мне оказаться внутри, как меня тут же окутало плотное, согревающее облако домашних запахов. Воздух был густо пропитан дразнящим ароматом свежеиспеченного теплого теста, тягучего плавящегося сыра, пикантных специй и чего-то неуловимо сладкого — скорее всего, этот тонкий ванильный шлейф исходил от нескольких толстых декоративных свечей, расставленных на высоких полках в коридоре. Просторная гостиная была залита мягким, обволакивающим теплым светом. Толстые нити гирлянд, искусно перекинутые через массивные деревянные балки на потолке, мерцали сотнями крошечных золотистых точек, создавая иллюзию низкого звездного неба. На пушистом ковре были в живописном беспорядке разбросаны объемные разноцветные подушки, а у каменного камина, в котором весело трещали дрова, громоздилась целая гора разномастной обуви. Огромные мягкие диваны были полностью оккупированы людьми, чьи расслабленные лица и знакомые профили я уже частично успела выучить за время учебы в школе.       Джейсон и Крис вместе со своими девушками уютно расположились прямо на полу вокруг низкого кофейного столика. Они громко и увлеченно спорили о чем-то совершенно неважном, активно размахивая в воздухе надкушенными кусками пиццы с пепперони. Чуть поодаль Майк, всем своим видом изображая крайнюю степень возмущения, пытался убедить Джессику в непреложной кулинарной истине.       «Интересно, — промелькнула у меня мысль, — она сама напросилась на эту вечеринку или Майк все-таки набрался смелости ее пригласить?»       Он горячо, с активной жестикуляцией доказывал, что ананасы на пицце — это не просто странный выбор, а настоящее кулинарное преступление против человечества. Джессика же, откидывая назад волосы и звонко смеясь над его серьезностью, категорически с ним не соглашалась, то и дело в шутку толкая его в плечо.       Немного в стороне от этой школьной суеты, ближе к успокаивающему теплу камина, стояла обособленная группа ребят, которых я совершенно точно видела впервые. Их было четверо — двое парней и две девушки. По их уверенным, раскованным позам, чуть более взрослому стилю одежды и какой-то неуловимой внутренней свободе можно было безошибочно определить, что они немного старше нас, скорее всего, студенты колледжа, заглянувшие к Ньютонам на огонек.       — Народ! Внимание! — громко объявил Мэтт, высоко поднимая руку с банкой колы и призывая гостиную к тишине. Гул голосов на секунду стих, и несколько пар глаз повернулись в нашу сторону. — У нас новенькая. Это Белла. Та самая Белла, о которой я вам всем рассказывал!       — О, так это ты? — мгновенно оживилась одна из незнакомых девушек. Это была миниатюрная, хрупкая на вид блондинка с безупречно выверенным, стильным хаосом светлых локонов и невероятно озорными, проницательными зелеными глазами. Она буквально подскочила ко мне, излучая волну дружелюбия и энергии. — Наконец-то еще одна нормальная девчонка в этой компании! А то тут эти мальчишки совсем одичали без строгого надзора.       — Эй, полегче! — притворно возмутился сидевший рядом с ней высокий, атлетично сложенный афроамериканец с аккуратными короткими дредами, одетый в простую темную толстовку. — Мы вообще-то очень цивилизованные и воспитанные люди.       — Конечно-конечно, джентльмены высшего общества, — саркастично протянула вторая девушка, рыжеволосая, с россыпью задорных веснушек на носу и щеках, демонстративно закатывая глаза. — Особенно вы цивилизованные в те моменты, когда пытаетесь съесть гигантскую пиццу на скорость, забыв про манеры и инстинкт самосохранения.       — Попрошу заметить, это был не просто спор, а строго контролируемый научный эксперимент, — спокойно вмешался второй незнакомый парень. Он был светловолосым, с удивительно яркими голубыми глазами и легкой, но очень уверенной, почти ленивой улыбкой на губах. Он сидел, глубоко развалившись в мягком кресле, закинув ногу на ногу, и наблюдал за всей этой перепалкой с безмятежным видом человека, которого в принципе невозможно вывести из душевного равновесия. — Мы на практике проверяли, насколько обжигающе горячий, только что расплавленный сыр способен повредить вкусовые рецепторы на языке.       — И какие же были получены результаты в ходе вашего исследования? — поинтересовалась я, чувствуя, как скованность уходит, а на губах сама собой появляется широкая, искренняя улыбка.       — Плачевные, — предельно серьезно, без тени улыбки ответил светловолосый парень, хотя в его льдисто-голубых глазах явно плясали смешинки. — У Эйдена тогда ровно на неделю был полностью утрачен вкус не только к еде, но и к жизни в целом.       Искренний, раскатистый смех мгновенно прокатился по просторной гостиной, отражаясь от деревянных балок потолка и смешиваясь с уютным потрескиванием поленьев в камине. Атмосфера в комнате была удивительно лёгкой, почти невесомой, лишенной какого-либо напряжения или скрытых подтекстов. Я опустилась на мягкие подушки глубокого дивана и с удивлением поймала себя на мысли, что чувствую себя странно спокойно. Привычная тревога, которая обычно сопровождала меня в новых компаниях, куда-то испарилась, уступив место согревающему чувству принадлежности. Казалось, этот шумный, пахнущий пиццей и хвоей вечер действительно мог стать для меня чем-то вроде долгожданной передышки от повседневных забот.       — Не обращай внимания на весь этот балаган, — произнес приятный, чуть хрипловатый голос совсем рядом. Я повернула голову и увидела того самого светловолосого парня с поразительно голубыми, словно весеннее небо, глазами. Диван слегка прогнулся под его весом, когда он устроился поудобнее, закинув руку на спинку. — Они всегда такие шумные, особенно когда собираются вместе. Кстати, я Лиам. Мэтт успел прожужжать мне все уши о том, что ты занимаешься дзюдо. Это правда?       — Начала совсем недавно, так что до черного пояса мне еще очень далеко, — скромно кивнула я, чувствуя, как от его располагающей улыбки спадают последние остатки неловкости. — А ты, судя по всему, спортсмен со стажем? Выглядишь так, будто не вылезаешь из тренировочного зала.       Лиам тихо усмехнулся. Он чуть запрокинул голову и указал указательным пальцем на свой подбородок, где в свете торшера блеснул тонкий, едва заметный белый шрам, пересекающий загорелую кожу.       — Хоккей, — коротко пояснил он, и в его голосе проскользнула едва уловимая гордость. — Играю за команду колледжа в Сиэтле. Лед, клюшки и постоянные синяки — вот моя стихия.       — Подожди-ка! — внезапно встряла в наш разговор Джессика. Она стремительно подошла к нам и изящно присела на широкий подлокотник нашего дивана, покачивая ногой. Ее глаза загорелись любопытством. — Так это ты тот самый Лиам, про которого наш Мэтт рассказывал с таким благоговением? Тот самый парень, который в прошлом сезоне чудом попал в сборную штата?       — Ну… если говорить формально, то да, это я, — ответил Лиам. Он постарался придать своему лицу скромное выражение, но в уголках его губ и в интонации отчетливо прозвучала нотка искреннего удовольствия. — Но давайте будем честными, я там всего лишь запасной игрок. Большую часть времени просто грею скамейку.       — Запасной он, как же! — громко фыркнул Майк, который, казалось, был полностью поглощен спором о пицце, но каким-то чудом уловил суть нашего разговора. Он подался вперед, размахивая куском пепперони. — Да ты настоящая местная легенда! Я лично смотрел трансляцию твоей последней игры, чувак. Когда ты вышел на лед в третьем периоде, это было просто эпично!       Лиам смущенно отмахнулся от такого бурного потока похвалы, пробормотав что-то о командной работе, но в его светлых глазах мелькнула теплая, благодарная тень. Тем временем вокруг нас продолжала бурлить жизнь. Вся компания смеялась, кто-то снова затеял шуточный спор из-за последнего куска пиццы, ребята перекидывались колкими, но добрыми шутками. И вот в этот самый момент максимального всеобщего расслабления Крис, приняв вид вдохновенного театрального шоумена, резко вскочил на ноги и громко хлопнул в ладоши, призывая всех к вниманию.       — Так, народ! Минуточку тишины! — провозгласил он, обводя гостиную торжественным взглядом. — Пицца съедена, истории рассказаны. Предлагаю официально начать этот вечер с бессмертной классики жанра. Сыграем в «Я никогда не»!       — Только давайте договоримся: исключительно без алкоголя, — тут же строго вставил Мэтт. Он посмотрел на Криса с притворным укором, скрестив руки на груди, словно ответственный родитель, отчитывающий нерадивого подростка.       — Разумеется, мой капитан! — с жаром заявил Крис, театрально прижимая руку к сердцу и изображая глубочайшую обиду на подобное недоверие. — Обижаешь! Мы же исключительно законопослушные, высокоморальные граждане. Только сок, кола и кристально чистая вода.       — Да-да, конечно, законопослушный ты наш, — насмешливо фыркнула Эмили, поправляя плед на коленях. — Особенно свежи воспоминания о твоей законопослушности после того, как на прошлой вечеринке ты умудрился в полной одежде свалиться в ледяной бассейн.       — Попрошу не путать факты! Это была тщательно спланированная стратегическая ошибка, — с невозмутимым достоинством парировал Крис, вызвав тем самым новую волну хохота.       Под этот веселый гул все начали активно перестраиваться, образуя большой неровный круг. Кто-то остался сидеть прямо на пушистом ворсе ковра, кто-то перетащил объемные подушки, чтобы устроиться поудобнее. В руках у каждого оказались пластиковые стаканы, до краев наполненные шипучей содовой, сладким лимонадом и кубиками льда. Софи, чьи глаза сияли неподдельным игровым азартом, энергично потерла ладони друг о друга, предвкушая интересные признания.       — Ну что ж, раз все готовы, пожалуй, я возьму на себя смелость начать, — заявила она. — Итак… Я никогда не… — она на секунду замолчала, задумчиво прикусив нижнюю губу и сканируя взглядом присутствующих, — не прогуливала уроки в школе без уважительной причины.       Майк и Крис тут же переглянулись и с нарочито виноватыми, трагическими лицами синхронно сделали по солидному глотку из своих стаканов. Джессика, сидевшая рядом с Майком, не выдержала и громко прыснула со смеху.       — Вот уж действительно шокирующая новость, — саркастично протянула она, толкая Майка локтем в бок. — Ты вообще хоть раз в жизни в здании школы добровольно появлялся, Майк? Я думала, ты там только числишься.       — Иногда я удостаивал это заведение своим присутствием, — абсолютно невозмутимо, с каменным лицом ответил он, покручивая стакан в руке. — В те редкие дни, когда на улице шел проливной дождь и абсолютно не было никакой физической возможности сбежать на пляж.       Комната вновь содрогнулась от дружного хохота.       — Отлично, теперь моя очередь, — подала голос Сара, грациозно поправляя волосы. — Я никогда не получала серьезных травм на спортивных тренировках.       В этот момент, словно по команде, почти все парни в комнате и несколько девушек, включая меня, синхронно поднесли стаканы к губам. Лиам, сидевший рядом со мной, сделал самый большой, выразительный глоток, после чего под общий понимающий смех снова указал пальцем на свой подбородок со шрамом.       — Хоккей, господа, — философски пожал он широкими плечами. — Крайне опасная для здоровья профессия, требующая жертв.       Следующие раунды полетели один за другим с невероятной скоростью, градус веселья стремительно нарастал. С каждым новым признанием атмосфера становилась все более раскованной. Кто-то смущенно признавался, что пытался исполнять сложные баллады в местном караоке и был с позором изгнан со сцены недовольной публикой. Кто-то краснел, рассказывая, что панически боялся темноты и спал с включенной настольной лампой вплоть до пятнадцати лет. Настоящий фурор произвел Эйден, когда с хитрой ухмылкой заявил:       — Я никогда не влюблялся в своего учителя.       