Часть 8

      Хогвартс пылал, и этот невыносимый жар оседал горьким пеплом на губах. Замок не просто горел — он тяжело, мучительно дышал огнём, словно огромное, древнее живое существо, безжалостно поверженное на землю и захлёбывающееся в собственном раскалённом дыхании. Старые, иссечённые временем, ветрами и магией стены, которые веками впитывали в себя звонкие детские смехи, восторженные шёпоты и горькие слёзы поколений учеников, теперь отчаянно кричали вместе с тысячами человеческих голосов. Каменная кладка раскалывалась под безжалостным натиском разрушения, осыпаясь водопадами крошки. Камень стонал протяжно и жутко, словно обладал душой и в полной мере осознавал свою неминуемую, трагическую судьбу.       Над разрушающимся замком висело плотное, пульсирующее алое зарево. Небо, и без того чернильно-чёрное от густого, удушливого дыма, ежесекундно прорезалось ослепительными вспышками ядовито-зелёного и болезненно-пурпурного света. Непростительные проклятия, боевые заклинания, трескающиеся защитные барьеры — всё это сливалось в единую, хаотичную и оглушающую симфонию смерти, где каждый раскатистый звук, каждый хлопок магии был последним, обрывающимся аккордом чьей-то жизни. Воздух пах озоном, палёной плотью и сгоревшей древесиной.       Где-то далеко, у Черного озера, непрерывно гремели тяжелые заклятья, сотрясая берега. Отражение ревущего пламени зловеще колебалось на темной поверхности воды, отчего казалось, будто само озеро вспыхнуло и горело вместе с замком, выкипая от ненависти. Запретный лес, веками хранящий тысячи мрачных тайн, сейчас казался настороженно и пугающе живым — узловатые ветви древних деревьев гнулись к самой земле, будто сжимаясь в животном страхе, когда над их кронами с оглушительным ревом пролетали гигантские тени драконов, обдавая лес волнами жара.       А внизу, в разрушенном внутреннем дворе, среди постоянно взрывающегося камня, летящей шрапнели и мелкого кровавого дождя, бушевали великаны. Они шли вперед, надвигаясь, как неотвратимая живая лавина из мышц и дубин: каждый их тяжелый шаг отзывался локальным землетрясением, сбивающим с ног, каждый слепой удар приносил тотальное разрушение. Их гулкие, утробные крики сотрясали продрогшую землю, сливаясь в жуткий хор с отчаянными воплями раненых защитников. Один из великанов, особенно огромный, с лицом, залитым чужой и своей кровью, с яростным ревом вырвал руками целый кусок Северной башни и швырнул его в толпу. Огромная глыба рухнула, с оглушительным грохотом разбившись на тысячи осколков всего в метрах десяти от нас, обдав нас облаком едкой пыли.       — Гарретт, пригнись! — голос Рона прорезал этот невыносимый шум битвы. Его крик был хриплым, надорванным от дыма и ужаса, едва узнаваемым.       Я упала на колени совершенно инстинктивно, обдирая ладони о битое стекло, и в ту же долю секунды почувствовала, как прямо над головой, опалив волосы, прошипело смертоносное заклятье. Ослепительная, толстая полоса багрового света с шипением рассекла прокопченный воздух, с силой вонзилась в стену позади меня, и та взорвалась россыпью острой каменной пыли и осколков, больно секанувших по спине.       — Protego Maxima! — Гермиона резким, отчаянным жестом взмахнула палочкой, вкладывая в заклинание все оставшиеся силы.       Перед нами мгновенно вспыхнул широкий полупрозрачный купол спасительной магии. Секундой позже плотный поток режущих зелёных проклятий с размаху ударил в него. Звук был таким пронзительным и высоким, будто кто-то со всей мощи бьёт тяжелым стальным молотом по хрустальному стеклу. Магический щит угрожающе дрогнул, по нему пошли рябью светящиеся трещины, но он выдержал этот натиск.       Грейнджер тяжело, с присвистом дышала, сжимая палочку побелевшими пальцами. Её густые волосы, теперь намертво спутанные, липкие от пота и покрытые слоем серой сажи, липли к бледному лицу. На её левом виске пульсировала и стекала вниз тонкая, яркая струйка крови, но в карих глазах плескалась лишь чистая, непреклонная ярость пополам с животным страхом за нас всех.       — Их слишком много, — выдохнула она, оглядываясь по сторонам и оценивая масштаб катастрофы. — Мы должны добраться до Большого зала. Немедленно.       И мы побежали. Сквозь оседающий серый пепел, забивающий легкие, сквозь едкий черный дым, разъедающий глаза, сквозь руины собственных воспоминаний о лучших годах. Коридор третьего этажа, когда-то светлый и полный смеха, превратился в изуродованное поле битвы. Под подошвами ботинок отвратительно хрустело битое стекло витражей и куски статуй, а на стенах висели разорванные, сожжённые портреты. Те нарисованные обитатели, кто ещё чудом оставался жив на своих тлеющих полотнах, в панике метались из рамы в раму. Они кричали, размахивали руками, пытаясь предупредить об опасности, плакали от бессилия. Некоторые холсты были прожжены насквозь — их обитатели просто исчезли в небытии, оставив после себя лишь обугленные, пустые деревянные рамы.       Один из старинных гобеленов — тот самый, знакомый до боли, с пляшущими гоблинами и глупым троллем, мимо которого мы ходили на уроки — сейчас жалко горел. Древняя магическая ткань стремительно скукоживалась под языками пламени, чернея и превращаясь в бесформенный тлеющий комок.       Где-то прямо над нашими головами снова страшно грохнуло — так мощно, что каменные плиты пола пошатнулись, сбивая ритм бега. Густая серая пыль и острая каменная крошка сплошным потоком посыпались нам на головы и плечи. Судя по звуку, не выдержала и рухнула ещё одна башня замка.       — Справа! — новый крик Рона был почти полностью заглушён утробным ревом очередного магического взрыва, сотрясшего коридор.       Я резко повернулась на ходу — и на долгую, тягучую секунду замерла, парализованная увиденным. В густом полумраке коридора, сквозь завесу кружащейся пыли и удушливого дыма, двигались тени. Но это были не призраки и не Пожиратели смерти. Это были фигуры — неестественно быстрые, пугающе изящные, скользящие по полу абсолютно бесшумно, словно хищники перед прыжком.       — Вампиры, — в ужасе прошептала Гермиона, и её голос дрогнул, потеряв всю прежнюю твердость. — Они не должны были пройти через внешнюю защиту… Это невозможно…       Но они прошли. Защита пала.       Даже сквозь дым я отчетливо видела их глаза. Они светились во мраке, красные, пылающие, как раскалённый в кузне металл. Их лица — мраморно-бледные, нечеловечески идеальные, сейчас были уродливо искажены первобытной, сводящей с ума жаждой. Их тонкие губы уже были перепачканы в свежей крови.       Один из них, высокий и худой, с небрежной, пугающей легкостью тащил за руку кого-то упирающегося — хрупкую девушку в изодраной мантии Гриффиндора. Случайный сполох света от пролетевшего мимо заклятия на мгновение выхватил из темноты её разметавшиеся светлые волосы.       Лаванда.       Её лицо было белым как мел, глаза невероятно широко раскрыты в абсолютном, парализующем ужасе, а рот застыл в беззвучном, сорванном крике о помощи, который никто не мог услышать за грохотом битвы.       — Incendio! — взревел Рон, не раздумывая ни секунды. Он вскинул палочку, и ревущее пламя вырвалось прямо из воздуха, устремляясь вперед раскаленной волной.       Огонь с силой ударил прямо в грудь одного из вампиров, ослепил его своей яркостью и жаром. Существо злобно зашипело, отшатнувшись назад, но его мертвая хватка на руке жертвы даже не дрогнула — он не собирался отпускать свою добычу.       А дальше всё произошло слишком, непоправимо быстро. Мозг просто не успел обработать картинку.       Мерзкий, влажный хруст ломающихся хрящей и прокусываемой плоти.       Короткий, булькающий крик, полный невыносимой боли, оборвавшийся на самой высокой ноте.       И кровь. Яркая, живая, неестественно алая в этом сером мареве, обжигающе горячая — она брызнула веером, весомыми каплями оседая на древних, разрушенных каменных стенах Хогвартса.       — Нет! — этот отчаянный, надломленный крик разорвал горло Гермионы, перекрывая даже грохот битвы.       Она рванулась вперёд, совершенно забыв об осторожности, о щитах и о здравом смысле, движимая лишь слепым инстинктом спасти, вырвать из лап смерти. Но я успела первой. Мои пальцы мёртвой хваткой сомкнулись на её запястье, с силой дёргая назад, увлекая за собой за укрытие полуразрушенной колонны. Она билась в моих руках, пытаясь вырваться, её ногти больно впивались в мою кожу.       — Поздно, — прохрипела я, едва узнавая собственный голос. Он дрожал, вибрировал от сдерживаемого ужаса, а горло сжималось от спазма, словно я наглоталась битого стекла. — Её уже нет. Слышишь? Её нет!       