Часть 7

      Утро третьей недели сентября началось с той особой, почти удушающей густоты тишины, какой обладают только депрессивные маленькие города, утопающие в бесконечном тумане. Воздух был настолько влажный и тяжелый, что его, казалось, можно было выжимать руками. Прохладный сквозняк нес с собой отчетливый запах мокрого асфальта, гниющей хвои и безысходности — как будто ночь еще не отпустила землю, а утро решило, что появляться на свет вообще не имеет смысла. Я, плотнее кутаясь в свою куртку и мысленно проклиная того, кто изобрел осадки, уныло плелась к школе. Моим саундтреком были приглушённый ватным туманом шум редких машин, истеричные крики ворон и ритмичный скрип моих собственных подошв по гравию. День с самого начала торжественно обещал быть абсолютно обыкновенным — а значит, убийственно скучным, серым и предсказуемым до тошноты.       И именно поэтому я совершенно не ожидала, что уже через какие-то жалкие полчаса этот унылый вторник (или какой там был день недели?) станет одним из тех, которые врезаются в память намертво, как ржавый нож в мягкое яблоко. Если бы мне кто-то сказал об этом утром, я бы саркастично посоветовала ему провериться у психиатра.       Когда я переступила порог кабинета биологии, привычная, навевающая сон картина — тусклый серый свет, с трудом пробивающийся сквозь пластиковые жалюзи, стойкий запах формалина, смешанный с ароматом подростковой апатии, и ровные ряды пыльных микроскопов — вдруг дополнилась чем-то… выбивающимся из общей картины мира. Нарушающим равновесие. Мгновенно, почти инстинктивно, где-то на уровне спинного мозга, я почувствовала этот сбой в матрице еще до того, как успела его осознать.       За моей партой, совершенно спокойно, с идеальной осанкой человека, который никогда в жизни не сутулился над учебниками, сидел он. Как будто всегда там сидел и только и ждал, пока я соизволю явиться.       Эдвард Каллен.       Я так и замерла на пороге, едва не получив дверью по рюкзаку от идущего следом одноклассника. Всё мое тело будто отозвалось тихим внутренним щелчком — это был не испуг, нет. Скорее, то странное, первобытное инстинктивное внимание, которое внезапно просыпается, когда посреди унылого серого леса внезапно натыкаешься на что-то, в чем всего слишком. Он был слишком собранный для типичного старшеклассника. Слишком тихий. Слишком… живой? Или, если присмотреться к его алебастровой коже, наоборот — совершенно неживой в нашем, привычном, заурядном человеческом смысле? Он выглядел так, словно сбежал со страниц глянцевого журнала прямиком в этот пропахший лягушками класс.       — Доброе утро, — произнёс он. Мягко, с легкой, почти музыкальной интонацией, от которой у меня по спине пробежал холодок. Голос его был как шелест дорогого бархата — и от этого совершенно неуместного великолепия хотелось то ли глупо улыбнуться, то ли немедленно спрятаться под парту. — Я Эдвард Каллен. Прости, что в прошлый раз… не смог представиться должным образом.       Надо же, он умеет говорить. А я-то думала, в его арсенале только испепеляющие взгляды маньяка-убийцы, у которого я лично украла смысл жизни.       Он медленно поднял взгляд, и я на секунду перестала дышать. Я могла бы поклясться своей коллекцией старых книг, что заметила нестыковку: его глаза — те самые, которые в нашу первую встречу были пугающе темными, черными и враждебными, — теперь отливали теплым, жидким янтарём. Словно в них отражалось вечернее солнце, которого в Форксе отродясь не бывало. Серьезно? На его лице не было и тени того прежнего, звериного напряжения; наоборот, он излучал спокойствие. Почти демонстративное, тщательно выверенное спокойствие, как у человека (если он им был), который изо всех сил старается играть роль «абсолютно нормального парня» и не казаться странным. Получалось так себе.       — Белла Свон, — ответила я сухо, деревянной походкой направляясь к своему месту и стараясь, чтобы голос звучал ровно, без предательской хрипотцы. — Хотя, думаю, ты уже в курсе. Мое личное дело тут, кажется, вместо утренней газеты читают.       — В маленьком городе новости разносятся быстрее, чем свет, — его губы тронула едва заметная, но вполне себе осязаемая улыбка. Видимо, он был знаком с физикой: скорость распространения местных сплетен явно превышала c, где c≈3×10⁸ метров в секунду. — Как тебе Форкс?       От него не пахло ни формалином, ни сыростью — только чем-то холодным и неуловимо сладким.       — Привыкаю, — бросила я, с преувеличенным усердием доставая из рюкзака потрепанную тетрадь и ручку, лишь бы не смотреть прямо в этот гипнотический янтарь. — После Аризоны — просто потрясающий, ни с чем не сравнимый резкий контраст. Мечта, а не климат.       — Могу представить, — он понимающе кивнул, словно мы вели самую светскую беседу в мире. — Зелени, наверное, многовато?       Я скептически вскинула бровь, наконец повернувшись к нему.       — Скорее, влаги. И непроглядных серых облаков, — ядовито заметила я. — Иногда мне кажется, что солнце отсюда просто взяло и эмигрировало. Собрало чемоданы и уехало в Калифорнию, даже не оставив обратного адреса.       Он тихо рассмеялся — коротко, но с таким неожиданно искренним, вибрирующим теплом, что я на секунду забыла, как моргать. От статуи с обложки журнала я такого человеческого звука никак не ожидала. И это сбивало с толку еще сильнее, чем его внезапно изменившийся цвет глаз.       Преподаватель биологии, мистер Баннер, тяжело ступая стоптанными ботинками, вкатил в класс дребезжащую металлическую тележку. На ее полках неустойчиво громоздились тяжелые серые чехлы с микроскопами и пожелтевшие от времени картонные коробки, доверху набитые хрупкими предметными стеклами. При появлении этой тележки в застоявшемся воздухе кабинета мгновенно сгустился специфический, въедливый запах: едкая смесь старой лабораторной химии, пыли, десятилетиями копившейся в щелях шкафов, и нагретого дешевого пластика.       — Сегодня, ребята, мы с вами определяем фазы митоза, — бодро и даже с каким-то неуместным для такого хмурого утра энтузиазмом объявил учитель, хлопая в ладоши, чтобы привлечь внимание сонных старшеклассников. — Будем работать на примере клеток корешка лука. Работаете в парах, как обычно. У вас есть ровно двадцать минут. Не забудьте сделать точные зарисовки того, что увидите в окуляр, и оставить подробные подписи к каждой стадии. «Просто отлично», — уныло подумала я, опускаясь на жесткий стул и стараясь занять как можно меньше пространства на своей половине парты. Биология, необходимость разглядывать луковые корешки и загадочный Каллен на расстоянии вытянутой руки. Что вообще может быть лучше в это беспросветно пасмурное, давящее на плечи утро?       