Часть 9

      Вернувшись домой после школы, я не стала даже раздеваться. Захлопнув за собой входную дверь с чуть большей силой, чем требовалось, я просто кинула тяжелый рюкзак прямо на коврик в прихожей. Сбросила кеды, наступая на пятки и не утруждая себя расшнуровыванием, и, минуя кухню, направилась прямиком наверх, по скрипящим ступеням лестницы в свою комнату. В голове не просто звенело — там бушевал настоящий шторм от слишком большого количества мыслей, фактов и подозрений. Это ощущалось так, словно кто-то запер меня в тесной комнате и включил сразу десять радиостанций на разных волнах, выкрутив громкость на максимум. Безупречно-мраморный Эдвард, сканирующий всё вокруг Джаспер, неестественно проницательная Элис, предстоящий визит в библиотеку и сам дом Калленов. А еще их явная нечеловеческая природа, скрытые инстинкты охотников, золотистые глаза, меняющие цвет, неестественно бледная и холодная кожа. Вся эта информация требовала немедленной систематизации, защиты и рун. Всё перемешалось в пульсирующий нервный хаос, давящий на виски. И я, полагаясь на инстинкты, выкованные за годы выживания, знала: единственный способ упорядочить эту мысленную мешанину и не сойти с ума — начать действовать.       Оказавшись в своей спальне, я первым делом распахнула окно. Влажный, прохладный воздух Форкса немедленно влетел в комнату, принеся с собой густой запах мокрой хвои, прелой земли, тяжелого дождя и чего-то неуловимо металлического — то ли озона, то ли отчетливого предчувствия надвигающейся бури. Глубоко вдохнув этот холодный коктейль, я немного успокоилась. Затем подошла к столу и вытащила из самого нижнего ящика старую жестяную коробку. На ее помятой крышке до сих пор красовалась выцветшая розовая наклейка от жвачки «Hubba Bubba», чудом сохранившаяся с детских времен. Внутри, в строгом порядке, хранилась старая, но отнюдь не простая канцелярия: специальные графитовые карандаши, ручки с плотными стержнями и толстые фломастеры.       Сегодня они пригодятся. Более чем. Это будет не просто визит к однокласснику для обсуждения школьного проекта. Это шаг на территорию высших хищников.       Я уселась на кровать, по-турецки подогнув под себя ноги, и аккуратно разложила инструменты на покрывале перед собой. В комнате стояла плотная, густая тишина, нарушаемая лишь равномерным, гипнотическим тиканьем старых механических часов на полке — давний подарок Чарли. Почему-то это мерное тихое тик-так сейчас казалось мне особенно громким и неумолимо напоминало старый, пыльный кабинет в Хогвартсе. Я словно наяву увидела перед собой Гермиону, которая, хмуря брови и постукивая пером по пергаменту, пыталась вбить в мою упрямую, непрошибаемую голову сложнейшие азы древней рунологии.       Голос подруги зазвучал в памяти так четко, будто она сидела прямо сейчас на краю моей кровати: «Гарретт Поттер, ты не можешь всю жизнь полагаться только на инстинкты, Защиту от Тёмных Искусств и боевую Трансфигурацию! А если ты окажешься без палочки? А если тебе понадобится расшифровать древний защитный текст в гробнице? Или срочно создать стационарный барьер, когда обычные щитовые чары спадут? Или, что еще хуже, активировать ловушку времени?»       Тогда, сидя за залитым чернилами столом, я только устало закатывала глаза, искренне полагая, что это лишь очередная её бесконечная интеллектуальная одержимость. Мне казалось это невыносимо скучным. Я хотела летать над полем для квиддича, хотела сражаться, хотела действовать на опережение — а не корпеть долгими бессонными ночами в душной библиотеке под холодным, режущим светом магических ламп, заучивая мертвые языки. Но сейчас… сейчас, в этом дождливом городке, готовясь войти в логово вампиров, я мысленно благодарила её за каждую минуту занудства, за каждый раз, когда она не позволяла мне захлопнуть учебник и сдаться.       — Ты была права, Гермиона, — пробормотала я себе под нос, закатывая рукав свитера. Взяв плотную черную ручку, я начала чертить на внутренней стороне левого предплечья защитную руну Альгиз. Я изящно и плавно переплетала её строгие геометрические линии, одновременно мысленно концентрируясь и подпитывая контур своей собственной магией, направляя поток энергии от кончиков пальцев прямо в чернила. — Как всегда, чёрт возьми, абсолютно права.       Магические чернила мягко и послушно впитались в ткань моей кожи, и на короткую, неуловимую секунду руна вспыхнула мягким, холодным серебристым светом, прежде чем полностью потускнеть и исчезнуть, слившись с кожей. По руке до самого плеча прокатилась лёгкая, покалывающая вибрация — знакомое, успокаивающее ощущение надежно активированной защиты.       Затем я потянулась к рюкзаку и достала оттуда потрёпанный блокнот. Его страницы были густо исписаны сложными руническими формулами, схемами и подробными комментариями Гермионы, которые я по памяти восстановила и записала еще в Финиксе, словно предчувствуя, что спокойной жизни мне не видать. На самой первой странице, выделенная жирным нажимом, красовалась аккуратная надпись: «Основные символы физической и ментальной защиты: значение, связь с носителем, варианты усиления. И запомни: никогда не накладывай цепочки рун без предварительного расчёта совместимости, Гарретт!»       Я горько усмехнулась — с явным привкусом старой, тянущей тоски по дому.       — Вот уж нет, не волнуйся, — сказала я вслух пустым стенам, перелистывая страницы к нужному разделу. — Сейчас как раз всё исключительно по строгому расчёту. Никаких импровизаций.       Я начала наносить руны на тело.       Методично. Последовательно. Почти ритуально, сверяясь с внутренним ощущением циркулирующей магии.       На внутренних сторонах обоих запястий легли четкие линии Тейваз — древнего знака духовного воина и внутренней силы, как постоянное напоминание самой себе о том, что даже в абсолютном хаосе и рядом с хищниками-эмпатами нужно сохранять нерушимое душевное равновесие.       На шее, скрытой волосами и воротником, я вычертила Соулу — яркую руну солнечного света, абсолютной защиты от тьмы и ментального воздействия.       Чуть ниже ключиц, прямо над бьющимся сердцем, расположилась Эйваз — один из самых мощных древних символов глубокой устойчивости, защиты от внезапной смерти и магических оков.       Каждая черта, каждая острая линия ложилась на кожу с особым смыслом, закрепляя многослойный щит. Формулы были подобраны так, что некоторые знаки оставались полностью невидимыми для обычного или вампирского зрения и могли проявиться лишь под прямым лунным светом, либо же вспыхнуть в момент прямой угрозы жизни — именно такой скрытый арсенал мне и был сейчас жизненно необходим.       Мои пальцы двигались быстро и автоматически, словно мышечная память сохранила всё это гораздо лучше, чем голова.       — Постоянная бдительность, — тихо произнесла я, копируя хриплый бас. Я почти физически вспомнила суровое, покрытое шрамами лицо и грозный рычащий голос Аластора Грюма, который, казалось, будет звучать в моих ушах даже спустя десятки лет. — Но без паранойи, Аластор.       Впрочем, слова «без паранойи» в моём текущем положении, когда я добровольно собиралась идти в дом, полный бессмертных кровопийц, звучали как-то слишком жалко и почти смешно.       Закончив с телом, я встала с кровати и достала из шкафа чистые джинсы и плотную куртку — самую удобную и практичную одежду на случай непредвиденных обстоятельств и необходимости быстро отступать. Взяв другой маркер, я аккуратно украсила внутренние швы джинсов крошечными, сливающимися с нитками рунами Эваз — они не делали меня спидстером, но давали существенную лёгкую прибавку к скорости движений, неуловимо усиливая координацию и реакцию. На внутренней стороне куртки, у самого подола, я разместила сложную вязь Хагалаз — специфический знак отвода внимания. Он не делал человека невидимым, но заставлял любого противника на долю секунды дольше фокусировать взгляд, заставлял чуть-чуть промахиваться и терять концентрацию, если смотрящий не знал наверняка, что именно он ищет.       