Гермиона замерла. Её грудная клетка судорожно вздымалась. Она издала один короткий, сдавленный всхлип, резко, со свистом выдохнула сквозь стиснутые зубы, и на её перепачканном сажей лице появилось то самое страшное, пугающе холодное выражение. Это был тот момент, когда хладнокровный разум насильно заставляет кровоточащую душу замолчать, затаиться где-то глубоко внутри, потому что прямо сейчас на скорбь нет времени. Потому что выбора больше нет — либо ты сражаешься, либо становишься следующей жертвой.       Взрыв.       Он ударил по барабанным перепонкам с такой силой, что на мгновение мир погрузился в звенящую ватную тишину. Сильная, ослепительно-белая вспышка разорвала полумрак коридора где-то совсем рядом, выжигая сетчатку. Массивный каменный пол под нашими ногами жалобно застонал и задрожал, словно палуба тонущего корабля. Сводчатый потолок не выдержал: с ужасающим скрежетом он начал осыпаться, обрушивая на нас град из каменной крошки, вековой пыли и кусков старинной лепнины.       — Они идут, — голос Рона, хриплый и сорванный, вывел нас из оцепенения. Он не опускал палочку, указывая её дрожащим кончиком прямо во тьму задымлённого коридора.       Вампиры двигались медленно. В этой медлительности не было усталости — в ней сквозила хищная, абсолютная уверенность в собственном превосходстве. Они скользили по усеянному обломками полу с пугающей, нечеловеческой грацией, словно гравитация для них не существовала. Их глаза прорезали густой дым, сияя во мраке жутким, пульсирующим кроваво-красным светом. Один из них, тот самый, что секунду назад оборвал жизнь Лаванды, медленно склонил голову набок и растянул тонкие губы в жуткой, плотоядной улыбке, демонстрируя неестественно длинные, острые клыки, с которых всё ещё срывались густые капли свежей крови.       — Они чувствуют кровь, — с ужасом выдохнула Гермиона, пятясь назад. — И силу. Нашу магию. Для них это маяк.       Их становилось всё больше. С каждым нашим ударом сердца из клубящегося чёрного дыма выныривали всё новые и новые силуэты. Казалось, сами тени отбрасываемых пожаром бликов оживали и множились, вырастая прямо из спёртого воздуха. Они двигались плавно, бесшумно, абсолютно в унисон, как слаженная волчья стая, загоняющая загнанную добычу в угол.       — План, — бешено прошипел Рон, переводя лихорадочный взгляд с одного монстра на другого. — Гермиона, Мерлинова борода, нам срочно нужен чёртов план!       — Уходим вниз, — её мозг уже заработал с привычной, пулемётной скоростью. — К парадной лестнице. Там члены Ордена — Кингсли, Макгонагалл. Когда доберёмся до них, они сдержат их. Мы объединим щиты.       — Если доберёмся, — мрачно поправила я, до хруста в костяшках перехватывая древко своей волшебной палочки. Ладони вспотели, но хватка была железной.       — Не время для пессимизма, Гарретт, — Рон криво, нервно усмехнулся краешком губ, но в его голубых глазах плескалась непроглядная, холодная обречённость.       Мы бросились вперёд.       Воздух вокруг нас мгновенно закипел от магии. Проклятья летели со всех сторон, сплетаясь в смертоносную паутину. Stupefai, Reducto, Confringo — с наших палочек срывались снопы искр и ослепительные волны разноцветного света, со свистом рассекая густую тьму. Они искажали тени, превращая коридор в сюрреалистичный, безумный калейдоскоп. Но вампиры были слишком быстры. Они уклонялись, изгибаясь под неестественными углами, двигаясь сквозь шквал заклинаний, как бесплотный дым сквозь пальцы — их невозможно было остановить полностью, лишь замедлить.       Один из них, издав глухое шипение, оттолкнулся от стены и огромным прыжком бросился прямо на меня. Я инстинктивно рухнула на колени, больно ударившись о камень, и выкатилась вбок. Тварь пролетела над моей головой, обдав запахом склепа и гниющей земли. Не успев подняться, я резко вскинула палочку и выстрелила заклинанием почти наугад, вкладывая в него всю свою панику:       — Lumos Solis!       Луч концентрированного, обжигающего солнечного света, ярче магниевой вспышки, с оглушительным треском вырвался из палочки и ударил вампиру прямо в лицо. Тварь издала пронзительный, невыносимый визг, похожий на крик горящего заживо зверя. Монстр закрыл лицо руками; его бледная, идеальная кожа на мгновение покрылась чернеющими, дымящимися трещинами, словно пересохшая земля. Ослеплённый и обожжённый, он отшатнулся назад, врезаясь в своих же.       — Отличный фокус! — в восторге крикнул Рон, тут же пользуясь заминкой врага, и, с размаху рубанув палочкой по воздуху, отправил в гущу стаи следующее заклятие. — Bombardа!       Стены узкого коридора взорвались ослепительным светом и оглушающим грохотом. Тяжёлые куски древней кладки, обломки рыцарских доспехов и тучи каменной шрапнели смертоносным веером полетели во все стороны, разрывая плоть и сбивая вампиров с ног. Тошнотворный, сладковатый запах горелой мёртвой плоти мгновенно смешался с едкой гарью и вездесущим пеплом.       Выиграв драгоценные секунды, мы добежали до развилки. Слева зияла арка парадной лестницы, ведущей вниз — оттуда доносилась какофония битвы: отдалённые, полные боли крики, грохот взрывов и протяжный, леденящий душу вой. Справа находился наполовину разрушенный, заваленный балками проход, ведущий к Астрономической башне, где небо то и дело вспарывали смертоносные, ядовитые вспышки зелёного света.       — Куда?! — Рон резко затормозил, едва не поскользнувшись на крови и щебне, и в отчаянии обернулся к Гермионе.       Она на секунду замерла на перепутье. Её глаза лихорадочно бегали, уши пытались вычленить полезную информацию из царящего вокруг хаоса звуков. А затем её лицо озарилось пугающей решимостью, и она уверенно указала дрожащей рукой вниз по ступеням.       — К Большому залу. Наши там. Гарри там.       Имя друга, произнесённое в этом аду грохота, крови и дыма, словно заклинание, вернуло нам цель. Оно прояснило затуманенный паникой разум. Мы коротко, синхронно кивнули.       Но стоило нам сделать первый торопливый шаг к спасительному спуску, как мир покачнулся. Пол под нашими подошвами глухо, утробно содрогнулся. Сначала это была лишь лёгкая, противная дрожь, отдающаяся в коленях, но в следующую секунду она переросла в локальное землетрясение. А затем раздался оглушительный, чудовищный треск — звук, с которым разрывается сама земная твердь. Вековой камень не выдержал магических ударов и поддался. Массивная лестничная площадка с тошнотворным креном пошла вниз, уходя прямо из-под ног.       — Бегом! — в панике закричала я, пытаясь оттолкнуться от рушащегося пола.       Мы не успели.       Чудовищный грохот заложил уши, яркая вспышка разорвавшегося внизу проклятия ослепила глаза — и чувство опоры исчезло. Я полетела вниз, в зияющую чёрную пропасть, вместе с тоннами обломков. Огромные каменные глыбы, удушающая серая пыль, снопы ревущего пламени и обрывки криков — всё это смешалось в один дикий, ослепительный, смертоносный вихрь неминуемого падения.       Я проснулась так резко, словно меня вышвырнуло из ледяной воды на раскалённый берег. Я задыхалась от отчаянного, надрывного крика, который так и остался застрявшим где-то глубоко в саднящем горле — будто само моё тело на каком-то животном уровне отказалось выпускать наружу этот первобытный звук, от которого, казалось, должен был окончательно рухнуть мир. Лёгкие судорожно хватали спёртый воздух, а сердце бешено, болезненно колотилось о рёбра, как пойманная дикая птица, бьющаяся в тесной грудной клетке.       Несколько долгих, бесконечных секунд я была абсолютно дезориентирована. Мой разум балансировал на тонкой грани между двумя реальностями. Я не понимала, где нахожусь: мои ноздри всё ещё фантомно щекотал едкий запах гари и пролитой крови, в ушах стоял оглушающий рев адского пламени и грохот рушащихся древних стен Хогвартса, а перед глазами плясали ядовито-зелёные вспышки смертельных проклятий. Я ждала удара. Ждала боли.       Потом пришло осознание — оно просачивалось сквозь панику медленно, болезненно, как постепенно возвращается ритмичное дыхание после долгого, мучительного удушья.       Я в Форксе. Я — Белла Свон.       Мой затуманенный взгляд сфокусировался на неровном потолке моей спальни. В слабом свете я различила знакомую кривую трещину в левом углу, похожую на паутину. До слуха донеслось монотонное, убаюкивающее постукивание тяжелых капель дождя по стеклу окна. Всё было тихо. Всё было невыносимо спокойно. Никаких кровожадных великанов, проламывающих дубовые двери, никаких свистящих над головой проклятий, никаких вампиров с горящими кровавыми глазами, разрывающих людей на части. Только привычный, успокаивающий запах влажного старого дерева, сырой хвои с улицы и едва уловимый, но ставший уже родным, горьковатый привкус тотального одиночества.       