Эдвард тем временем плавно придвинул к центру стола тяжелый микроскоп. Он сделал это так осторожно и бесшумно, словно искренне опасался нарушить границы моего личного воздушного пространства. Каждое его движение было выверенным, аккуратным и пугающе точным.       — Предпочитаешь начать настройку фокуса или будешь записывать результаты? — спросил он ровно, без единой лишней интонации в своем бархатном голосе.       Я мысленно оценила этот жест. Никакой типичной мальчишеской снисходительности, никакой раздражающей самоуверенности в стиле «отойди, я все сделаю сам, потому что я умнее». Только вежливое партнерство.       — Давай по очереди, — предложила я, скрестив руки на груди. — Так будет честнее.       Он коротко, почти незаметно кивнул, принимая эти правила игры.       — Тогда я начну?       — Вперед.       Каллен длинными, бледными пальцами извлек из коробки первое предметное стекло и вставил препарат под зажимы микроскопа. Он сделал это с такой невероятной, механической точностью, будто занимался калибровкой оптики не первый год, а, подозреваю, не первый десяток лет. Движения его рук были излишне уверенными для обычного школьника: ловкие, скупые на лишние жесты, почти пугающе профессиональные. Он крутнул макро-винт, даже не наклоняясь слишком низко к окуляру.       — Профаза, — произнес он спустя буквально пару секунд, совершенно не колеблясь в своем вердикте. — Хочешь убедиться?       Я придвинулась ближе, стараясь двигаться максимально осторожно, чтобы случайно не задеть его ледяную руку, все еще лежащую на столешнице. Зажмурив один глаз, я посмотрела в окуляр. Изображение было настроено просто идеально: в центре яркого круга света четко выделялось плотное ядро клетки и уже начавшие формироваться, утолщенные нити хромосом.       — Согласна, — сказала я, отстраняясь. — Очень чистый препарат, отличная фокусировка.       — Ты разбираешься в этом, — заметил он негромко, и в его голосе промелькнула тень искреннего удивления. — Не просто смотришь «для галочки», как большинство.       — Я не люблю делать свою работу кое-как, — пожала я плечами, придвигая к себе тетрадь, и начала делать карандашную зарисовку увиденной клетки. — Следующий препарат твой или мой?       Дальнейшая работа пошла удивительно гладко, словно мы были давно сработавшимся механизмом. Мы менялись местами, передавали друг другу стеклышки, обменивались короткими, сугубо деловыми фразами. И, что было особенно странно и непривычно, между нами совершенно не возникало того липкого, неловкого напряжения, которое неизбежно сопровождает вынужденные «парные работы» с малознакомыми людьми. Эдвард был предельно точен, внимательно слушал и ни разу меня не перебил.       — Анафаза, — уверенно сказала я, внимательно изучая уже четвертый по счету препарат. — Посмотри, как четко видны расходящиеся нити веретена деления. Они прямо как натянутые струны.       Парень слегка наклонился ближе к микроскопу, чтобы заглянуть в окуляр. В этот момент дистанция между нами сократилась до минимума, и меня внезапно окутал его запах. Он не пользовался одеколоном. Это был странно чистый, природный аромат — так пахнет морозное зимнее утро высоко в горах или холодный, гладкий камень, только что умытый проливным дождем. У меня на секунду перехватило дыхание от этой ледяной свежести.       — Очень хороший глаз, — одобрительно произнес он, выпрямляясь. — Большинство людей даже не замечает таких мелких деталей, им не хватает терпения вглядеться.       — В биологии крошечные детали решают абсолютно все, — ответила я, возвращаясь к своему рисунку и тщательно вырисовывая полюса клетки. — Впрочем, как и в жизни.       — Ты всегда такая внимательная к деталям? — спросил он. Его тон внезапно изменился, стал глубже, а взгляд золотистых глаз задержался на моем лице чуть дольше, чем того требовали правила приличия.       Я оторвалась от микроскопа, перестала крутить в руках карандаш и прямо встретила его пронзительный взгляд, стараясь не выдать внутреннего волнения.       — Я просто предпочитаю собирать факты и не делать поспешных выводов.       Эдвард медленно кивнул, уголки его глаз чуть сузились, будто он действительно уловил в моих словах скрытый, двойной смысл.       — Это очень разумно. Особенно, когда речь идет о людях.       — Особенно, — твердо подтвердила я, не отводя глаз. — Особенно, когда эти самые люди внезапно исчезают из школы на целых две недели без малейших объяснений, сразу после того, как посмотрели на тебя так, словно хотят убить.       Его безупречно очерченные губы едва заметно дрогнули. Это не было похоже на улыбку — скорее на физическое отражение какого-то сложного внутреннего колебания, будто он боролся с желанием сказать больше, чем следовало.       — Да, — тихо, почти шепотом сказал он, и в его голосе прозвучало искреннее сожаление. — Это было… совершенно не вежливо с моей стороны. У меня внезапно возникли определенные обстоятельства, потребовавшие отъезда.       — Тебе совершенно не нужно передо мной объясняться, — я легкомысленно отмахнулась рукой, возвращаясь к своей тетради и всем видом показывая, что тема закрыта. — Мы ведь едва знакомы.       — А если я хотел бы это изменить? — Внезапно его голос утратил ту отстраненную, вежливую прохладу, которой он прикрывался все это время. В бархатном тембре появилось что-то настойчивое, но при этом пугающе мягкое. Он слегка подался вперед, сокращая дистанцию, и посмотрел на меня так внимательно, будто пытался прочесть мои мысли. Казалось, он говорил это не просто из праздного любопытства или желания поддержать светскую беседу, а вкладывал в свои слова какой-то гораздо более глубокий смысл.       — С чего вдруг? — я чуть прищурилась, инстинктивно уходя в глухую оборону. Мой голос прозвучал резче, чем я планировала. Я скрестила руки на груди, словно возводя между нами физический барьер. — Из-за внезапно проснувшегося чувства вины за свое странное поведение? Или, может быть, потому, что твое самолюбие задето тем фактом, что далеко не все девушки в этой школе с визгом падают в обморок при одном только виде твоей идеальной семьи?       Я ожидала, что моя резкость заденет его или хотя бы заставит отстраниться. Но он не обиделся. Наоборот, уголки его безупречных губ дрогнули, складываясь в легкую, кривую усмешку. Однако его золотистые глаза при этом не смеялись — его взгляд потемнел, стал еще острее, пронзительнее, словно скальпель, вскрывающий мою броню.       — Ты… не такая, как они, — произнес он медленно, разделяя слова, будто впервые озвучивал мысль, в которой только что окончательно убедился.       — Не обольщайся, — сухо отрезала я. Резким, немного нервным движением я захлопнула тетрадь с зарисовками. Звук получился слишком громким в тишине нашей парты. — Я самая обычная. Ветреный Форкс не сделал меня какой-то особенной. Просто я предпочитаю держать дистанцию и не давать людям лезть мне под кожу, особенно когда не понимаю их мотивов.       