Джессика мгновенно залилась густым пунцовым румянцем, который был отчетливо виден даже в приглушенном свете гостиной. Она попыталась спрятать лицо, быстро сделав крошечный, почти незаметный глоток из своего стакана, но от внимательных глаз компании это не укрылось. Гостиная буквально взорвалась радостными аплодисментами и улюлюканьем.       — Колись! Кто это был? Мистер Харрис из кабинета биологии? — тут же оживился Майк, пытаясь заглянуть ей в глаза.       — Даже не мечтай узнать эту тайну, — резко отрезала Джессика, отпихивая от себя любопытного Майка и пытаясь сдержать улыбку. — Это уйдет со мной в могилу!       Вскоре круг замкнулся, и очередь загадывать дошла до меня. Я на мгновение задумалась, перебирая в голове возможные варианты, которые не были бы слишком личными, но при этом заставили бы кого-нибудь выпить.       — Я никогда не красила волосы в какой-нибудь необычный цвет, — наконец произнесла я.       К моему огромному удивлению, Лиам, этот серьезный спортсмен-хоккеист, тяжело вздохнул и с обреченным видом отпил солидную порцию лимонада из своего стакана. Все взгляды тут же скрестились на нем.       — Проиграл дурацкий спор ребятам из команды в прошлом году, — смеясь, принялся объяснять он, видя наши вытянутые лица. — Пришлось целую неделю ходить по кампусу с ядовито-синими волосами. Выглядел как сбежавший из мультфильма персонаж.       — О боже мой! Есть какие-нибудь фото-доказательства этого чуда? — мгновенно оживилась Софи, чуть ли не подпрыгивая на месте от нетерпения.       — Только через мой хладный труп вы их увидите, — категорично отрезал Лиам, качая головой, и под этот уверенный тон мы все снова разразились громким, искренним смехом, который, казалось, сделал стены этого дома еще теплее.       После того как игра в «Я никогда не» окончательно исчерпала свой запас скандальных откровений и неловких пауз, компания с шумным энтузиазмом перешла к «Крокодилу». Гостиная мгновенно наполнилась первозданной суматохой: мы торопливо разделились на две команды, споря из-за каждого человека. Вскоре комната превратилась в театр абсурда. Кто-то из парней, извиваясь на ковре, отчаянно корчился и издавал странные шипящие звуки, пытаясь изобразить «пылесос», а кто-то с совершенно серьезным лицом безуспешно махал руками, стараясь донести до своей непонятливой команды сложнейшую концепцию «закона Ньютона».       — Так, внимание на меня, — громко скомандовал Лиам, выходя в центр комнаты. Он плавным, почти театральным жестом поправил свою идеальную светлую челку и с легкой, снисходительной усмешкой уставился на вытянутую карточку, словно оценивая, достойно ли это задание его талантов. — Слушайте внимательно, повторять не буду. Это… нечто монументальное. Большое и абсолютно зеленое.       — Крокодил! — тут же во все горло крикнула Софи, подпрыгивая на диване.       Лиам закатил глаза с таким видом, будто имел дело с детсадовцами.       — Нет, Софи, включай логику. Оно не двигается, — протянул он с ноткой легкого превосходства в своем бархатистом голосе.       — Дерево! — выпалил Майк.       — Холоднее. Это не просто куст, а находится в самом центре мегаполиса, — Лиам скрестил руки на груди, явно наслаждаясь тем, как мы напрягаем извилины.       — Парк? — неуверенно спросила Эмили.       — Почти. Но давайте конкретнее, напрягите память, если она у вас есть… — он самодовольно ухмыльнулся, оглядывая нас как строгий экзаменатор.       — Центральный парк! — выпалила я, поймав нить его рассуждений.       — Бинго! — Лиам снисходительно похлопал в ладоши и указал на меня пальцем. — Наконец-то! Хоть кто-то в этой комнате способен оценить мои гениальные подсказки. Вы бы без меня до утра гадали.       Взрывы смеха, одобрительные аплодисменты команд, фоновая ритмичная музыка — кто-то даже достал из угла старую акустическую гитару и начал наигрывать знакомые аккорды. Вечер плавно перетёк в ту редкую, драгоценную форму живого человеческого общения, где никто никуда не торопится и не пытается казаться кем-то другим. Ну, или почти никто.       Я сидела прямо на мягком ковре у самого камина. Ощущая на щеках приятный жар от танцующего пламени и слушая, как кто-то на заднем фоне тихо, немного фальшиво поёт под гитару, я вдруг поймала себя на удивительно спокойном, странном чувстве. Казалось, будто моя жизнь медленно, очень осторожно, шаг за шагом возвращается в свое привычное, безопасное русло.       Между шумными раундами мы успевали болтать обо всём на свете. Эти короткие паузы становились уютными островками передышки между взрывами смеха, игровым азартом и грядущими фальшивыми смертями в предстоящей игре. Казалось, само время перестало существовать в этих стенах — оно просто мягко, как густой мед, текло между случайными фразами, брошенными шутками, скрытыми полуулыбками и теми редкими, электризующими моментами, когда кто-то, смеясь, вдруг смотрел прямо тебе в глаза и будто на долю секунды видел гораздо больше, чем обычно позволено видеть посторонним.       Оказалось, что у нас с Лиамом — к моему искреннему удивлению — гораздо больше общего, чем я могла ожидать от местного ледового героя. Это было не просто общее, слегка саркастичное чувство юмора или одинаковая, категоричная нелюбовь к консервированным ананасам на пицце (на чём, кстати, мы сошлись абсолютно без спора, хотя Лиам и заявил об этом так, будто его вкус — единственно верный в мире). Нашлось нечто куда более глубокое.       Он, как и я, читал довольно много. Правда, если для меня книги были убежищем, способом думать и чувствовать, то Лиам, казалось, воспринимал свой литературный багаж как еще один повод подчеркнуть свою исключительность. Но когда наш разговор случайно свернул в сторону классической литературы, я поймала себя на том, что уже очень давно не говорила с кем-то об этом с таким лёгким, искрящимся вдохновением.       — Не могу поверить, что ты тоже любишь Брэдбери! — воскликнул Лиам, выгнув бровь. Он окинул меня таким взглядом, словно я только что прошла некий строгий фейс-контроль в его личный элитный клуб. Его яркие глаза вспыхнули живым интересом, но в позе всё равно сквозила уверенность собственной значимости. — «451 градус по Фаренгейту» — мой любимый роман. Я перечитывал его, наверное, раз пять. Мало кто сейчас способен понять всю глубину его антиутопии, знаешь ли. Большинство предпочитает комиксы.       — А мне больше нравится «Вино из одуванчиков», — мягко призналась я, поудобнее подогнув под себя ноги и не обращая внимания на его легкий снобизм. — Там есть совершенно особая… тишина. И это пронзительное чувство лета, которое никогда не заканчивается. Как будто сам воздух на страницах пахнет детскими воспоминаниями.       Лиам медленно кивнул, внимательно слушая меня, а потом уголки его губ поползли вверх в снисходительной, почти покровительственной усмешке.       — У тебя, похоже, весьма… поэтический взгляд на всё это, — произнес он тоном эксперта, оценивающего наивную работу новичка.       — Не уверена, — пожала я плечами, слегка смутившись от его интонации. — Просто люблю, когда слова по-настоящему живые. Брэдбери писал именно так — будто всё вокруг физически дышит. Даже тоска у него дышит.       Лиам запрокинул голову и коротко, бархатисто рассмеялся, обнажая идеальные белые зубы.       — «Тоска, которая дышит»… Звучит как название твоей будущей меланхоличной книги, — с легкой иронией подмигнул он, явно довольный собственной шуткой.       — О нет, ради всего святого! — громко простонала Джессика, свесившись с дивана и перекрикивая фоновый шум гитары и болтовни. — Только не начинайте здесь свой занудный литературный клуб! Мы тут вообще-то отдыхаем, расслабляемся, а не готовим кандидатскую диссертацию по филологии. Давайте лучше сыграем в «Мафию»!       — Полностью поддерживаю предыдущего оратора! — радостно крикнул Крис, тут же вскакивая на ноги. — Главное — проследить, чтобы Белла ни в коем случае не была мафией, а то она слишком уж убедительно притворяется невинным ангелом с этими своими книжечками!       — Эй! — возмущенно возразила я, смеясь. — Я вообще-то абсолютно честный и порядочный человек.       — Вот именно поэтому ты — просто идеальная, коварная кандидатура для роли мафии! — безапелляционно вмешалась Софи, уже энергично тасуя и раскладывая на столике потертые игровые карточки.       Так всё и началось. Следующий час прошёл в настоящем, неконтролируемом вихре веселья, параноидальных подозрений, совершенно абсурдных ложных обвинений и невероятно громких, почти истеричных признаний в собственной кристальной невиновности. Сцены, разворачивающиеся в гостиной, были абсолютно достойны драматической театральной постановки. Майк с предельно трагическим, мученическим выражением лица, прижимая руки к груди, клялся всеми святыми, что он самый обычный мирный житель и просто, по злой иронии судьбы, оказался «в неподходящее время в неподходящей комнате». Крис, напротив, вёл себя крайне подозрительно — он смеялся как настоящий маньяк из дешёвого триллера, щурил глаза и тер подбородок, что окончательно всех сбило с толку и посеяло панику в рядах «горожан». А Джессика, вскочив на пуфик, устраивала такие пламенные, эмоциональные речи о «священном доверии, предательстве и настоящей дружбе», что ей впору было баллотироваться в мэры. Впрочем, её ораторское искусство не помогло: после очередной такой тирады её всё равно безжалостно «казнили» на дневном голосовании по подозрению в изощренном заговоре.       Я, к своему собственному ужасу, неожиданно оказалась в роли «комиссара». Поначалу я даже неплохо справлялась, стараясь сохранять каменное лицо и незаметно изучать реакцию остальных, пока Лиам — который, как позже выяснилось, и был главным криминальным авторитетом этого вечера — хладнокровно не «убил» меня во втором раунде.       — Ты слишком, до боли честная, — бархатным, покровительственным шепотом произнес он, наклонившись ко мне, когда я с тяжелым, чисто театральным вздохом покинула игровой круг и переместилась на кресло в ряды «мертвых душ». Его голос звучал тихо, но на губах играла фирменная, легкая усмешка человека, который абсолютно уверен в своем превосходстве. Он поправил воротник своей идеальной рубашки, словно стряхивая пылинки после блестяще выполненной работы. — Надо было хоть немного постараться притворяться. Твое лицо — как открытая книга, причем напечатанная крупным шрифтом для слабовидящих.       — Говорит человек, которого с позором раскусили в самом первом раунде в прошлый раз, — язвительно поддела я, скрестив руки на груди и с вызовом глядя на его самодовольную физиономию.       — Эй, я был отличной мафией! Гениальной, я бы сказал! — возмутился он, картинно подаваясь вперёд. В его глазах блеснуло оскорбленное самолюбие, но он тут же принял вальяжную позу, закинув ногу на ногу. — Просто публика оказалась не готова к моему уровню игры. Моя стратегия была немного… опережающей время. И, возможно, слегка неубедительной для простых умов.       — Немного? — переспросила я с нескрываемой иронией. — Лиам, ты буквально признался, что ты главный злодей, прежде чем тебя вообще хоть кто-то успел заподозрить. Ты сам поднял руку!       — Ну, я честный злодей. Злодей с высокими моральными принципами, — философски заметил он, любуясь своим отражением в темном стекле окна и поправляя челку. — Я просто не мог позволить этим дилетантам думать, что они сами меня вычислили. Я должен был уйти на своих условиях.       