Но этот сон — или, если быть предельно честной с самой собой, это воспоминание из прошлой жизни — не отпускало. Его ледяные пальцы всё ещё сжимали моё горло. Он не был просто кошмаром, игрой уставшего подсознания. Я чувствовала это каждой дрожащей клеткой своего тела, каждой натянутой струной нервов. Что-то невероятно важное пряталось в этом хаосе огня и крови, что-то, что мой лихорадочно работающий разум отчаянно пытался выудить из самых тёмных глубин. Но пальцы моей памяти всё время беспомощно соскальзывали, не находя прочной опоры в ускользающих образах.       И вдруг — будто прямой удар молнии расколол череп — осознание вспыхнуло. Ярко. Ослепительно. До тошноты пугающе.       Все те мелкие, странные, казалось бы, не связанные между собой кусочки головоломки, которые я так долго и упрямо держала разрозненными, отказываясь видеть общую картину, со звонким щелчком встали на свои места.       Каллены.       Их холодная, как у оживших статуй, мраморная кожа, к которой я случайно прикасалась. Их совершенные, симметричные лица — слишком идеальные, чтобы принадлежать обычным смертным, словно высеченные гениальным скульптором из цельного куска алебастра. Их неестественная, текучая грация хищников; то, как они двигались — бесшумно, плавно, будто каждое, даже самое незначительное движение было выверено до тысячной доли секунды. Их голоса — бархатистые, мелодичные, тихие, но обладающие той особой, гипнотической глубиной и усталостью, какая бывает только у тех, кто прожил на этой земле слишком много десятилетий. Их странные глаза — золотистые, завораживающие, постоянно меняющие свой оттенок, будто жидкое солнце то яростно восходит, то медленно гаснет где-то глубоко внутри их зрачков. И это вечное, болезненно-настороженное, отстранённое отношение к окружающим их хрупким людям.       Я резко села в кровати, сбросив с себя скомканное одеяло, и дрожащими от адреналина пальцами нащупала выключатель, включая ночник. Небольшая комната мгновенно залилась мягким, уютным янтарным светом. В этом тёплом сиянии всё вокруг показалось мне почти абсурдно нереальным — аккуратные стопки учебников на письменном столе, раскрытый блокнот, керамическая чашка с давно остывшим чаем, оставленная с вечера. Всё это казалось слишком земным, слишком скучным и обыденным, чтобы хоть как-то вписаться в то невероятное, мистическое открытие, которое только что взорвало мой мозг.       Мне нужно было срочно всё проанализировать. Выстроить факты. Заглушить эмоции логикой.       Я откинула край одеяла, дотянулась до стола и взяла свой потертый блокнот. Как и всегда, когда мой мозг перегревался и отказывался отпускать навязчивую мысль, я стала методично записывать, вдавливая стержень ручки в бумагу.       Неестественно бледная кожа. Она не просто светлая — она абсолютно лишена пигмента и ледяная на ощупь, как у мертвецов. Совершенные черты лица. Ни у кого из них нет ни единого изъяна, ни одной асимметрии, свойственной человеческой природе. Грациозность, физически несвойственная человеку. Они никогда не спотыкаются, не делают резких или неуклюжих движений. Цвет глаз постоянно меняется. От медово-золотого до почти непроглядно-чёрного. Это жажда? Показатель голода? Они никогда ничего не едят на глазах у других. Ни разу, ни крошки за всё время в школьной столовой, лишь передвигают еду по подносу. Избегают солнца любой ценой. И все как один таинственным образом «отсутствуют» на занятиях в те редкие дни, когда в Форксе выдаётся ясная погода. Освобождены от физкультуры. Гениальная и простая отговорка, если ты панически боишься случайно показать свою нечеловеческую силу или скорость. Живут все вместе, огромным закрытым кланом, но упорно называют себя «семьёй», хотя внешне совершенно не похожи друг на друга. Доктор Каллен работает в местной больнице (!). Самый большой парадокс. Вампир среди крови и раненых? Это форма контроля? Или искупление? Ни одного зафиксированного инцидента с нападением животного или обескровленным телом в самом Форксе — хотя они живут в окружении тысяч потенциальных жертв.       Ручка выскользнула из моих ослабевших пальцев и покатилась по одеялу. Я тяжело откинулась на взбитые подушки и немигающим взглядом уставилась в побеленный потолок. В голове стоял невыносимый, давящий шум — сотни мыслей, воспоминаний, взглядов Эдварда и Джаспера и обрывков старых знаний налетали одна на другую. Они сталкивались, переплетались и искрили в моём сознании, как оголенные, перегруженные высоким напряжением провода. Моя новая жизнь только что сделала крутой, пугающий вираж в сторону того мира, который я надеялась оставить навсегда.       Что-то категорически не сходилось, и это логическое противоречие царапало мой разум, как наждачная бумага.       Вампиры, которых я знала — те кровожадные твари, о которых нам сухо и методично рассказывали на уроках Защиты от Тёмных Искусств, — были совершенно иными. В пыльных учебниках они описывались как красноглазые, опустившиеся чудовища, давно утратившие человеческий облик и разум. У них не было совести, не было моральных терзаний, ими руководила исключительно первобытная, сводящая с ума жажда человеческой крови. Классические вампиры из моего прошлого мира не разговаривали о высоком, не цитировали классиков и не философствовали о смысле бытия. Они обитали в сырых подземельях и темных переулках, а не ходили в обычные средние школы, изображая скучающих подростков, и уж тем более не устраивали уютные семейные чаепития в светлых, просторных домах.       А эти… Каллены были другими. Слишком другими, чтобы вписываться в знакомые мне рамки.       Может быть, это совершенно иная ветвь эволюции? Какая-то уникальная порода, о которой магическое сообщество Британии попросту не имело ни малейшего понятия? Или это результат древнего, давно забытого проклятия, редкая мутация, благодаря которой этот вид сумел не просто выжить, но и идеально адаптироваться к современному человеческому обществу?       Мой мозг щёлкал, словно старинный механический проектор, перематывая и замедляя кадры недавних воспоминаний.       Вот Эдвард на уроке биологии. Я помнила каждую черточку его лица — напряжённого, словно высеченного из мрамора, когда я только села за соседнюю парту. Я помнила его резкий, судорожный вдох, от которого его плечи окаменели, словно он всеми силами сдерживал рвущегося наружу внутреннего демона. Он не дышал рядом со мной. Он пытался оградить себя от моего запаха.       Вот Джаспер на занятиях по испанскому. Его до неестественности аккуратные, скупые и дисциплинированные движения. Он сидел слишком прямо, его выправка была слишком идеальной, как у старого, закалённого в боях военного, который даже в мирное время не может расслабить спину. И та странная, оброненная им фраза: «Если бы я жил во время Гражданской войны…». Его голос, специфический южный акцент, неуловимое выражение застарелой боли и усталости на лице — всё это звучало слишком подлинно. Это не было простой увлеченностью историей. Это была ностальгия.       И тут мысль, острая и безжалостная, обожгла моё сознание.       А что, если он действительно жил тогда? Что, если он не просто изучал ту кровавую эпоху по страницам учебников, а помнит её запах, помнит грохот орудий и вкус пепла на губах?       Я вздрогнула, обхватив плечи руками, и вместе с этим физическим содроганием внутри меня, наконец, всё сложилось в единую, безупречную картину.       Они вампиры. Настоящие. Не выдумки из магловских сказок, не просто строчки из фольклора. Они существуют здесь и сейчас, в этом вечно дождливом, сером Форксе. Они живут посреди ничего не подозревающих людей, ходят по тем же коридорам, дышат тем же воздухом.       Но если всё это правда, почему их глаза светятся тёплым золотом, а не горят карминовым красным? Почему они не охотятся на своих одноклассников? Что именно делает их настолько другими?       Все вампиры, которых я встречала или о которых читала раньше, имели красные радужки — это была цена их образа жизни, прямое следствие питания человеческой кровью. Значит ли это, что Каллены…       Живут на крови животных…?       Точно. Пазл сошёлся окончательно, издав в моей голове оглушительный звон. Это объясняет абсолютно всё. Их шутливую «вегетарианскую диету» в школьной столовой, к которой они даже не притрагивались. Их регулярные походы в горы и леса на выходные — это были не туристические прогулки, а жестокая, необходимая для выживания охота на крупного зверя. Именно поэтому они не причиняют вреда жителям Форкса. И именно поэтому доктор Карлайл Каллен способен каждый день работать в местной больнице, стоять за операционным столом, смотреть на открытые раны, вдыхать запах свежей человеческой крови и при этом не терять самообладания.       