Каллен не стал спорить. Он тихо, плавно кивнул, и его длинные ресницы опустились, скрывая этот обжигающий взгляд. Парень перевел внимание на металлический корпус микроскопа, его поза выражала спокойное принятие моих условий.       — Справедливо, — произнес он с едва уловимым вздохом. — Прости, если я показался тебе навязчивым. У меня не было таких намерений.       Увидев, как он легко отступает, не пытаясь давить, я почувствовала, как тугой узел напряжения внутри меня немного расслабляется.       — Всё в порядке, — сказала я, и мой тон заметно смягчился, потеряв прежнюю колючесть. — Просто давай начнём наше «новое знакомство» с чего-то более простого и понятного. Например… — я снова придвинула к себе микроскоп и склонилась над окуляром. — Будь добр, объясни мне, почему ты с такой непробиваемой уверенностью заявляешь, что это метафаза, когда я совершенно четко вижу начало телофазы?       Он снова улыбнулся. На этот раз это была не сдержанная ухмылка и не вежливая маска — это была открытая, почти по-человечески теплая улыбка, которая удивительным образом преобразила его лицо, сделав его моложе и доступнее.       — Позволь показать? — тихо и очень деликатно спросил он, не делая ни единого движения, пока не получил моего согласия.       Я коротко кивнула, отстраняясь. Парень плавно придвинул тяжелый прибор чуть ближе к себе. Его бледный, холодный даже на вид палец изящно указал на самый центр предметного столика, зависнув буквально в миллиметре от хрупкого стекла.       — Посмотри еще раз, — его голос звучал прямо над моим ухом. — Видишь, хромосомы выстроились ровно на экваторе клетки. Они образуют так называемую метафазную пластинку. Телофаза наступит значительно позже — только когда хроматиды разойдутся к полюсам и начнут формироваться два полноценных, отдельных ядра.       Я недоверчиво хмыкнула, снова приникла к окуляру и посмотрела внимательнее, слегка подкручивая микровинт для лучшей резкости. И, к своему огромному внутреннему раздражению, поняла, что он абсолютно прав. Картина была хрестоматийной.       — Ладно, — тяжело вздохнула я, откидываясь на спинку стула. — На этот раз я сдаюсь. Твоя взяла.       — Я обязательно запомню это великое историческое событие, — сказал он с нарочитой, преувеличенной серьезностью, но его золотистые глаза при этом откровенно смеялись, излучая теплый свет.       Я не выдержала и фыркнула. Мы оба невольно рассмеялись. Это был короткий, тихий смех, но он сработал как заклинание — эта крошечная сцена окончательно растворила в воздухе все остатки того гнетущего, липкого напряжения, что висело между нами последние недели.       Оставшееся до звонка время пролетело до странного незаметно. Мы словно поймали общий ритм: передавали друг другу препараты, увлеченно обсуждали тонкости клеточного строения, шутливо и с азартом спорили о точности научных определений. В какой-то момент, делая очередную подпись к рисунку, я вдруг поймала себя на шокирующей мысли — мне было по-настоящему интересно. Не просто терпимо, а увлекательно. Я общалась с кем-то в этой школе без скрытого раздражения, без желания поскорее сбежать и без своего привычного защитного цинизма.       Когда мистер Баннер, шаркая ботинками, подошёл к нашему столу и склонился над тетрадями, чтобы проверить результаты парной работы, его хмурое лицо разгладилось. Он выглядел искренне довольным.       — Отлично! Просто великолепно, — похвалил он, постукивая ручкой по моему идеальному графику. — Очень качественно выполнено, детализация на высшем уровне. Я рад, что вы смогли так быстро найти общий язык и организовать работу.       — Просто у нас оказался схожий подход к процессу, — спокойно заметила я, закрывая тетрадь и начиная неторопливо собирать свои карандаши в пенал. — Мы ценим точность и уважаем личные границы друг друга, правда, Эдвард?       Я бросила на него быстрый взгляд из-под ресниц.       — Абсолютно, — ответил он ровным, бархатным голосом, без суеты задвигая микроскоп на край стола. — А в наше время это весьма редкое и ценное сочетание.       Прозвенел звонок. Мы собрали вещи и вышли из душного класса вместе, плечом к плечу. Школьный коридор мгновенно взорвался шумом: хлопали дверцы шкафчиков, громко переговаривались подростки, кто-то смеялся. Но внутри нашего маленького пространства, словно отгороженного от остального мира невидимым куполом, стояла тишина. Она больше не была неловкой или давящей; это была густая, насыщенная тишина людей, которым есть о чем помолчать вместе.       У развилки коридора, где наши пути должны были разойтись, Эдвард остановился. На прощание он плавно, с какой-то невероятной грацией слегка наклонил голову. Это движение неуловимо напоминало изысканный старомодный поклон из прошлого века.       — До следующего урока, Белла, — произнес он мягко.       — До следующего, — эхом отозвалась я, хмуро глядя вслед его удаляющейся спине.       — Как прошло?       Джессика, как обычно, появилась совершенно из ниоткуда. Возникало стойкое ощущение, что её привело сюда в чистом виде гипертрофированное любопытство, материализовав её прямо из воздуха, а не собственные ноги. Она нагнала меня в самом центре длинного школьного коридора, где в эту минуту стоял такой оглушительный гвалт, будто половина старшей школы одновременно решила на повышенных тонах обсудить, кто, с кем и за какой столик пошёл на обед. Хлопали металлические дверцы шкафчиков, кто-то смеялся, кто-то ронял книги, но Джесс умудрялась игнорировать весь этот хаос. Её темные глаза буквально горели маниакальным нетерпением, и я подумала, что если бы наука позволила питаться чужими сплетнями и тайнами, Джессика Стэнли уже давно не нуждалась бы в обычной человеческой еде. Она пристроилась рядом, заглядывая мне в лицо.       — Он был такой же странный, как обычно? — выпалила она, затаив дыхание в ожидании грандиозной истории.       Я тяжело вздохнула, невольно закатив глаза, и обеими руками крепче сжала тяжелый учебник биологии, инстинктивно прижимая его к груди, будто этот кусок картона и бумаги мог послужить надежным физическим щитом от её стремительной словесной атаки.       — Нет, — ответила я максимально ровным, безучастным тоном, стараясь не выдавать никаких лишних эмоций. — Вполне адекватный. По крайней мере, когда не пытается корчить из себя загадочную личность.       Джессика от неожиданности аж остановилась посреди коридора. Студенты, шедшие позади нас, недовольно заворчали, вынужденно огибая её замершую фигуру, но она этого даже не заметила. Она выглядела так, словно мой простой ответ только что выбил у неё из-под ног твердую почву.       — Что? — громко переспросила она с выражением глубочайшего, искреннего шока на лице. — «Вполне адекватный»? Белла, ты сейчас в своем уме? Ты говоришь о Каллене? О том самом Эдварде Каллене, который за все годы здесь разговаривает исключительно со своей приемной семьёй, а на всех остальных смотрит с таким ледяным высокомерием, будто мы вообще не люди, а… какие-то жалкие микробы под микроскопом?       — Ну, возможно, он просто очень любит микроскопы, — невозмутимо парировала я, продолжая идти к выходу и заставляя её снова догонять меня. — Сегодня мы на уроке как раз занимались строением клеток лука. Вполне мирная, рутинная деятельность. Никакой мистики.       — И всё? — Джесс разочарованно всплеснула руками. Она выглядела так, словно я одним неосторожным словом только что безжалостно растоптала её личную, тщательно выстроенную драматическую вселенную. — Никаких искр между вами? Никаких долгих, многозначительных взглядов исподлобья? Ни одного томного, хриплого «Белла…» с протяжным, мученическим вздохом?       Я всё-таки не выдержала и тихо усмехнулась, качая головой.       — Джесс, спустись с небес на землю. Не всё в реальной жизни должно развиваться по сценарию сопливого романтического фильма. Иногда люди просто… сидят за одной партой и работают вместе на биологии, чтобы получить хорошую оценку.       Она выразительно скривилась, всем своим видом показывая, насколько её не устраивает такая прозаичная версия событий.       — Ну ты и скучная, Свон, — с чувством, полным искреннего сожаления, заявила она. — Я уверена, что даже если бы у тебя прямо завтра начался бурный тайный роман с настоящим пришельцем, ты бы с каменным лицом сказала мне, что вы просто «вместе изучали особенности инопланетных культур в рамках обмена опытом».       — Вполне не исключено, — ответила я, изо всех сил сдерживая рвущийся наружу смех. — Но могу тебя заверить: сегодня точно обошлось без пришельцев. Только я, Каллен и лук.       — Хм, — глубокомысленно и немного подозрительно протянула Джессика, пока мы, миновав двойные двери, шли к выходу из учебного корпуса во двор. Воздух здесь был влажным и прохладным. — Хотя, если серьезно подумать… Каллены ведь действительно какие-то совершенно не такие, как все. У них даже походка другая. Ты замечала? Они будто не ходят по земле, а скользят над ней, словно у них нет веса.       — А я замечаю, что ты слишком пристально наблюдаешь за походкой и движениями доброй половины школы, — с иронией парировала я, глядя прямо перед собой. — Может, тебе стоит бросить всё и стать криминалистом? Будешь уникальным специалистом — узнавать подозреваемых в преступлениях исключительно по их манере переставлять ноги.       — О, поверь мне, я бы с этим отлично справилась, — самодовольно фыркнула она, откинув за спину прядь волос. — Особенно, если бы главные подозреваемые оказались высокими, симпатичными парнями с такими таинственными, неземными глазами.       — Тогда у тебя впереди определенно ждет блестящая и долгая карьера, — сказала я, сворачивая к нужной лестнице. — Только, когда станешь великим детективом, постарайся не забывать о таком понятии, как право граждан на частную жизнь.       — Право на что? — совершенно невинно, похлопав ресницами, переспросила она, словно впервые в жизни слышала это словосочетание.       Я тяжело, обреченно вздохнула.       — Забудь. Проехали.       Мы наконец дошли до развилки у раздевалок. Но даже здесь Джессика всё ещё не собиралась сдаваться без боя. Она преградила мне путь, схватив за рукав куртки.       — Нет, постой! Но ты должна сказать мне хоть что-то! О чём вы говорили, пока смотрели в этот дурацкий микроскоп? Ну хоть какую-то деталь! Может, он всё-таки сделал тебе комплимент? Сказал что-то вроде того, что у тебя «глаза цвета осеннего дождя над бушующим океаном»? Или какую-нибудь другую поэтичную чушь в этом духе?       Я посмотрела ей прямо в глаза и, выдержав театральную паузу, произнесла с максимально серьезным, почти академическим видом:       — Почти угадала. Мы очень долго и продуктивно обсуждали фазы митоза растительной клетки. Захватывающе до дрожи, правда?       Она картинно застонала и в очередной раз закатила глаза, демонстрируя крайнюю степень отчаяния.       — Белла, я тебя умоляю. Если бы все разговоры между парнем и красивой девушкой на этой планете сводились исключительно к митозу, человечество как вид уже давным-давно вымерло бы от скуки.       — Вполне возможно, что к этому всё и идёт, — философски ответила я и, не дожидаясь её очередной тирады или новых безумных теорий, махнула свободной рукой на прощание. — Увидимся завтра, Джесс.

***

      Среда началась с неожиданного, и оттого вдвойне неприятного сюрприза. Точнее — с очередного неопровержимого доказательства того, что окружающий мир живёт по какому-то своему собственному, своенравному и полушуточному сценарию. В этой нелепой пьесе мне, очевидно, была отведена незавидная роль слегка растерянного персонажа второго плана, чья главная задача — вовремя удивляться происходящему. Всё началось самым прозаичным образом в административном кабинете школы. Воздух здесь был густым и спёртым; он насквозь пропах свежей краской от постоянно работающего ксерокса, остывшим дешёвым кофе из автомата и той специфической, въедливой усталостью, которая присуща людям, вынужденным годами перебирать одни и те же бумажки.       — Извините, мисс Свон, — сказала миссис Коуп, монотонно щёлкая старой пластиковой мышкой с выражением глубокого, обречённого спокойствия на лице. — Вас перевели в продвинутую группу по испанскому языку.       Я моргнула. Раз. Второй. На третьем моргании я попыталась взять себя в руки и выдавить хотя бы не слишком глупую улыбку, но лицевые мышцы слушались плохо.       — Простите, что? — переспросила я, искренне надеясь, что у меня просто заложило уши.       — После вашей последней контрольной, — секретарша даже не соизволила поднять на меня глаза, продолжая методично вбивать какие-то данные в компьютер. — Профессор Гарсия настояла лично. Она утверждает, что у вас удивительно высокий уровень владения языком, который совершенно не соответствует базовой программе.       Я изо всех сил изобразила вежливое удивление, хотя внутри меня в этот момент отчаянно и нервно хихикал маленький, паникующий скептик. Высокий уровень? У меня? Мой так называемый испанский на самом деле ограничивался жалкими, вызубренными базовыми фразами вроде hola, gracias, dónde está el baño и еще парой-тройкой цветастых ругательств и драматичных выражений, почерпнутых из старых мексиканских мыльных опер, которые так любила включать по вечерам Рене.       Разве что…       Заклинание.       Ну конечно. Да. Именно оно. Та самая дурацкая, опрометчиво использованная мной побочная способность — временное магическое улучшение понимания чужих языков. Я живо вспомнила, как экспериментировала с этим плетением пару недель назад от скуки. Видимо, эффект оказался куда более стойким и не прошёл бесследно. На той злополучной контрольной мой мозг просто без моего ведома включился в режим гениального полиглота, выдавая идеальные спряжения и сложные грамматические конструкции. Чудесно. Просто восхитительно. Теперь мне до конца семестра придётся потеть и делать вид, что я действительно всё это понимаю без очередной волшебной подзарядки, рискуя спалиться на каждом уроке.       — Это, наверное, какая-то техническая ошибка, — пробормотала я, судорожно пытаясь найти пути к отступлению. — Я, вообще-то, только-только начала вникать в азы. Мне рано в продвинутую…       — Результаты стандартизированного теста не врут, мисс Свон, — с непробиваемой благодушной улыбкой ответила секретарь, протягивая мне свежераспечатанный листок с новым расписанием. — Добро пожаловать в продвинутую группу. Урок начнётся через пять минут на втором этаже.       Ну да. Добро пожаловать в продвинутый уровень моих собственных недоразумений и катастроф.       Когда я, волоча ноги, словно на эшафот, вошла в свой новый класс, первое, что меня встретило, — это густой запах крепкого черного кофе из чьего-то термоса и мелом запылённые, высокие окна, через которые с трудом пробивались бледные утренние лучи солнца. На огромной зеленой доске уже были размашисто исписаны сложные испанские глаголы в трёх разных временных формах — они смотрели на меня со стены словно угрожающее, неразрешимое проклятие. Но главным испытанием были люди. Новая группа была совсем небольшой и состояла сплошь из уверенных в себе, ухоженных и немного самодовольных учеников старших курсов. По их расслабленным позам было совершенно ясно, что свободное владение испанским для них — дело привычное, а не результат временного магического чуда.       И, конечно же, по закону вселенской подлости, единственное оставшееся свободным место оказалось на заднем ряду, прямо рядом с Джаспером Калленом.       Мне иногда казалось, что даже если бы мне предложили на выбор тысячу пустых мест в огромном пустом стадионе, я бы всё равно, каким-то неведомым, магнитно-кармическим образом оказалась прикована рядом с кем-то из семейства Калленов. Судьба явно нашла себе новую любимую игрушку и теперь развлекалась на полную катушку.       Джаспер сидел за партой неестественно прямо, вытянувшись в струну, абсолютно неподвижно, как человек, который привык держать каждого своего внутреннего демона под жесточайшим контролем даже во сне. На его бледном, скульптурном лице не отражалось ни малейшего выражения — ни скуки, ни интереса. Густые светлые волосы с медовым отливом будто слабо светились в мягком, рассеянном утреннем свете, падающем из окна. А глаза… они были как и у его «брата». Золотисто-янтарные, глубокие, как старый янтарь, и при этом пугающе отрешённые, словно он смотрел не на доску, а куда-то сквозь время и пространство.       Я подошла к парте на деревянных ногах, чувствуя себя неуклюжим нарушителем, вторгшимся на строго охраняемую частную территорию.       — Привет, — тихо и неуверенно сказала я, со стуком ставя свою тяжёлую сумку на край стола. — Надеюсь, ты не против, если я здесь сяду?       Он повернул голову медленно, плавно, будто всё происходящее вокруг него транслировалось в замедленной съёмке. Его взгляд, когда он наконец сфокусировался на моем лице, был почти физически осязаемым — тяжелым, оценивающим, словно холодное, но электрическое прикосновение.       — Нет, — ответил он после короткой, но очень напряженной паузы. — Всё в порядке.       Его голос оказался полной неожиданностью. Мягкий, глубокий баритон с явным, тягучим южным акцентом — невероятно тёплым, ритмичным и певучим. Он звучал так, будто этот парень только что сошел с экрана старого фильма о Гражданской войне, где благородные герои обращались к дамам «мэм», а к старшим «сэр» без единой тени современной иронии или насмешки. Контраст между его ледяной, почти пугающей внешностью и этим бархатным, согревающим голосом был настолько разительным, что я, вопреки всему своему нервному напряжению, даже не удержалась от слабой, невольной улыбки.       Профессор Гарсия, энергичная женщина средних лет, чья любовь к испанской грамматике граничила с религиозным фанатизмом, начала урок. Я постаралась максимально сосредоточиться на ее словах, отчаянно надеясь, что мой внезапно проснувшийся от магии внутренний полиглот не решит уйти в спячку прямо сейчас. К счастью, сегодняшняя тема оказалась относительно простой — условные предложения второго типа. Никаких зубодробительных исключений, только чистая логика.       — Por favor, trabajen en parejas para crear diálogos usando el condicional, — звонко объявила профессор, хлопнув в ладоши. — У вас пятнадцать минут.       Она окинула класс взглядом и, остановившись на нашей парте, лучезарно улыбнулась нам с Джаспером. В её глазах ясно читалось: «О, новенькая-вундеркинд и наш молчаливый гений — идеальный тандем!». Я мысленно усмехнулась — ну конечно, кто бы сомневался.       Я повернулась к своему соседу, нервно покручивая ручку в пальцах. Джаспер сидел всё в той же расслабленной, но пугающе идеальной позе. Его взгляд остановился на мне с вежливым, но явно ироничным ожиданием.       — Так… — начала я, стараясь звучать непринужденно. — Может, придумаем что-нибудь о путешествиях? Это всяко проще, чем спасать мир или обсуждать геополитику на испанском.       Уголок его губ едва заметно дрогнул вверх. В этом коротком движении не было высокомерия — скорее тихая, спокойная насмешка человека, который считал школьную программу забавным недоразумением.       — Какая свежая, нетривиальная идея, — протянул он своим бархатным южным голосом, в котором безошибочно угадывалась вежливая, но уверенная дерзость. — Ни за что бы не догадался, что на уроке испанского можно обсуждать отпуск. Но, как скажете, мэм. Я в вашем распоряжении.       Он плавно откинулся на спинку стула и произнес, глядя на меня со спокойным вызовом:       — Si pudiera viajar a cualquier lugar…       Его произношение оказалось неожиданно выразительным, с ленивой, тягучей грацией в каждом слове. Я не удержалась и, подхватив ритм, закончила фразу:       — Iría a un lugar donde nunca llueve. — Я искренне улыбнулась, позволив себе долю сарказма. — Прости, просто рефлекс. Форкс — это же идеальный пример метеорологического кошмара. Кажется, если постоять на улице чуть дольше, можно покрыться мхом.       На его мраморно-гладком лице появилось то самое выражение, которое можно было бы назвать полноценной улыбкой, если бы она не была такой сдержанной.       — Не будьте так суровы к местному климату, — философски заметил он, слегка склонив голову набок. — У дождя есть свои неоспоримые преимущества.       — Правда? — я скептически приподняла бровь, наклоняясь над тетрадью, чтобы записать нашу фразу. — И какие же? Бесплатный душ по пути до парковки?       — Меньше… солнца, — произнес он.       