Я не удержалась от искреннего, звонкого смеха. Что-то в его обезоруживающей легкости, в том, как он умел оборачивать свой неприкрытый нарциссизм в шутку, казалось огромной редкостью. Да, он любовался собой, но делал это так открыто, что злиться было невозможно. После всего мрака и напряжения, что заполнили мою жизнь за последние месяцы, рядом с такими людьми я ощущала странное, исцеляющее облегчение — будто кто-то незаметно снял с моей груди тяжелый, невидимый груз.       К одиннадцати часам вечер стал медленно, лениво стихать. Энергия иссякла. Фоновая музыка звучала тише, торшеры и лампы светили как-то мягче, интимнее. Кто-то уже откровенно зевал, прикрывая рот ладонью и шепча хозяевам сонное «спасибо за потрясающий вечер». Кто-то помогал Мэтту собирать по комнате пустые пластиковые стаканы, скомканные салфетки и тарелки с остатками еды.       Я сидела на деревянной веранде, кутаясь в куртку и с наслаждением вдыхая прохладный, кристально чистый ночной воздух. Вдалеке глухо и таинственно шумел густой лес, ветер приносил запахи влажных после недавнего дождя листьев и остывшей пепперони, застывшей в открытой картонной коробке на столе.       — Пора, наверное, ехать, — тихо сказала я в пустоту, глядя через стекло, как Софи и Рейчел, уже одевшись, машут мне из коридора на прощание.       Лиам оказался рядом почти незаметно, словно материализовался из тени. От него едва уловимо пахло дорогим парфюмом — чем-то древесным, с нотками уверенности и роскоши.       — Я как раз собирался тебя подвезти. Всё равно еду в ту сторону, — произнес он тоном, не терпящим возражений, будто это было уже решенное дело государственной важности. — К тому же, я не могу позволить тебе идти пешком или ехать на каком-нибудь сомнительном такси. Моя машина к твоим услугам.       — Спасибо, — я устало, но искренне улыбнулась, поворачиваясь к нему. — Но правда, я не хочу тебя задерживать. Я могу попросить отца.       — Не задерживаешь, — он небрежно пожал плечами, звеня ключами в кармане, и посмотрел на меня с легкой снисходительностью. — Мне, наоборот, будет приятно. К тому же, тебе выпал эксклюзивный шанс прокатиться с лучшим водителем в этом штате. Грех отказываться.       Дорога домой тянулась спокойно, плавно, почти сонно. Салон его машины оказался ожидаемо идеальным: кожаные сиденья, ни единой пылинки на приборной панели и идеальный климат-контроль. Яркие фары выхватывали из густой ночной темноты влажный, блестящий асфальт, низко свисающие ветви деревьев и редкие, тяжелые капли, срывающиеся с листвы. Радио играло тихую, ненавязчивую джазовую мелодию, и мы почти не разговаривали всю дорогу. Но, к моему удивлению, это молчание не было неловким или напряженным. Оно было удивительно тёплым, уютным. Тем самым редким видом тишины, в которой не нужно лихорадочно придумывать темы для разговора; в которой можно просто откинуться на спинку сиденья и спокойно дышать.       — Спасибо за вечер, — тихо сказала я, когда мощный мотор его машины плавно затих прямо у моего дома. Я потянулась к ручке дверцы. — Я действительно давно так не смеялась.       — Взаимно, — ответил он, поворачиваясь ко мне. В полумраке салона его улыбка была не той привычной, яркой и показной ухмылкой победителя — она была просто искренней и мягкой, как свет старого фонаря над моим крыльцом. — Кстати, если вдруг захочешь посмотреть на настоящее искусство на льду и увидеть, как искусно страдают хоккеисты противника — в следующую субботу у нас важная игра в Сиэтле. Я там, естественно, буду в центре внимания. Могу достать тебе VIP-билет.       — Звучит крайне заманчиво, — кивнула я, сдерживая смешок от его неизменного бахвальства. — Но нужно сначала спросить у Чарли, какие у нас планы.       — Разумеется, — Лиам чуть поколебался, его пальцы нервно постучали по рулю, а затем он плавным движением достал свой новенький, идеально чистый телефон. — Слушай, может, обменяемся номерами? Ну, знаешь… чисто по-дружески. На случай, если надумаешь насчет билета.       Я опустила взгляд и едва заметно улыбнулась.       — По-дружески — это даже лучше, чем просто ради билета.       Мы обменялись номерами, сверив гудки. Когда он, наконец, вырулил с подъездной дорожки и уехал в ночь, я ещё долго стояла на прохладном крыльце. Я смотрела, как красные огни его фар медленно тают в густеющем тумане. Вокруг было абсолютно тихо, только ночные цикады мерно и успокаивающе стрекотали где-то в самой глубокой, нетронутой чащи леса, напоминая о том, что жизнь продолжается.

***

      Следующая неделя промчалась так стремительно и неуловимо, будто кто-то невидимой рукой нажал на кнопку ускоренной перемотки, пропуская кадры кинопленки моей собственной жизни. Еще недавно каждый час казался бесконечным испытанием, а теперь день за днем складывались в ровные, идеально выверенные, ритмичные слои. Это напоминало процесс чтения новой, пахнущей типографской краской книги, где каждая страница неожиданно оказалась на своем месте, создавая ощущение абсолютной, успокаивающей упорядоченности.       Я сама не заметила, как быстро и органично втянулась в специфический ритм Форкса. Этот городок оказался странно уютным, тягучим и медленным, словно тяжелое, размеренное дыхание окружающего его древнего леса. Но в то же время этот ритм был до краев насыщен крошечными, бытовыми мелочами, которые в моей прошлой, суетливой жизни показались бы абсолютно несущественными и незаметными.       Каждое мое утро теперь начиналось по одному и тому же нерушимому сценарию. Я просыпалась в тот час, когда за окном только-только зарождался мягкий, холодный серебристый рассвет. Густой, почти осязаемый туман лениво и тяжело стелился по влажной земле, скрывая корни деревьев. Воздух в моей комнате, когда я приоткрывала окно, был густо пропитан терпким, свежим запахом мокрой хвои, прелых листьев и едва уловимым ароматом бензина от редких пикапов, проезжавших по шоссе. Натянув спортивную форму, я выходила на утреннюю пробежку по еще погруженным в глубокий сон улицам. Мимо проплывали однотипные серо-зеленые дома с потемневшими от постоянной сырости крышами. Под кроссовками ритмично хрустели мелкие ветки и чавкали холодные лужи, а в молочной пелене тумана изредка мелькали одинокие силуэты сонных собак, уныло выгуливающих своих кутающихся в плащи хозяев.       