И потому их глаза — золотые. Золото вместо пролитой человеческой крови. Свет осознанного выбора вместо животной тьмы.       Но тут в груди заворочался новый, куда более личный вопрос: знают ли они, кто я такая?       Магия имеет свой собственный, ни на что не похожий запах. Я сама чувствовала это — тонкий аромат озона, статического электричества и чего-то древнего, когда колдовала. Маги способны узнавать других магов, даже если те отчаянно пытаются слиться с толпой. И если Каллены — вампиры, обладающие сверхчувственным, обострённым восприятием хищников… могли ли они уловить этот след? Могли ли они почувствовать, что девушка, приехавшая из Финикса, на самом деле далеко не обычный человек?       Я вспомнила тот самый пронзительный взгляд Эдварда в столовой — взгляд, в котором читалось болезненное любопытство, граничащее с неподдельной тревогой. Он словно пытался прочитать мои мысли и злился от того, что натыкался на глухую стену (оклюменция, хвала Мерлину). И я вспомнила слова Элис. Её легкую, звенящую колокольчиком уверенность, прозвучавшую почти как непреложное предсказание: «Мы станем друзьями. Я просто… знаю».       Я перевела взгляд на электронные часы у кровати — зелёные цифры безжалостно светили: 3:07. Глубокая ночь. Или, если быть до конца откровенной с самой собой, наступило то самое безжалостное время суток, когда уставший разум наконец сдаётся, отбрасывает защитные барьеры, и ты остаёшься один на один с правдой, от которой больше невозможно спрятаться под одеялом.       Сон уже не придёт. Я это знала.       Я медленно встала с кровати. Босые ступни обожгло холодом деревянного пола, но я не обратила на это внимания и подошла к окну.       Дождь за стеклом лил сплошной, непроницаемой стеной, яростно барабаня по карнизу и окончательно смывая липкие остатки моего тревожного полусна. Маленький городок крепко спал — тихий, насквозь промокший Форкс, надежно укутанный плотным серым туманом и своими провинциальными тайнами. Но где-то там, далеко за пределами уютных улиц, в непроглядной чаще векового леса, возможно, прямо сейчас шла безжалостная охота. В сырой темноте между исполинскими елями скользили идеальные, беззвучные тени, чьи золотые глаза ловили и отражали тусклый свет скрытой за тучами луны.       И, стоя у холодного стекла, я вдруг поняла, что не чувствую леденящего страха. Нет, это было совершенно иное чувство. Почтение, возможно. Или глубокое, пронзительное узнавание родственной души.       Они живут на тонкой грани между двумя мирами — прямо как и я. Каллены каждый день отчаянно борются с тем темным, что сокрыто внутри них — как и я борюсь со своим прошлым. Они изо всех сил стремятся сохранить в себе человечность, хотя сама их природа и весь окружающий мир кричат о том, что им это не дано.

***

      Утро и правда выдалось до нелепости странным — пугающе светлым для вечно утопающего в серости Форкса. Небо над городком прояснилось настолько, что казалось, будто кто-то наверху по ошибке сдернул тяжелую свинцовую завесу между мирами и щедро впустил сюда немного чужого, обжигающего и совершенно несвойственного этому влажному месту солнца. Прямые лучи упрямо пробивались сквозь истончившийся слой перламутровых облаков, скользили по крышам и слепяще отражались в мокром, покрытом лужами асфальте. Этот свет делал всё вокруг нереально чистым, словно кто-то наложил на реальность дешевый кинематографический фильтр, создающий иллюзию абсолютного благополучия и покоя на мир, который на самом деле давно и безнадежно гниет под этой красивой оберткой.       Я неподвижно стояла у окна на кухне, обеими руками сжимая тяжелую керамическую кружку с кофе. Напиток давно успел остыть, превратившись в горькую темную жижу, но я так и не сделала ни одного глотка, просто согревая ладони о стенки, которые еще хранили жалкие остатки тепла. Мой взгляд был прикован к редким солнечным полосам, лениво ползущим по обшарпанным стенам соседских домов. В голове крутилась одна навязчивая мысль: возможно, это утро — идеальная проверка. Сама природа подкинула мне шанс убедиться в своей правоте. Если моя вчерашняя догадка верна, если семейство Калленов действительно состоит из тех, кем я их теперь считаю, — сегодня они ни за что не появятся в школе. Солнце слишком прямое, слишком безжалостное. Оно открывает правду, срывает маски, освещая то, что существа ночи обязаны прятать во мраке.       Ведомая этой теорией, я специально тянула время. Медленно, словно находясь под действием парализующего заклятия, натягивала джинсы и свитер, даже слишком медленно зашнуровывала ботинки. Я стояла перед зеркалом и расчесывала волосы гораздо дольше, чем обычно, раз за разом проводя щеткой по прядям по какой-то странной, почти театральной привычке оттягивая неизбежный момент выхода из дома. Каждое мое движение, каждый вдох казались частью тщательно выверенного ритуала наблюдения. Наконец, поняв, что дальше тянуть просто неприлично, я накинула ветровку, вышла на улицу, бросила тяжелую сумку на пассажирское сиденье пикапа и выехала на дорогу. Утренний туман, обычно густым ковром лежащий на трассе, уже поднимался неопрятными клочьями, безвозвратно растворяясь в агрессивных солнечных лучах.       К моменту, когда мой старенький трак со скрежетом въехал на территорию школы, первый урок уже начался. Школьная парковка почти опустела, пестря лишь ровными рядами машин учеников. Я медленно повернула руль, выискивая свободное место, и вдруг мое сердце пропустило удар. Серебристый Вольво стоял на своем привычном месте. Его идеально отполированный кузов нагло отражал слабое утреннее солнце, словно этот свет не имел над владельцами машины абсолютно никакой власти.       Я заглушила мотор и замерла на секунду, не отрывая взгляда от чужого автомобиля. Моя стройная гипотеза с треском пошатнулась — или, может быть, наоборот, обрела новый, куда более пугающий слой. Значит, солнце тихого Форкса всё ещё недостаточно яркое, чтобы представлять для них реальную опасность? Или за десятилетия своего существования они научились обходить даже этот, казавшийся незыблемым, закон природы?       — Ладно, — глухо пробормотала я себе под нос, с силой толкая тяжелую дверцу пикапа и выходя на прохладный воздух. — В моей жизни ничто и никогда не может быть простым.       Через десять минут на уроке тригонометрии я сидела за своей партой у окна, автоматически кивая и механически делая какие-то кривые пометки в раскрытой тетради. Мой мозг в это время блуждал где угодно, был занят самыми безумными теориями, только не функциями синуса, косинуса и тангенса. Перед мысленным взором бесконечной каруселью всплывали обрывки вопросов, на которые у меня не было ответов: если Эдвард Каллен действительно настоящий вампир, то как, во имя Мерлина, он выдерживает нахождение в замкнутом пространстве с тридцатью подростками? Как он справляется со всеми этими пульсирующими запахами свежей крови вокруг? Как ему удается изо дня в день притворяться обычным скучающим старшеклассником, не срываясь? И главное — зачем бессмертным существам вообще сдалась эта примитивная маггловская школа?       Иногда я ловила себя на том, что перестаю писать и просто пристально рассматриваю свои собственные руки, лежащие на исписанном столе. Я смотрела на тонкие пальцы, на бледную кожу, будто ища в себе самой следы чего-то подобного. В конце концов, а вдруг я и сама притворяюсь обычным человеком ничуть не хуже, чем они? Я скрываю магию, они скрывают жажду. Мы все здесь — профессиональные лжецы.       Учитель монотонно бубнил что-то у белой доски, энергично размахивая черным маркером. Его скрипучий, лишенный всяких эмоций голос органично вплетался в ритмичный стук редких дождевых капель, едва различимых за толстым стеклом окна — тучи снова начали затягивать небо. И вдруг прямо над моим ухом раздалось громкое шипение:       — Белла?       Джессика всем корпусом наклонилась ко мне со своего места, активно размахивая ладонью прямо перед моим расфокусированным лицом.       — Ау! Ты с нами вообще сегодня?       Я нервно моргнула, с трудом выныривая из омута своих теорий и возвращаясь в унылую реальность кабинета математики.       — А? Да. Извини, просто немного задумалась, — я поспешно натянула на лицо дежурную, извиняющуюся улыбку, которая всегда отлично работала на окружающих.       — О чём же? — она хищно прищурилась, словно акула, почуявшая каплю крови. В её глазах блеснул привычный, неискоренимый сплетнический интерес. — Или, может быть, о ком? — Джессика заговорщически понизила голос до хриплого шепота и придвинулась еще ближе, так что я почувствовала запах ее фруктовой жвачки. — Может, все твои мысли занимает твой загадочный и мрачный партнёр по биологии?       