В его тоне проскользнула секундная растерянность, словно само слово «солнце» вызывало у него физический дискомфорт, но ироничная нотка быстро вернулась на место. Он произнес это так, будто делился великой мудростью о вреде ультрафиолета для цвета лица.       Я тихо фыркнула:       — Не любишь жару? Боишься обгореть?       Он не ответил сразу. В повисшей паузе внезапно возникло странное напряжение, густое и осязаемое, как будто мой легкий треп задел какую-то невидимую грань, за которую заходить не следовало. Пытаясь сгладить неловкость, я потянулась за своей ручкой, которая предательски покатилась по парте в его сторону.       Наши пальцы случайно соприкоснулись.       Я едва не отдернула руку с громким вздохом. Холод. Это была не просто прохлада человека, пришедшего с улицы без перчаток. Это был почти электрический шок, пробирающий до костей. Как будто я голой рукой схватилась за стальной поручень, забытый в снежном сугробе.       — Боже, ты замерз? — спросила я, машинально потирая свои пальцы, словно пытаясь согреть их. В голове мгновенно сработал сигнал: нужно отыграть наивную дурочку. Если я хочу разгадать их тайну и понять, кто они такие на самом деле, нельзя показывать, что меня это пугает или заставляет задуматься.       Джаспер посмотрел на мою руку, затем медленно перевел взгляд на мое лицо. Его саркастичный флер на секунду уступил место идеальному, непробиваемому спокойствию.       — Плохое кровообращение, — отозвался он.       Это прозвучало так гладко и самоуверенно, что я почти услышала мысленные кавычки. Он произносил эту заученную фразу с видом человека, который предлагает вам купить заведомо сломанные часы, но делает это с таким достоинством, что вы почти готовы согласиться.       — У всей вашей семьи? — ляпнула я прежде, чем успела прикусить свой длинный язык.       Воздух между нами словно окончательно замерз. Он посмотрел на меня — пристально, невероятно остро. В его янтаре мелькнуло что-то оценивающее, взвешивающее, насколько далеко я могу зайти в своих наблюдениях.       — Что ты имеешь в виду? — его голос понизился на полтона, оставаясь вежливым, но теперь в нем звенела сталь.       Я внутренне сжалась, но постаралась сохранить самое беспечное выражение лица.       — Да так, ничего, — я смущенно повела плечами, опуская глаза в тетрадь. — Просто заметила, что Эдвард тоже… ну, вроде как ледяной на ощупь. Прости, не хотела быть бестактной. Я не лезу не в свое дело.       Янтарные глаза изучали меня еще несколько долгих секунд. Затем невидимая стена напряжения рухнула, и Джаспер вновь вернул себе облик расслабленного, немного дерзкого аристократа.       — Всё в порядке, — ровно и спокойно ответил он, хотя в уголках его губ снова затаилась тонкая усмешка. — Да. Можешь считать, что это наша семейная особенность.       «Да уж, особенность», — саркастично подумала я, делая вид, что усердно вывожу испанские глаголы. Холод как у полированного мрамора и глаза цвета расплавленного золота. Совершенно типичные семейные черты, ничего не скажешь.       — Volvamos a nuestro diálogo, — предложила я, отчаянно пытаясь вернуть наш разговор в безопасное, сугубо академическое русло. Мои пальцы, всё ещё хранившие фантомный след его неестественного холода, крепче сжали шариковую ручку. Я опустила взгляд в тетрадь, делая вид, что сверяюсь с грамматическими правилами, и, собравшись с мыслями, произнесла следующую заготовку: — Si pudiera elegir cualquier época para vivir…       Я сделала паузу, ожидая, что он ответит чем-то банальным. Наверняка выберет эпоху Возрождения, чтобы блеснуть эрудицией, или, может, ревущие двадцатые. Но вместо этого повисла долгая, тяжелая тишина.       — Viviría durante la Guerra Civil, — ответил он.       Его голос звучал совершенно спокойно, но что-то неуловимо изменилось. Я подняла голову и увидела, что он смотрит куда-то мимо меня, сквозь исписанную мелом доску, сквозь стены школы Форкса. В его золотистых глазах вдруг потемнело, и на одно бесконечно долгое мгновение в них мелькнуло нечто пугающе глубокое — нечто до дрожи похожее на реальное, тяжелое воспоминание.       Я замерла, так и не дописав окончание фразы.       — Гражданская война? — недоуменно переспросила я, нарушая языковое правило профессора Гарсии. — Почему именно она? Из всех эпох… это ведь кровь, грязь и расколотая страна.       Джаспер медленно моргнул, возвращаясь в реальность. Мутная пелена в его глазах рассеялась, уступив место привычному внимательному спокойствию.       — История… всегда была моим увлечением, — сказал он с легкой, тщательно выверенной осторожностью, словно каждое слово проходило внутреннюю цензуру. — Особенно военная история. Стратегии, тактика, то, как люди ведут себя в критических ситуациях.       Я всмотрелась в него пристальнее, забыв про конспект. Военная история? Детали мозаики вдруг начали складываться в моей голове. Его неестественно идеальная осанка — он никогда не сутулился, сидя за партой так, словно в любую секунду был готов вскочить по стойке смирно. Его сдержанные манеры, лишенные типичной подростковой угловатости. Этот странный, неуловимо старомодный оттенок в речи, который проскальзывал даже в самых простых английских фразах. Всё это теперь складывалось в картину, которая казалась чересчур убедительной для обычного старшеклассника.       — И какая сторона тебе ближе? — спросила я, чувствуя, как внутри разгорается любопытство. — Север или Юг?       — Обе имели свои причины, — ответ прозвучал безупречно дипломатично, ровным тоном человека, который привык обходить острые углы. Он чуть наклонил голову. — Хотя, учитывая моё происхождение, ответ может быть немного предвзятым.       — Техас? — догадалась я, прищурившись. — У тебя акцент. Он не всегда заметен, но иногда… слова звучат так тягуче и мягко. Такой благородный выговор, как у аристократов из старых черно-белых фильмов про южан.       Он замер. На какую-то долю секунды его плечи напряглись, а золотистые глаза чуть прищурились, будто он мысленно взвешивал на невидимых весах, стоит ли подтверждать мою догадку или лучше отшутиться.       — Да, — наконец произнес он, и в его бархатном голосе скользнула едва уловимая печаль. — Когда-то давно.       Это «когда-то давно» прозвучало так тяжело, словно речь шла не о десятилетии назад, а о прошлых веках.       — Я была там однажды, — сказала я, попытавшись стряхнуть внезапно нахлынувшую меланхолию, и иронично улыбнулась. — В Хьюстоне, проездом. Думала, что почти расплавилась прямо на асфальте. Жара там просто невыносимая.       — Поэтому и переехала в Форкс? — уголок его губ дрогнул, и в голосе снова мелькнул оттенок мягкой, почти ласковой насмешки, возвращая нас в привычный ритм общения. — Чтобы компенсировать дефицит дождя и холода в организме?       — Можно и так сказать, — я усмехнулась в ответ и поспешно сделала пометку в тетради, чтобы профессор не сделала нам замечание. — Хотя это скорее побег от палящего солнца, чем осознанный выбор климата. Просто нужно было место потемнее.       — Semejante decisión tiene sus razones, — произнес он задумчиво, идеально выговаривая испанские слова.       Я посмотрела на него — и на мгновение почувствовала странное, пронзительное узнавание. В воздухе между нами повисло напряжение. Я могла бы поклясться, что мы больше не говорили о погоде. Он смотрел на меня так, будто видел насквозь — видел моё желание спрятаться, переждать, сбежать от прошлого.       — Si pudiera cambiar algo en mi vida… — начала я тихо, машинально выводя ручкой узоры на полях тетради. Внезапно эта фраза показалась слишком личной.       — No cambiaría nada, — перебил он меня.       Он произнёс это с такой непоколебимой уверенностью, с такой звенящей твердостью в голосе, будто эти слова были священной клятвой. Его глаза не отрывались от моего лица.       — Каждый выбор, даже самый болезненный, ведёт нас туда, где мы должны быть.       Я замерла, пораженная силой его тона.       — Даже если в процессе этот путь выглядит абсолютно неправильным? Даже если кажется, что ты совершаешь ошибку за ошибкой?       — Особенно тогда, — сказал он просто, но за этой простотой скрывалась бездна. — Потому что именно такие пути… самые настоящие. Они формируют нас. Оставляют шрамы, но делают теми, кто мы есть.       Я смотрела на него, забыв о спасительной дистанции. В его глазах клубились тени. Мне показалось, что он знает бесконечно больше, чем говорит. Что за его ровными словами, за идеальным лицом и ледяной кожей прячется что-то огромное — горький опыт, застарелая боль, целая история, не умещающаяся в рамки жизни обычного подростка.       — Ты… необычная, — сказал он вдруг, разрушив повисшую между нами тяжелую паузу. Его взгляд скользнул по моему лицу, изучая, словно пытаясь разгадать головоломку.       — Почему все вы постоянно это повторяете? — вырвалось у меня резче, чем я планировала. Я отбросила ручку на стол. — Что во мне такого особенного? Я обычная новенькая.       Парень усмехнулся уголком губ, но его глаза оставались серьезными.       — Большинство людей, попадая в новую среду, отчаянно стараются вписаться. Они мимикрируют под толпу, подстраиваются под ожидания. А ты… ты адаптируешься, да. Но ты не теряешь себя. Твой разум работает иначе. Это редкость, поверь мне.       Я открыла рот, но не нашла что ответить. В его голосе, в его внимательном взгляде не было ни капли типичного школьного флирта или дешевого пикапа. Это было тихое, констатирующее признание чего-то важного, сказанное человеком, который умел читать людей как открытые книги.       Громкий хлопок заставил меня вздрогнуть.       Профессор Гарсия хлопнула в ладони, стоя у учительского стола:       — ¡Tiempo! Время вышло, класс! — её бодрый голос разрушил невидимый купол, возникший вокруг нашей парты. — Посмотрим, что у вас получилось. Кто хочет прочитать свой диалог первым?       Вздохнув, я легла на парту, прикрывая глаза. Надеюсь, нас вызовут последними.       — Señorita Swan, señor Hale, por favor. Ваш черед, — голос профессора Гарсии вырвал меня из задумчивости.       Я едва успела набрать в грудь побольше воздуха, готовясь прочесть свою часть вымученного текста, как Джаспер удивил меня. Он не стал ждать моей реплики. Плавно, без малейшей суеты, он взял инициативу на себя. И когда он заговорил, класс словно замер.       Его испанский был не просто хорош — он был пугающе безупречен. Это был не современный, уличный язык и не сухой язык учебников. В его речи скользила архаичная, благородная плавность, словно он изучал этот язык не по аудиокассетам, а общаясь с грандами несколько столетий назад. Тягучий южный акцент, который я уловила в его английском, здесь стал чуть мягче, растворившись в мелодичности романской речи. Он произносил каждое слово с невероятной внутренней дисциплиной, не просто читая с листа, а будто заново проживая написанное. Профессор Гарсия опустила свой журнал; на её лице отразилось не просто одобрение, а нескрываемое, почти благоговейное восхищение. Казалось, испанский был ему гораздо ближе и роднее, чем английский.       Когда прозвенел звонок, разрушив чары его голоса, класс пришел в движение. Я молча сгребла свои вещи, чувствуя, как руки слегка дрожат. Задвинув тетрадь и ручку в сумку, я закинула её на плечо и, не удержавшись, посмотрела на своего соседа по парте.       — Спасибо, — тихо сказала я, стараясь звучать непринужденно. — Ты отличный партнёр. Вытянул нас обоих.       — Взаимно, — он плавно поднялся со своего места, и я снова отметила его идеальную, почти военную выправку. Он чуть склонил голову. — И ты сильно недооцениваешь свой испанский. У тебя превосходное произношение.       — Думаю, мне просто повезло, — пробормотала я, отводя взгляд.       Внутри холодком свернулось легкое беспокойство. Мой испанский был хорош по причинам, которые я никак не могла бы объяснить обычному старшекласснику из Форкса. А вдруг он догадался? Вдруг за моей напускной застенчивостью он увидел что-то, что я так тщательно пыталась скрыть?       — Не думаю, что дело в везении, — произнес он тем же ровным баритоном, но шаг не ускорил.       Его золотистые глаза остановились на моем лице, и этот взгляд стал чуть более долгим, цепким и внимательным, чем мне бы того хотелось. В нем читался острый, аналитический ум человека, привыкшего замечать мельчайшие детали.       Мы вышли из кабинета в шумный коридор, где нас уже ждала Элис. После напряженного, словно натянутая струна, Джаспера, она казалась существом из другого измерения. Элис была похожа на концентрированный солнечный луч, чудом воплотившийся в человеческом обличье — и это несмотря на то, что настоящий солнечный свет в вечно пасмурном Форксе считался краснокнижным явлением. Маленькая, невероятно легкая, с растрепанными короткими волосами и ослепительной, искренней улыбкой, она не стояла на месте, а буквально порхала над серым линолеумом.       — Привет, Белла! Как тебе продвинутый испанский? — выпалила она, едва мы поравнялись. Её голос звенел радостью и чистотой, напоминая перезвон хрустальных бокалов на праздничном столе.       — Неожиданно, — честно призналась я, немного опешив от такого напора энергии. — Но… определенно интересно.       — О, я знала, что тебе понравится! — Элис засияла еще ярче, если такое вообще было возможно. Она повернулась к брату. — Джаспер в этом просто мастер, правда, Джас? Он может говорить так, что заслушаешься!       Джаспер посмотрел на неё сверху вниз. В его глазах мелькнула нежная, снисходительная усталость, которая бывает у древних старцев, давно привыкших к неуемному энтузиазму несмышленых детей.       — Нам пора, — сказал он абсолютно спокойно.       