В такие ранние, безмолвные часы Форкс казался мне вовсе не населенным пунктом, а огромным живым организмом — влажным, глубоко дышащим, погруженным в свои вековые раздумья.       Конечно, поначалу этот бег давался мне мучительно тяжело. Ледяной, влажный утренний воздух безжалостно кусал с непривычки горящие легкие, мышцы ног ныли и протестовали против таких нагрузок. Но не прошло и недели, как я начала испытывать странное, почти мазохистское удовольствие от этого ежедневного ритуала. В этом монотонном движении было что-то глубоко очищающее: с каждым ударом кроссовок об асфальт я словно физически выбивала из себя остатки липких тревог, страхов и сомнений.       Возвращаясь домой, раскрасневшаяся и тяжело дышащая, я каждый раз находила на старом кухонном столе дымящуюся чашку с крепким, горячим кофе. Чарли, мой отец, совершенно не умел произносить вслух сентиментальные фразы вроде «доброе утро, милая». Он говорил кофе. И в этом простом, немного неуклюжем жесте было абсолютно всё: его молчаливая забота, укоренившаяся привычка и какая-то глубокая, бесконечно смущенная отцовская любовь, которую он просто не знал, как облечь в слова.       Мы завтракали быстро, в комфортной тишине, не утруждая друг друга лишними, пустыми разговорами. Он молча жевал свои привычные, слегка подгоревшие тосты с хрустящим беконом, а я ела пресную овсянку — горький опыт научил меня, что крепкий утренний кофе на пустой желудок однажды чуть не свалил меня с ног прямо в коридоре. Иногда отец сосредоточенно читал местную газету, шурша страницами, а иногда просто сидел напротив, задумчиво глядя в окно и изредка кивая своим мыслям. Казалось, мы оба стали органичной частью какого-то несложного, но жизненно важного домашнего ритуала.       Даже школа, пугавшая меня в первые дни, перестала быть местом ежедневной мучительной адаптации. Она плавно трансформировалась для меня в своего рода антропологическую лабораторию для наблюдений. Я больше не чувствовала себя потерянной новенькой, на которую все глазеют; я стала скорее отстраненной исследовательницей. Окружающие люди, их суетливые жесты, брошенные невзначай слова, скрытые взгляды — абсолютно всё стало для меня богатым материалом для анализа. Я всё чаще ловила себя на том, что внимательно слушаю их разговоры, но читаю исключительно между строк.       Например, Анжела. Она была удивительно теплой, спокойной и тихой — как уютная настольная лампа, горящая в густом тумане. Рядом с ней мне всегда было легко дышать. С девушкой можно было просто идти по коридору и молчать, и это молчание никогда не казалось тяжелым или неловким. У нее был редкий дар: она всегда интуитивно знала, когда стоит мягко задать вопрос, а когда — просто посидеть рядом, не требуя никакого внимания.       Джессика же была ее абсолютной противоположностью. Ее неуемная энергия постоянно бурлила и пенилась, как дешевая газировка, которую хорошенько встряхнули перед тем, как открыть. Она являла собой неиссякаемый, фонтанирующий источник всевозможных школьных сплетен. И хотя поначалу это утомляло, эти слухи, как ни странно, иногда оказывались весьма полезными для понимания местной иерархии. Именно через бесконечные монологи Стэнли я во всех подробностях узнавала абсолютно всё: кто с кем тайно встречается за трибунами, кто с кем насмерть поругался на прошлой неделе, и кто из старшеклассниц в очередной раз кардинально сменил цвет волос под предлогом того, «чтобы начать совершенно новую жизнь».       Майк же старался держаться рядом со мной гораздо чаще, чем я того ожидала и, честно говоря, хотела. Но в нем было что-то такое щенячье, наивно-милое, предельно простое и по-хорошему подростковое. Он никогда не пытался казаться кем-то другим и говорил ровно то, что думал в данный момент, из-за чего находиться в его компании было абсолютно безопасно. Его симпатия и внимание ко мне были совершенно очевидными, написанными крупными буквами на его лице, но при этом они не были агрессивными или требовательными.       — Знаешь, — задумчиво протянул он однажды, когда мы бок о бок шли по длинному коридору на урок биологии, лавируя в толпе учеников. — А ведь ты совсем не такая, как я себе изначально представлял.       — В каком смысле? — искренне удивившись, я обернулась к нему, слегка прищурившись. Бледный, рассеянный свет, отражавшийся от мокрых стен школьного двора через панорамные окна, резал глаза.       — Ну… — Майк немного замялся, почесав затылок, и попытался подобрать слова. — Я думал, ты будешь такой типичной… городской девчонкой. Яркой, уверенной в себе, шумной, знаешь? С кучей претензий. А ты — совсем наоборот. Ты ведешь себя так, как будто ты вообще не из этого времени.       Я тихо, едва заметно усмехнулась, отворачиваясь к окну. Если бы этот забавный, простой парень только знал, насколько пугающе точно он сейчас был прав, даже не осознавая истинной причины своих слов.       После окончания уроков мой маршрут неизменно вел в старый, пропахший въевшейся в стены резиной, магнезией и застарелым потом школьный спортивный зал. Там, на потертых татами, меня ждал Карл. За эти короткие недели он незаметно превратился для меня в кого-то вроде старшего брата, мудрого наставника в жестком мире дзюдо. В нем чувствовалась невероятная внутренняя сила, скрытая за фасадом абсолютного, почти медитативного спокойствия. Он был вынослив, как скала, и обладал поистине безграничным терпением. Карл никогда не повышал голос, не давил авторитетом и не требовал невозможного. Вместо этого он объяснял каждое движение, каждый захват и подсечку с холодной, выверенной точностью опытного хирурга, раскладывая биомеханику броска на простейшие элементы.       — У тебя потрясающе острая реакция, — негромко произносил он, стоя надо мной, пока я, тяжело дыша, в очередной раз пыталась подняться с жесткого мата после неудачного приема. — Но ты постоянно забываешь про свой центр тяжести. Ты действуешь на одних инстинктах. Найди равновесие — и не только своим физическим телом, но и головой. Успокой мысли, прежде чем сделать рывок.       Эта простая, на первый взгляд, фраза намертво застряла в моей памяти, пустив глубокие корни. Равновесие. Возможно, именно его я отчаянно и неосознанно искала всё это время, пытаясь выстроить хрупкий мост между своим туманным прошлым и странным настоящим, между сокрытой во мне магией и отчаянным желанием нормальности, между первобытным страхом перед неизведанным и жгучим, непреодолимым любопытством.       Глубокими вечерами, когда Чарли уже крепко спал, а тишину дома нарушало лишь его мерное похрапывание да шум дождя за окном, я запиралась в своей комнате и занималась магией. Я начинала с самых азов, с простейших основ — просто работала на уровне ритмичного, осознанного дыхания, синхронизируя удары сердца с пульсацией энергии внутри. Только достигнув нужной концентрации, я переходила к небольшим заклинаниям. Это была сугубо бытовая, тихая, почти незаметная для стороннего глаза магия: заставить левитировать карандаш над столом, зажечь потухшую свечу без спичек, высушить влажные пряди волос. Никаких театральных искр, никаких ослепительных вспышек или светящихся ореолов, о которых так любят писать в фэнтези-книжках. Настоящая, древняя магия в ее чистом виде всегда была тихой, текучей и незаметной, как осторожный шепот в пустой комнате.       Иногда, достигнув пика сосредоточенности, я физически кожей чувствовала, как само пространство будто слегка колышется и прогибается вокруг меня — точно так же, как гладь неподвижного озера, по которой вдруг прошла легкая рябь от брошенного камня. В такие моменты абсолютного слияния с силой я знала: всё под полным контролем.       И всё же, несмотря на эти часы умиротворения, где-то глубоко внутри меня, под ребрами, постоянно тлело темное, липкое беспокойство. Это было неясное, почти животное, физическое ощущение чужого присутствия, навязчивая мысль о том, что где-то там, на самой периферии моего мира, кто-то непрерывно и пристально за мной следит.       Каллены.       С каждым днем я начала замечать их присутствие всё отчетливее и чаще. Они перемещались по шумным, суетливым коридорам старшей школы так, словно существовали совершенно в другом, собственном темпоритме — слишком плавно, пугающе грациозно, нечеловечески слаженно. В толпе неловких подростков они казались не живыми людьми из плоти и крови, а высокотехнологичными голограммами, идеально и без единого изъяна вписанными в окружающее пространство. Их бледная, алебастровая кожа и неестественная, симметричная красота были настолько совершенными, что на них было почти болезненно смотреть.       Обеденный перерыв превращался для меня в отдельный сеанс наблюдений. Их отдаленный стол в углу шумной столовой всегда оставался странно, вызывающе нетронутым. Подносы были заставлены едой: куски горячей пиццы с плавящимся сыром, блестящие красные яблоки, куски вишневого пирога — но всё это служило лишь дешевой театральной декорацией. Они мастерски делали вид, что едят, увлеченно беседуя, но на самом деле не проглатывали ни крошки. Я проверяла. Я следила за их руками и ртами каждый божий раз.       — Странные они, правда? — как-то раз тихо шепнула мне Анжела, проследив за моим напряженным взглядом.       — Очень, — коротко отозвалась я, стараясь не выдать своего чрезмерного интереса.       — Может, у них какая-то строгая семейная диета? Или аллергия на всё подряд? — неуверенно предположила она, ковыряясь вилкой в салате.       — Или настоящий сектантский культ, — тут же вклинилась в разговор вездесущая Джессика, округлив глаза. — Типа, они какие-нибудь фанатичные сыроеды с другой планеты, которые питаются только энергией космоса.       Но мое нарастающее подозрение питалось не только их странностями с едой. Была еще одна пугающая закономерность: они никогда, ни при каких обстоятельствах не бывали на солнце. Ни один из них.       Стоило только плотным серым тучам над Форксом немного разойтись и небу проясниться, пропуская редкие, бледные солнечные лучи — и весь клан Калленов в полном составе бесследно исчезал из школы, будто утренний туман испарялся с асфальта.       — Они снова уехали в поход, — авторитетно заявляла Джессика, пожимая плечами.       В поход. Всей огромной семьей. И это мифическое единение с природой происходило ровно каждый раз, когда солнце соизволило выглянуть хотя бы на пару жалких часов. И что самое поразительное — они неизменно возвращались за парты ровно в тот день, когда небо над городом снова наглухо затягивалось тяжелым, свинцовым серым пологом.       Не в силах больше держать эти мысли в голове, я начала записывать свои систематизированные наблюдения в отдельную тетрадь. Я делала это не как сумасшедший параноик, строящий теории заговора, а скорее как хладнокровный исследователь, изучающий новый вид хищников. Каждый мелкий штрих добавлял новый смысловой слой в эту пугающую мозаику: странная, плавающая смена оттенка их радужки, неестественная скупость жестов, полное отсутствие моргания в течение долгих минут, их привычки и необъяснимые паузы в разговорах.       А Эдвард… Тот самый парень, с которого и началась вся эта череда странностей, просто не появлялся. Он исчез в тот же день, словно его никогда и не существовало в природе. И это его трусливое, необъяснимое отсутствие злило и раздражало меня больше всего остального.       