Я мысленно усмехнулась. Если бы эта болтливая девчонка только знала, насколько пугающе близка она сейчас к истине.       — Просто очень плохо спала сегодня, — ровным тоном ответила я, упрямо глядя в свои кривые графики в тетради.       И самое смешное, что это даже не было ложью. Тяжелый, вязкий сон всё ещё стоял перед глазами, стоило мне только моргнуть чуть медленнее обычного. Я снова видела алую кровь на древних камнях, слышала пронзительные, срывающие связки крики, видела величественный Хогвартс, объятый безжалостным зеленым и оранжевым огнем. Иногда изломанная память о той страшной войне врывалась в мои сны так ярко и реалистично, что по утрам я просыпалась с судорожно сведенными пальцами и фантомным ощущением, будто снова до побеления костяшек держу в руках волшебную палочку, готовясь отразить смертельное проклятие.       — Кошмары? — Джессика картинно округлила глаза и посочувствовала с такой наигранной, сладкой тревогой, что меня чуть не передернуло. — Знаешь, моя мама всегда говорит, что ночные кошмары — это верный знак свыше. Они предупреждают о надвигающейся опасности.       Я прикусила внутреннюю сторону щеки, чтобы не рассмеяться ей прямо в лицо. От дикой абсурдности ситуации, от злой иронии судьбы, от почти пророческой, пугающей точности её глупых слов.       — Ты даже не имеешь представления, насколько ты сейчас права, Джесс, — пробормотала я едва слышно, утыкаясь носом в учебник.       Она, конечно же, ничего не услышала за скрипом маркера по доске.       Когда прозвенел звонок, возвещающий об окончании урока, я выскользнула из душного класса математики одной из первых. Я шла сквозь бурлящий поток старшеклассников, но шум хлопающих дверец шкафчиков и обрывки чужих смешков доносились до меня словно сквозь толщу воды. Навязчивая мысль о Калленах грызла меня изнутри с такой силой, что почти причиняла физический дискомфорт. Всё, что раньше казалось мне лишь набором разрозненных, слегка эксцентричных странностей богатой семьи, теперь с пугающей четкостью складывалось в единую, безупречно логичную систему. Их неестественная, выверенная до миллиметра дистанция от остального мира, их абсолютная, нечеловеческая сдержанность — теперь я видела в этом не высокомерие, а жестокую необходимость. Казалось, каждый из них ежедневно вел внутри себя непрекращающуюся, изматывающую войну со своей истинной природой. Эдвард с его вечно напряжённой, словно высеченной из мрамора челюстью и потемневшими от скрытой борьбы глазами. Джаспер, который держался так, будто весь был соткан из обнаженных нервов и тотального, парализующего контроля над каждым вдохом. Элис, чья грация была слишком лёгкой, слишком текучей, как будто под её холодной идеальной кожей вовсе не текла густая человеческая кровь, а пульсировала чистая, неукротимая кинетическая энергия.       И если они действительно те, кем я их считаю… если они действительно вампиры, скрывающиеся на самом видном месте, то кто в этой запутанной игре я для них? Смертельная угроза, способная разрушить их тщательно выстроенный маскарад? Неожиданная загадка, нарушившая скуку их бессмертной рутины? Или же жестокое напоминание о другом, тайном мире, в который им навсегда закрыт путь?       Я медленно продвигалась по длинному, залитому флуоресцентным светом коридору, и спиной чувствовала ледяные уколы паранойи. Мне казалось, что тяжелые, немигающие взгляды Калленов преследуют меня, следят за каждым моим шагом, за каждым ударом сердца. Возможно, это было лишь мое раскаленное воображение, но на какую-то краткую секунду мне почудилось, что высокая фигура Эдварда неподвижно замерла в самом темном конце зала, сливаясь с сумраком. Однако стоило мне лишь раз моргнуть, прогоняя наваждение, как наваждение рассеялось — там лежала только густая, вытянутая тень от открытой двери.       И всё же одна навязчивая мысль не отпускала меня ни на мгновение, пульсируя в висках: они чувствуют магию. Может быть, именно поэтому он смотрел на меня так пристально, с такой отчаянной враждебностью и замешательством в тот первый день на биологии. Вовсе не из-за глупого подросткового интереса или внезапной симпатии, как поспешила решить наивная Джессика. Он вел себя так потому, что его сверхъестественные инстинкты что-то во мне распознали. Что-то древнее и скрытое, чего я сама в себе ещё до конца не понимала и не умела полностью контролировать.       Когда я наконец переступила порог кабинета биологии, Эдвард уже сидел за нашей партой. Казалось, он ждал именно моего появления, и это напряженное ожидание ощущалось почти физически, оседая на плечах тяжелым грузом. Он не просто присутствовал в комнате: само его нахождение здесь меняло атмосферу, будто вокруг него искажалась и уплотнялась структура воздуха. Редкие солнечные лучи, робко просачивавшиеся сквозь полузакрытые пластиковые жалюзи, падали прямо на его неподвижное лицо и руки. Свет ложился на эту идеальную бледную кожу странным, неестественным сиянием — оно не было обжигающе ярким, но казалось каким-то слишком ровным, перламутровым, словно лучи отражались от гладкой поверхности отполированного стекла или мрамора. Глядя на эту картину, я почти физически услышала, как глубоко внутри меня что-то тихо и безнадежно щёлкнуло. Это было то самое леденящее душу, тревожное осознание: прямо сейчас ты стоишь рядом с существом, которое когда-то было человеком.       — Привет, — его бархатный голос разорвал повисшую тишину.       Улыбка, с которой прозвучало это короткое слово, была пугающе совершенной. Слишком выверенной, симметричной и хищной. Настолько безупречной, что от неё по спине бежали мурашки, а внутри рождалось противоречивое, истеричное желание одновременно сделать шаг назад и нервно рассмеяться.       — Как выходные? — вежливо поинтересовался он, не сводя с меня своих пронзительных глаз.       — Неплохо, — ровно ответила я, заставляя себя сесть на стул и методично доставать учебник.       Я изо всех сил старалась говорить максимально спокойно, буднично, будто ничего необычного или пугающего не происходило. Хотя в этот самый момент каждая нервная клетка моего тела буквально кричала об опасности, сигнализируя, что всё происходящее за этим столом абсолютно ненормально.       — А твои? — я рискнула поднять на него взгляд, бросая аккуратную наживку. — Ходили куда-нибудь с семьёй?       — Да, выбирались… в поход.       Между словами повисла едва заметная, микроскопическая пауза перед последним словом. Для обычного человека это мгновение прошло бы незамеченным, но моего обостренного внимания оказалось достаточно, чтобы выцепить эту заминку и мгновенно выстроить в сознании с десяток новых, мрачных гипотез о том, что именно в их понимании означает «поход».       — В поход? В такую погоду? — я нарочито медленно приподняла бровь, искусно изображая на лице лёгкую, ничего не подозревающую насмешку. — Хотя да, в субботу было довольно солнечно.       Мой выпад достиг цели. Его длинные бледные пальцы, расслабленно сжимавшие желтый деревянный карандаш, внезапно побелели на костяшках. Хватка стала настолько жесткой и нечеловечески сильной, что в тишине класса я ясно услышала слабый, почти болезненный скрип трескающегося дерева.       — Мы любим активный отдых, — произнёс Эдвард ровным, лишенным интонаций голосом.       В этой короткой, обтекаемой и абсолютно нейтральной фразе звучало что-то слишком искусственное и жестко выверенное. Было очевидно, что каждое произнесенное им слово только что прошло строжайшую внутреннюю цензуру, прежде чем сорваться с губ.       — Это заметно, — задумчиво кивнула я, словно искренне соглашаясь с его неуклюжим оправданием.       А затем, позволив себе еще одну каплю безрассудной, почти гриффиндорской дерзости, я склонила голову набок, открыто и пристально рассматривая его точеные черты лица.       — У тебя… глаза другого оттенка сегодня, — тихо добавила я, наблюдая, как в его взгляде вспыхивает тревога. — Золотистые. Красиво.       Резкий, сухой хруст внезапно разорвал плотное напряжение, повисшее между нами. Желтый деревянный карандаш в его длинных бледных пальцах переломился пополам. Это не было похоже на то, как обычно ломается дерево в человеческих руках — с неровными щепками и усилием. Нет, карандаш треснул так безупречно ровно и мгновенно, будто его только что перерезал невидимый, идеально заточенный нож гильотины.       Эдвард даже не опустил взгляд на сломанное дерево. Его лицо осталось пугающе бесстрастным, ни единый мускул не дрогнул. Он просто разжал пальцы, и два желтых обломка тихо стукнулись о поверхность парты, оставленные там так, словно они в ту же секунду перестали существовать в его реальности.       — Освещение, — произнес он абсолютно ровным, почти гипнотически спокойным голосом, по-прежнему не глядя на меня. Он смотрел куда-то перед собой, на пустую меловую доску. — Флуоресцентные лампы искажают восприятие. Мои глаза часто меняют цвет в зависимости от света.       Я чуть наклонила голову вбок, всем своим видом демонстрируя, что полностью удовлетворена этим до смешного нелепым научным обоснованием. Я сделала вид, что приняла его объяснение за чистую монету, но внутри меня всё ликовало: мои мысли уже летели гораздо дальше, выстраивая цепочки улик.       — Правда? — тихо спросила я. Мой тон был легким, словно брошенным между прочим, но каждое слово было тщательно взвешено. — У всей вашей семьи такая необычная особенность? Я заметила на испанском, что у Джаспера тоже глаза меняются… от темного к золотому.       Он повернулся ко мне. Это движение не было резким или агрессивным, но в его нечеловеческой плавности таилась такая скрытая угроза, что по моему позвоночнику мгновенно пробежал колючий холодок.       — Генетическая черта, — отрезал он. Слова прозвучали как захлопнувшаяся дверь. — Довольно редкая мутация.       — Как и ваша феноменальная бледность? — произнесла я невинным тоном, глядя на него снизу вверх почти с искренним любопытством маленького ребёнка. Заметив, как едва уловимо напряглась линия его челюсти, я добавила мягко, почти с извинением: — Прости за эти расспросы. Я не хотела показаться бестактной. Просто… вы все такие интересные. Вы так отличаетесь от остальных в этом городе.       Он прищурился. Его золотистые глаза потемнели, словно в них собрались грозовые тучи. И впервые за всё время нашего знакомства в его голосе — всегда таком гладком, бархатном и безупречно вежливом — отчетливо проступили холодные, безжалостные стальные нотки:       — А ты, как я погляжу, очень наблюдательная.       — Профессиональная привычка, — я легко улыбнулась, стараясь не выдать бешеного сердцебиения. — Когда слишком много переезжаешь с места на место, учишься быстро сканировать окружение и замечать мелкие детали. Это помогает выживать в новых школах.       — Часто переезжала? — теперь настала его очередь задавать вопросы.       Его голос снова стал мягче, бархат вернулся, но я кожей чувствовала за этой обманчивой мягкостью холодный, хирургически выверенный интерес. Баланс сил за столом неуловимо изменился — теперь он тоже изучал меня, пытаясь найти брешь в моей броне.       — Достаточно, — уклончиво ответила я, не желая вдаваться в подробности своей биографии. — В основном в детстве.       — А мы, да, — он слегка кивнул, словно соглашаясь с каким-то своим внутренним выводом. — Мы переехали не так давно. Раньше жили на Аляске.       — Я слышала, вы переехали из Денали? — я ухватилась за эту ниточку. — Это ведь совсем крошечный городок, затерянный в снегах? Наверное, он очень похож на Форкс?       Эдвард вскинул на меня взгляд — это был очень короткий, но пронзительно испытующий взор, словно он пытался прочесть мои мысли или понять, откуда я знаю такие географические тонкости.       — Да, — тихо сказал он, и в этом единственном слове прозвучала странная ностальгия. — Очень похож.       — Там тоже так мало солнца? — это был невинный вопрос. Почти будничный комментарий о погоде.       Но я ударила точно в цель. В уголках его идеальных губ на какую-то микросекунду дрогнуло напряжение, выдав его с головой.       — Можно и так сказать, — произнёс он ровно, словно выталкивая из себя эти слова.       В этот самый момент мистер Баннер, к счастью для нас обоих (или, возможно, к огромному несчастью), наконец-то начал урок. Его громкий голос, призывающий класс к тишине, спас Эдварда от необходимости выдумывать очередную ложь, а меня — от разрушительного соблазна продолжить эту опасную игру в кошки-мышки.       Я открыла тетрадь, прислушиваясь к теме сегодняшнего занятия, и не смогла сдержать кривой улыбки. Тема была почти издевательской в своей уместности: клеточный цикл, митоз, неизбежная смерть и бесконечное обновление клеток. Мистер Баннер монотонно вещал про метаморфозы жизни и её законы. Я не удержалась от внутренней горькой иронии, скосив глаза на своего вечно молодого соседа по парте, для которого все эти законы давно перестали существовать. Биология сегодня звучала не как наука, а как изысканный, мрачный чёрный юмор.       — Как думаешь, — произнесла я тихо, почти на грани шепота, внимательно наблюдая за тем, как он с хирургической точностью настраивает фокус, рассматривая бледно-розовый препарат под линзой микроскопа, — что именно заставляет клетки… меняться? Настолько радикально перестраивать свою структуру, чтобы становиться чем-то совершенно иным?       Его длинные бледные пальцы, только что плавно вращавшие макроколоссальный винт, замерли. Это была не та естественная пауза, которую делает живой человек, задумавшись над ответом. Его рука застыла с пугающей, каменной неподвижностью статуи. Даже его дыхание — если у него вообще было дыхание в этот момент, а не просто привычная имитация человеческой жизнедеятельности — на мгновение полностью исчезло. Воздух между нами вдруг стал густым и тяжелым.       — Иногда, — наконец сказал он. Его голос звучал глухо, словно пробивался сквозь толщу льда, и он так и не поднял взгляда от окуляра микроскопа. — Это исключительно вопрос выживания. Вынужденная адаптация к совершенно новым, враждебным условиям среды.       Я медленно наклонилась к столу, сокращая разделяющее нас пространство на несколько жалких дюймов. Я чувствовала, как мой собственный голос меняет тональность, становясь ниже, тише, приобретая ту обволакивающую, почти гипнотичную вибрацию, которую невозможно было игнорировать:       — Даже если эти изменения… абсолютно необратимы? И пути назад к прежней форме уже не существует?       Он медленно оторвался от микроскопа и посмотрел на меня.       И этот взгляд, направленный мне прямо в глаза, не имел в себе ничего человеческого. В нем не было ни подростковой неловкости, ни обычной школьной скуки. Он был слишком внимательным. Слишком глубоким и невыносимо древним. Как будто за этой идеально вылепленной, безупречно юной маской лица внезапно разверзлась пропасть веков. То, что я увидела в глубине его радужки, было не просто академическим знанием или высоким интеллектом — это был тяжелый, выстраданный опыт бесконечного бессмертия.       — К чему эти вопросы, Белла? — тихо спросил он. В его безупречном баритоне не было ни капли злости, ни раздражения — только обжигающе холодное, отстраненное любопытство и острая, как бритва, осторожность. Он взвешивал каждое мое слово, словно хищник, пытающийся по мельчайшим признакам понять, не знаю ли я слишком много, не стала ли я угрозой.       Я заставила себя улыбнуться — мягко, чуть устало, словно весь этот разговор был лишь праздной философской беседой уставшей ученицы.       — Просто размышляю вслух, — я равнодушно пожала плечами, отводя взгляд в сторону доски. — Биология — удивительно непредсказуемая наука. В ней скрыто столько пугающих возможностей для… эволюции.       Он ничего не ответил. Тишина со стороны его парты была оглушительной.       Но в тот краткий миг, прежде чем я отвернулась, в его потемневших глазах мелькнуло нечто странное. Это не был страх разоблачения, нет. Это было скорее неохотное, мрачное признание. Как будто в эту секунду он окончательно понял, что я знаю его тайну. Или, по крайней мере, подошла к ней непозволительно близко.       А вокруг нас продолжал жить своей суетливой жизнью обычный школьный класс. Гудели лампы дневного света, кто-то громко смеялся на задних рядах, шуршали страницы учебников, звонко щелкали стеклянные пробирки на столах. Но здесь, в нашем изолированном углу, повисла звенящая тишина. Она была натянута между нами, как невидимая стальная нить между двумя опасными хищниками, которые, кружа друг вокруг друга, внезапно с пугающей ясностью узнали в противнике равного.       Я послушно придвинула к себе микроскоп и уставилась в окуляр, но перед глазами все расплывалось в розовое пятно; я не видела ровным счетом ничего.       Теперь у меня не осталось ни единого сомнения. Мои догадки подтвердились. Единственное, в чем я сейчас совершенно не была уверена, — кого из нас двоих этот факт должен был пугать больше.       Остаток урока тянулся мучительно долго, проходя в вязком, почти физически осязаемом напряжении. Воздух вокруг нашей парты казался свинцовым, будто в нем концентрировалась ядовитая смесь невысказанных вслух слов, скрытых угроз и взаимных, тяжелых догадок. Я изо всех сил пыталась заставить себя сосредоточиться на исписанной доске, на формулах, на привычной, успокаивающей и безопасной логике чисел и графиков. Но взгляд Эдварда, даже в те моменты, когда он, казалось бы, был устремлен прямо перед собой, ощущался каждой клеткой моей кожи. Это было похоже на легкое, но непрерывное прикосновение льда к затылку, на слабое электрическое напряжение, проходящее прямо под поверхностью эпидермиса.       