Он поднял руку и невесомо положил её на плечо Элис, чуть направляя её в сторону нужного кабинета. Этот простой жест вышел настолько старомодным, настолько пропитанным рыцарским достоинством, словно Джаспер был джентльменом из другой, давно ушедшей эпохи, защищающим свою даму от толпы простолюдинов.       — До встречи, Белла, — вежливо добавил он.       — Я знаю, мы ещё подружимся! — на последок девушка мне подмигнула.       Они развернулись и направились к выходу из рекреации. Я осталась стоять у стены, прижимая к себе сумку, и не могла оторвать от них взгляда. Каждое их движение было завораживающим. Они шли сквозь толпу неуклюжих подростков легкие, почти бесшумные, ни с кем не сталкиваясь. Казалось, они двигались не по школьному коридору, а скользили по какому-то зыбкому воспоминанию. Слишком изящные. Слишком совершенные. Слишком… чужие для этого мира.       На подкорке сознания настойчиво крутилась какая-то ускользающая мысль. Какая-то важная деталь, которая должна была связать воедино золотистые глазами аза, ледяную кожу, грацию хищников и этот невозможный, безупречный контроль. Я морщила лоб, пытаясь за нее ухватиться, но она растворялась, как утренний туман над лесами Вашингтона.       «Эх, — с тоской подумала я, закрывая глаза на секунду. — Сюда бы сейчас Грейнджер. Она бы со своей феноменальной дедукцией, аналитическим умом и привычкой рыться в библиотеке уже через пять минут выдала бы мне полный отчет о том, кто они такие на самом деле».       Но Гермионы здесь не было, и разбираться с этой загадкой мне предстояло в одиночку.       На следующем уроке — тригонометрии, в душном кабинете, пропахшем старым мелом и пыльным линолеумом — Джессика буквально набросилась на меня.       Стоило мне только переступить порог класса, как я тут же поймала на себе её цепкий, выжидающий взгляд. Она уже сидела прямо на моей парте, бесцеремонно скрестив ноги и опершись локтями о столешницу. Выглядывая из-за своей пухлой тетради, исписанной разноцветными ручками, она имела вид прожженного следователя, которому наконец-то попался редкий, невероятно ценный свидетель. Её глаза лихорадочно блестели — и этот блеск, разумеется, не имел ничего общего с внезапно вспыхнувшим интересом к косинусам и тангенсам. Это была чистая, незамутненная жажда свежих школьных сенсаций, которыми она питалась.       — Ну? — она даже не дала мне подойти к стулу и присесть, выпалив вопрос с порога. — Каково это — работать в паре с самим Джаспером Хейлом? Признавайся, он такой же странный и жутковатый, как и все остальные?       Я тяжело вздохнула, молча опустила свой потрепанный рюкзак на пол и протиснулась на свое место, всеми силами стараясь не выдать нарастающее раздражение. Её неуемное любопытство сейчас было совершенно некстати.       — Он… — я чуть помедлила, тщательно подбирая нейтральные слова, чтобы не дать ей лишней пищи для сплетен, — довольно интересный собеседник. И действительно очень хорошо знает испанский. Намного лучше школьной программы.       Джессика сделала театральную паузу. Вид у неё при этом был такой оскорбленно-недоумевающий, будто я только что на полном серьезе объявила, что загадочный Джаспер Хейл — унылый бухгалтер из пригорода с ипотекой, а вовсе не потенциальный, окутанный мрачной тайной герой подросткового любовного романа.       — И всё? Серьезно? — переспросила она с выражением глубочайшего, почти трагического разочарования, словно я только что разрушила дело всей её жизни.       Я лишь криво усмехнулась. Достав из рюкзака свои принадлежности, я принялась методично, с нарочитой аккуратностью раскладывать карандаши и ручки строго по одной линии на краю парты, как будто сама готовилась к многочасовому перекрестному допросу и выстраивала линию обороны.       — Джесс, — мягко, но твердо вздохнула я. — Мы просто делали стандартное упражнение по грамматике. Читали текст по ролям. Поверь, не все ситуации в реальной жизни должны выглядеть как драматичные сцены из мыльной оперы на кабельном телевидении.       — Но согласись, они все такие… — она нахмурилась, явно не желая сдаваться, и сделала руками в воздухе какой-то неопределённый, плавный жест, будто пыталась ухватить и описать это странное, неуловимое ощущение, которое семья Калленов-Хейлов вызывала у всей школы.       — Необычные? Слишком идеальные? — спокойно подсказала я, продолжая выравнивать линейку. — Может быть, у них просто свой, закрытый стиль жизни. Они держатся особняком, вот и всё.       Она недовольно хмыкнула, поправляя волосы:       — И эти ледяные руки, — пробормотала она себе под нос, отводя взгляд к доске.       Я мгновенно замерла. Внутри словно щелкнул тумблер, и кто-то резко включил ослепительную лампочку в темной комнате. Карандаш застыл в моих пальцах.       — Что? — я резко повернулась к ней, забыв о своей напускной отстраненности.       Джессика явно не ожидала, что эта брошенная вскользь фраза вызовет у меня такую бурную, быструю реакцию. Она инстинктивно подалась вперед и понизила голос до заговорщицкого шепота, но её глаза снова хищно заблестели, как у человека, который собирается рассказать страшную историю у ночного костра:       — А, так ты не знала? — протянула она с видом снисходительного знатока местных тайн. — В прошлом году, когда ты еще здесь не училась, я работала с Эдвардом над совместным проектом по химии. Так вот, когда он мне что-то передавал — кажется, пробирку или записи — я случайно коснулась его руки своими пальцами. Белла, она была холодная как лед! Я тогда списала всё на мощный кондиционер в лаборатории, но… — она многозначительно замолчала, приподняв брови.       Я уставилась на неё, чувствуя, как в горле пересыхает. Холод. Тот самый неестественный, пронизывающий холод. Джаспер на испанском. Моя рука, случайно задевшая его кожу, — и это шокирующее ощущение, будто я тронула безупречно выточенную ледяную статую.       Совпадение? Или это действительно некая пугающая «семейная особенность» всех приемных детей доктора Каллена?       Усилием воли я заставила мышцы лица расслабиться и выдавила из себя непринужденную улыбку:       — Ну, может, у них у всех просто хронически низкое кровяное давление. Или маниакальная любовь к прохладе и сквознякам.       — Или к могильным плитам и склепам, — драматично шепнула Джессика, тихо и нервно хихикнув своей же шутке.       Я лишь покачала головой, отворачиваясь к доске, к которой уже направлялся мистер Варнер. Но внутренне… внутренне меня больно кольнуло то самое первобытное чувство, которое я так не любила и которому всегда привыкла искать рациональные объяснения. Интуиция. Тот тихий, но настойчивый сигнал тревоги, что шевелился где-то глубоко под рёбрами. Там, где строгая логика ещё не проснулась, чтобы всё разложить по полочкам, но душа уже глухо зарычала, насторожившись перед лицом неизвестной, скрытой во мраке угрозы.