Однажды вечером, сидя на пушистом ковре посреди своей полутемной комнаты с открытой тетрадью на коленях, я вдруг с ужасом поймала себя на мысли, что думаю о нем непозволительно, слишком часто. Я снова и снова прокручивала в памяти его потемневший взгляд на уроке биологии — взгляд, в котором смешалось что-то темное и непостижимое: жгучее, почти голодное любопытство и глубокое, неприкрытое отвращение. Или, возможно, это был первобытный страх?       Я злилась на себя, захлопывала тетрадь, пыталась переключить мысли на заклинания или приемы дзюдо. Но чем отчаяннее я пыталась выкинуть его из головы и забыть этот инцидент, тем сильнее и неотвратимее чувствовала, как меня неумолимо тянет, засасывает внутрь этой мрачной, манящей загадки.       Рене звонила каждый вечер. Эта неизменная рутина стала своеобразным якорем, связывающим мою новую, туманную жизнь в Форксе с залитым солнцем, суетливым миром, который я оставила позади. Телефон обычно разрывался пронзительной трелью как раз в тот момент, когда я садилась за уроки или пыталась высушить волосы после душа. Ее голос в трубке всегда звучал так, будто она куда-то опаздывала, переполненный беспокойной, бьющей через край энергией.       — Белла, ты же не забыла о себе в этой своей вечной сырости? Ты там хоть ешь нормально? — строго, но с отчетливо проступающей материнской тревогой допытывалась она. Я почти видела, как она меряет шагами гостиную, накручивая на палец провод от стационарного телефона.       — Ем, мам, не волнуйся. Я готовлю ужины для нас с Чарли, так что с голоду мы точно не умрем, — терпеливо отвечала я, зажимая трубку плечом и параллельно перелистывая учебник по истории.       — А этот парень, как его… тот хоккеист? — в ее тоне мгновенно сменились нотки. Тревога уступила место любопытству, которое Рене даже не пыталась скрыть.       — Лиам, — тяжело вздохнула я, закатив глаза, хотя она и не могла этого видеть. — Мам, мы просто друзья. Он из той компании, не более.       — Конечно, просто, — протянула она с явной поддразнивающей улыбкой в голосе. — Просто симпатичный, невероятно заботливый, спортивный друг, который почему-то крутится вокруг тебя. Знаем мы этих «просто друзей» .       С ней было проще просто соглашаться, не вступая в заведомо проигрышные дебаты. Рене всегда строила в своей голове романтические сценарии, и рушить их сухой реальностью было бесполезно.       Чарли тоже интересовался моей жизнью, но делал это совершенно по-своему — с той типичной для него скупой, немного неловкой мужской заботой, которая не требовала долгих душевных разговоров. Наш ужин обычно проходил под бормотание телевизора, транслирующего спортивные новости.       — Карл говорит, ты делаешь успехи на татами, — внезапно заметил он за ужином, методично пережевывая картофельную запеканку и даже не поднимая глаз от своей тарелки.       Я замерла с вилкой на полпути ко рту.       — Ты общаешься с Карлом? Откуда ты вообще знаешь, как проходят мои тренировки?       Отец наконец оторвал взгляд от еды, уголки его губ едва заметно дрогнули в подобии улыбки.       — Маленький город, Беллз. Здесь даже рыба в реке всех знает. Карл заходил в участок по поводу каких-то бумаг на аренду зала, ну и упомянул, что у тебя отличный бросок.       В пятницу вечером тишину дома снова нарушил телефонный звонок. На этот раз это была не мама.       — Привет, книжный червь, — раздался в трубке бодрый, чуть хрипловатый голос Лиама. На фоне гудело какое-то эхо, словно он звонил прямо из раздевалки. — Помнишь про игру в субботу? Ту, где мы собираемся разорвать команду соперников? Могу достать лучшие билеты, если ты, конечно, решишься выбраться из своей берлоги.       — А если я ничего не пойму в правилах? — с сомнением спросила я. — Для меня все эти люди с клюшками на льду — просто хаотично движущиеся пятна.       — Тогда я всё объясню в мельчайших деталях, — уверенно парировал он. — Буду твоим личным спортивным переводчиком. Обещаю, к концу матча ты будешь кричать на судью громче всех.       Он говорил с лёгкой, искренней улыбкой в голосе, и это простое, ни к чему не обязывающее человеческое тепло почему-то невероятно успокаивало.       После разговора я ещё долго сидела на кухне в полном одиночестве. Я забралась с ногами на стул, обхватив ладонями остывающую кружку с чаем, и смотрела в окно. По стеклу косыми линиями моросил бесконечный форксовский дождь, в мокром асфальте дробились и растекались желтые отражения уличных фонарей. Впервые за долгое время я поймала себя на мысли, что всё в моей жизни наконец-то начинало принимать форму. Хаос улегся. Я больше не чувствовала себя чужой, болезненно вырванной из привычной среды и брошенной в чужой мир.       Может, впервые за свои прожитые годы — я просто жила. Ходила в школу, общалась с друзьями, тренировалась, спорила с мамой по телефону.       Но там, глубоко внутри, под этой тонкой, уютной оболочкой нормального спокойствия, ровно и тяжело дышала совсем другая реальность. От нее нельзя было отмахнуться. Семья идеальных людей, никогда не выходящая на улицу в солнечные дни. Глаза, неестественно меняющие свой цвет от золотого к черному. Звенящая, неестественная тишина, которая всегда окружала их, словно плотный, непроницаемый туман, отрезающий их от остального человечества.       И где-то там, среди всего этого убаюкивающего серого спокойствия маленького городка, пульсировало обещание неизбежной встречи с Эдвардом Калленым. Встречи, от которой, как подсказывала мне интуиция, зависело гораздо больше, чем я тогда вообще могла осознать и принять.       А пока — я позволила себе неслыханную роскошь обычности. Я решила просто быть здесь и сейчас. Просто дышать влажным воздухом этого города. Просто ждать, пока скрытые шестеренки судьбы не придут в движение.