Когда наконец прозвенел спасительный звонок, я вздрогнула всем телом, едва не опрокинув пенал. В классе мгновенно поднялся привычный, хаотичный гул: зашуршали собираемые в рюкзаки тетради, заскрежетали по линолеуму ножки стульев, раздался громкий смех и короткие, радостные реплики освобожденных учеников. А я продолжала сидеть неподвижно на секунду дольше остальных, судорожно пытаясь собрать разбросанные по закоулкам сознания мысли.       Нельзя, Белла. Нельзя позволять себе терять внутреннее равновесие. Это уже не просто праздное детективное любопытство, не просто научная попытка понять природу этого существа — это опасная, смертельная игра с настоящим хищником. И ты сейчас — не закаленная в боях Гарретт, не опытный воин с палочкой наперевес. Ты всего лишь хрупкая школьница, пусть и с дремлющей внутри, необузданной, сырой магией, которую ты едва контролируешь.       И все же, несмотря на голос разума, где-то глубоко внутри меня продолжало бурлить нечто темное и горячее. Какой-то живой, пульсирующий огонь, нервное, почти эйфорическое волнение, которое не желало утихать даже тогда, когда я уже стояла у дверей кабинета биологии. Первичный адреналин потихоньку спадал, оставляя после себя горький осадок глухого раздражения. Раздражения на саму себя, на него с его идеальной маской, на собственное, неискоренимое гриффиндорское безрассудство. На мгновение мне даже показалось, что я отчетливо услышала в своей голове холодный, язвительный, растягивающий слова голос профессора Снейпа — с тем пренебрежительным тоном, которым он когда-то жестоко обрывал мой юношеский, спасительный пыл в подземельях Хогвартса.       «Мисс Поттер, вы, по всей видимости, в очередной раз перепутали здравую рассудительность с ярко выраженной склонностью к самоубийству»       Да, профессор. Похоже, что так оно и есть.       Где твои мозги, Белла? Почему ты снова и снова, с упрямством обреченного, лезешь на рожон? Что именно тянет тебя в эту беспросветную бездну, заставляет искать этот вечный риск — словно у тебя в самом генетическом коде, в крови прописано непреложное правило: ищи неприятности любой ценой? Может быть, это происходит потому, что чувство смертельной опасности — единственное в этом мире, что делает все вокруг по-настоящему живым и настоящим. Может быть, потому, что спокойная, размеренная жизнь без капли риска кажется мне не полноценной жизнью, а лишь затянувшейся, скучной репетицией перед чем-то грандиозным.       А может быть… все гораздо проще. Может быть, потому, что мне просто не дано быть кем-то другим.       На уроке испанского меня ждал новый раунд этой странной, выматывающей игры — невидимых шахмат без доски и фигур. Каждая брошенная фраза здесь несла двойное дно, каждый мимолетный взгляд мог оказаться роковым шагом, а каждое мгновение тишины таило в себе искусно расставленную ловушку. И самое опасное заключалось в том, что мой противник мог чувствовать мои эмоции.       Джаспер уже сидел за нашей партой. Он облокотился на столешницу в своей фирменной, нарочито небрежной позе, всем своим видом демонстрируя подростковую скуку. Но я знала — это был абсолютный обман, оптическая иллюзия. Его спина была слишком прямой, линия плеч — слишком жесткой, а эта мраморная неподвижность казалась выверенной до миллиметра. Даже его дыхание, когда я подошла ближе, было слишком тихим, слишком ритмичным, чтобы принадлежать человеку. Под тонкой тканью рубашки угадывалась скрытая, пугающая кинетика: он был как стальная пружина, сжатая до предела, готовая распрямиться в долю секунды.       Но когда я опустилась на соседний стул, воздух между нами неуловимо изменился. Он стал плотнее, словно наэлектризованным перед грозой.       — Buenos días, — произнес он. Его голос прозвучал низко, бархатисто, с тем самым мягким техасским акцентом, который скользнул по воздуху, как теплый ветер с далекого юга, касаясь слуха обманчиво ласково.       — Buenos días, — ровно отозвалась я, устраиваясь рядом и раскладывая тетради. Я чувствовала на себе его взгляд — физически ощутимое, прохладное прикосновение к коже. — Как выходные?       — Продуктивно, — он улыбнулся, но улыбка вышла короткой, почти хищной, и не коснулась его глаз. Будто он вспоминал нечто такое, что мне лучше было бы никогда не знать. — А твои?       — Познавательно, — я открыла учебник, методично перелистывая страницы и делая вид, что просматриваю материал. Я тщательно контролировала свой пульс, зная, что он уловит малейший скачок адреналина. — Много читала об… истории.       — Истории? — его светлая бровь едва заметно приподнялась.       Обычный человек не заметил бы перемены, но я уловила, как дрогнули его ресницы. В золотистых глазах промелькнул острый, живой интерес, сбросивший налет привычной школьной апатии.       — Какой период? — спросил он, и его голос стал чуть тише, заставляя меня невольно склониться ближе, чтобы расслышать.       — Разный, — я сделала вид, что задумчиво подбираю слова, хотя каждая реплика была заготовлена заранее. — Но особенно интересен девятнадцатый век. В нем скрыто столько… неизвестных фактов.       Он медленно повернул голову. Дистанция между нами сократилась. Его глаза, такие спокойные и теплые на первый взгляд, вдруг будто потемнели на полтона, наливаясь тяжелым, расплавленным золотом. Я почувствовала, как волна необъяснимого, чужеродного спокойствия коснулась моего сознания — он бессознательно использовал свой дар, пытаясь прощупать меня, успокоить или, возможно, усыпить бдительность.       — Например? — выдохнул он.       Я позволила себе легкую, почти дразнящую улыбку, упрямо не поднимая взгляда от страницы. Я не собиралась уступать ему контроль в этой партии.       — Например, роль… нетрадиционных участников конфликта. Тех, о ком не пишут в официальных учебниках и чьи имена стерты из архивов.       Едва уловимая тень скользнула по его бледному лицу. Легкий трепет челюсти, секундная заминка. Он хотел что-то ответить, я видела, как приоткрылись его губы, но сеньора Гарсия выбрала именно этот момент, чтобы встать из-за стола и громко хлопнуть в ладоши.       — Clase, внимание! — объявила она, разрушая наш изолированный микрокосм. — В этом семестре у нас новый проект: исследовательская работа на тему «История через призму испанского языка». Вы можете выбрать любой исторический период и изучить, как он отразился на языке и культуре. Работать будете в парах.       Класс мгновенно наполнился гулом голосов, скрипом стульев и шелестом бумаги. Но в нашем углу тишина осталась нетронутой.       — Какой период предпочитаешь? — негромко спросил Джаспер сквозь шум.       Я повернулась к нему. В его голосе отчетливо слышалась легкая, бархатная насмешка, но под ней вибрировал стальной, ничем не прикрытый вызов.       — Думаю, Гражданская война будет весьма интересной темой, — сказала я абсолютно спокойно, даже не моргнув, будто выбирала тему совершенно случайно. — Особенно влияние южного, техасского диалекта на военную терминологию того времени.       Он слегка напрягся. Это было почти незаметно — просто мышцы на его острых скулах вдруг обозначились четче, словно высеченные из камня, а длинные бледные пальцы, до этого небрежно лежавшие на столе, замерли. Расстояние между нашими плечами было минимальным, и я ощутила холод, исходящий от его тела.       — Почему именно этот период? — спросил он после короткой, но бесконечно тяжелой паузы. Его тон был обманчиво ровным.       Я пожала плечами, мастерски изображая беззаботность, хотя мое сердце начало биться чуть быстрее. И я знала, что он слышит этот ритм.       — Интуиция. Она подсказывает мне, что ты… весьма неплохо в нем разбираешься.       — Неужели? — его тон стал еще мягче, почти ленивым, обволакивающим. Но глаза оставались цепкими, внимательными, безжалостно изучающими каждую черту моего лица. — И что же привело тебя к такому выводу?       Я поддела ручку пальцами и начала машинально записывать требования с доски на полях тетради — только для того, чтобы скрыть дрогнувшую на губах улыбку.       — Твой акцент, — начала я перечислять, наконец подняв на него глаза. Встретить его взгляд было все равно что шагнуть в пропасть. — Глубокое знание деталей, о которых не пишут в книгах. И то, как ты держишься. Эта идеальная выправка кадрового военного… она ведь не исчезает со временем. Даже спустя век.       Он замер. Не так, как замирают люди, затаив дыхание или отвлекшись. Хейл перестал существовать в движении, превратившись в античную статую. В этом внезапном, оглушительном молчании была заперта целая история, пропитанная кровью, песком и порохом. Воздух между нами стал таким густым, что казалось, в нем можно было завязнуть.       — Ты… интересная, — наконец произнес он. Голос звучал очень тихо, хрипло и глубоко задумчиво. Словно он пробовал эту мысль на вкус. — Большинство людей совершенно не замечает таких деталей. Они видят лишь то, что хотят видеть.       Я не отвела взгляд. Между нами вспыхнула та самая искра — притяжение двух существ, которые слишком хорошо понимают природу скрытой угрозы.       — Я не большинство, — ответила я, глядя прямо в эти невозможные, древние золотые глаза. — Как и твоя семья.       Мгновение длилось вечность. Пауза повисла над нами тяжелым, невидимым куполом — та самая пауза, где невысказанные слова становятся острее и опаснее любого клинка. Джаспер смотрел на меня с совершенно новым выражением. В глубине его зрачков смешались невольное уважение, жгучее любопытство и холодная, инстинктивная настороженность. Это был взгляд хищника, который, выйдя на привычную охоту, вдруг с изумлением осознал, что его мягкая, хрупкая жертва вооружена до зубов и сама готова нанести удар.       Но вместо того чтобы отстраниться, он чуть подался вперед.       — Нет, — сказал он наконец, медленно, растягивая гласные. Техасский акцент прозвучал в этот момент особенно ярко. — Ты определенно не большинство, Белла.       Он чуть улыбнулся. И в этой скупой, едва заметной улыбке, изогнувшей уголок его губ, не было ни грамма прежней насмешки или высокомерия. В ней светилось лишь чистое, опасное признание равного. И от этого признания у меня по спине пробежал обжигающий холодок, в котором страх странным образом мешался с предвкушением.       — Что ж, Гражданская война так Гражданская война, — добавил он ровно. Его голос прозвучал гладко, без единой лишней интонации, но в этой обманчивой покорности таилась тяжесть многолетнего опыта. Он плавно откинулся на спинку стула, скрестив руки на груди, и этот жест, казалось, отгородил его от остального мира невидимым, но непроницаемым щитом. — У тебя есть идеи для проекта?       — Несколько, — я потянулась к рюкзаку и медленно, стараясь, чтобы мои движения выглядели максимально естественно, достала сложенный вдвое листок бумаги, густо исписанный мелким, торопливым почерком. Бумага тихо шурхнула в повисшей между нами напряженной тишине. — Например, можно рассмотреть, как военные действия повлияли на смешение английского и испанского языков в приграничных районах. Или проанализировать роль испаноязычного населения в конфликте — тема, которую часто обходят стороной в стандартной программе. Или… — я намеренно сделала паузу, чуть замявшись, и подняла на него взгляд, позволяя словам повиснуть в воздухе, — как некоторые обособленные группы использовали языковые различия и местные диалекты для идеальной маскировки среди врагов.       — Интригующий подход, — произнёс он. Тон его оставался безупречно нейтральным, почти скучающим, но я уловила крошечную, едва заметную деталь: его длинные бледные пальцы чуть сильнее сжали желтый карандаш. Дерево тихо, жалобно скрипнуло под этим нечеловеческим давлением, грозя переломиться пополам. В золотистых глазах на долю секунды вспыхнуло что-то темное и острое. — Когда хочешь начать?       — Может быть, сегодня после школы? — предложила я, старательно поддерживая образ прилежной ученицы. — В библиотеке? Там обычно тихо по вторникам.       — Лучше у нас дома, — сказал он после короткой, но ощутимо тяжелой паузы, словно взвешивая все риски этого приглашения. Его взгляд не отрывался от моего лица. — У Карлайла собрана весьма обширная и редкая коллекция исторических документов. Там есть подлинники писем и дневников того времени, которых ты не найдешь ни в одной школьной библиотеке.       — У вас дома? — переспросила я, театрально приподняв бровь, искусно имитируя простое человеческое удивление, хотя внутри все сжалось в тугой комок. Шагнуть на их территорию было сродни добровольному визиту в логово хищников. — Уверен, что это… удобно? Я не хочу мешать вашей семье.       Он улыбнулся. На этот раз улыбка вышла искренней, почти теплой, преобразившей его строгие, высеченные из мрамора черты. Но за этой мягкой теплотой всё равно отчетливо пульсировала хищная осторожность существа, привыкшего всегда контролировать ситуацию.       — Вполне. Если ты не против, конечно, — его голос обволакивал, гипнотизировал, заставляя забыть о любых страхах.       — Нисколько, — я ответила ему в тон, пряча предательский внутренний трепет за лёгкой, непринужденной улыбкой. — Думаю, это будет крайне… познавательно.       Он чуть кивнул, соглашаясь. Его лицо вновь превратилось в непроницаемую маску, но я успела заметить, как за этим безупречным спокойствием дрогнуло целое море подавленных эмоций — внезапно вспыхнувший глубокий интерес, тень холодного сомнения и жесткая, инстинктивная настороженность солдата, почуявшего неладное.       Когда прозвенел звонок, иллюзия нашего уединенного островка разбилась вдребезги. После урока узкие коридоры мгновенно вскипели, превратившись в растревоженный улей. Со всех сторон накатывал оглушающий гул сотен голосов, хлопанье металлических дверец шкафчиков, топот тяжелых ботинок по линолеуму. В воздухе густо повисла смесь запахов: приторного дешёвого кофе из автомата, мокрых от вечного дождя курток, резины и того типичного, пульсирующего школьного хаоса, который, казалось, никогда не заканчивается.       И на фоне этого живого, теплого, потного и шумного людского потока они — подошедшая Элис и стоящий рядом Джаспер — выглядели как два античных божества или гениальные актёры, случайно попавшие не на ту театральную сцену. Они были слишком тихими, слишком грациозными, слишком безупречными в каждом своем микродвижении. Слишком… собранными для этого мира.       Идя рядом с ними, я почти физически чувствовала, как сам воздух вокруг их фигур становится совершенно другим — он делался плотнее, морознее, кристально яснее, словно они приносили с собой собственный микроклимат. Люди непроизвольно расступались перед ними, образуя невидимый коридор. Школьники делали это совершенно бессознательно, будто их первобытные инстинкты кричали: к этим двоим лучше не приближаться, если хочешь жить. Ни один погруженный в мобильник старшеклассник, ни одна весело щебечущая компания ни разу не задели их локтем, не преградили им путь, даже не рискнули взглянуть в упор. Толпа просто обтекала их, как вода обтекает смертельно опасные подводные рифы.       И всё же, когда они приблизились ко мне, этот давящий, невидимый сгусток напряжения почему-то дрогнул и расправился. Возможно, всё дело было в Элис. Она шла легкой, танцующей походкой и улыбалась — так открыто, искренне и лучезарно, будто этот серый дождливый мир был для неё самой яркой ярмаркой чудес.       — Белла! — воскликнула она, ее голос прозвучал чисто и звонко сквозь коридорный шум. Она сияла так ярко, словно я была не просто случайным партнером Джаспера по проекту, а давно потерянной, любимой родственницей, наконец-то вернувшейся домой. Она подскочила ближе, едва не подпрыгивая на месте от избытка энергии. — Как здорово, что ты придёшь к нам сегодня! Мы с Эсме как раз собирались готовить…       — Элис, — голос Джаспера прозвучал очень тихо, почти на грани слышимости для человеческого уха. Но в этом коротком слове таилось то самое древнее, стальное предостережение, которое чувствуется не барабанными перепонками, а мурашками на коже.       Она резко замерла, смешно моргнула своими огромными глазами и порывисто прикрыла рот изящной ладонью, выглядя при этом точь-в-точь как нашкодивший ребёнок, который от избытка чувств случайно проболтался о грандиозном сюрпризе.       — Ой! Прости. Ты ведь ещё не согласилась, да? — она виновато захлопала ресницами, переводя взгляд с меня на Джаспера.       — Вообще-то, уже согласилась, — ответила я, не сумев сдержать лёгкого намёка на иронию. Я подозревала, что она видела мое согласие в своих видениях задолго до того, как мы вообще начали этот разговор. — Но всё равно спасибо.       Элис запрокинула голову и радостно рассмеялась. Этот звук невозможно было описать обычными словами — он звенел в душном коридоре, как тончайший хрустальный колокольчик, как чистая музыка ледяного ветра в заснеженных горах. И вместе с тем этот смех был невероятно живым, обезоруживающе заразительным, почти человеческим. Почти.       — О, мы с тобой обязательно подружимся, — сказала она уверенно, ее глаза лучились абсолютным, непоколебимым знанием. Она даже не спрашивала моего мнения, произнося это так, будто озвучивала непреложный, уже свершившийся факт вселенского масштаба. — Я в этом абсолютно уверена!