Когда последний штрих был завершен, в маленькой спальне отчетливо запахло свежим озоном, перебивающим запах сырости из открытого окна. Это означало только одно — магическая энергия надежно зациклилась и начала стабилизироваться в пространстве и на моем теле. Подготовка была завершена.       Я медленно отошла от кровати и приблизилась к старому, чуть потускневшему по краям зеркалу, висевшему на дверце деревянного шкафа. В мутноватом отражении на меня смотрела девушка с растрепанными, непослушными волосами, одетая в самую обычную, ничем не примечательную одежду — потертые джинсы и объемную куртку. Но что-то в ней неуловимо, но безвозвратно изменилось. Черты лица оставались прежними, знакомыми части меня с детства, но вот взгляд… Взгляд стал гораздо глубже, невероятно собраннее и на порядок холоднее. В этой темной глубине глаз явственно проступила тень той, кем я была в другом мире — закаленной в боях волшебницы, привыкшей просчитывать каждый шаг врага.       — Ты бы гордилась мной, Гермиона, — тихо, почти одними губами произнесла я, кончиками пальцев сквозь плотную ткань проверяя места, где скрывались свежие линии защитных рун. — Ни грамма знаменитой гриффиндорской безрассудности. Всё сделано строго по правилам. Всё просчитано и продумано до мелочей.       Я криво усмехнулась своему отражению, добавив едва слышным шепотом:       — Ну… почти всё.       И именно в этот момент где-то глубоко внутри, под ребрами, зародилось и начало разливаться теплое, ровное спокойствие. То редкое, кристально чистое и настоящее спокойствие, которое приходит только тогда, когда ты осознаешь, что наконец-то полностью готова к бою. Это происходит не потому, что тебе вдруг стало не страшно — страх всегда остается верным спутником, — а потому, что ты твердо знаешь: ты сделала абсолютно всё, что было в твоих силах, чтобы защитить себя.       — Итак, — я шумно, с присвистом выдохнула, подхватывая тяжелый рюкзак и закидывая его на одно плечо. — Вампиры, чужая магия, старинные мрачные тайны… Просто ещё один типичный день, Гарретт. Ничего нового.       Телефон резко звякнул в момент, когда я только-только закончила мысленно перепроверять последнюю защитную руну на подкладке куртки. Этот внезапный, пронзительный электронный звук в густой тишине спальни заставил мое сердце испуганно вздрогнуть и забиться в два раза быстрее — да, как бы я ни храбрилась, нервы явно были натянуты до звенящего предела. Я быстро потянулась к мобильнику, лежащему на краю стола, ожидая, что это может быть очередная школьная сплетня от Джессики или сообщение от Лиама, но светящийся экран высветил пугающе лаконичное:       «Джаспер Х».       Само сообщение было предельно коротким, но настолько тщательно составленным, словно он не приглашал одноклассницу в гости, а диктовал шифровку с армейской точностью, отчеканивая каждое слово:       «Езжай по главной дороге на север, потом сверни на грунтовый просёлок сразу за знаком «Cedar Creek». Через три мили будет старый деревянный мост, сразу после него — резкий поворот направо. Дом находится в самой глубине леса, с дороги его не видно. Если заблудишься или возникнут проблемы — напиши, я встречу».       Я перечитала этот сухой текст несколько раз, вглядываясь в буквы. Чётко. Безупречно. Без единой лишней детали или дружелюбного смайлика. Это читалось не как приглашение на совместную работу, а как строгая инструкция для проведения секретной военной операции.       Не теряя времени, я вытащила из ящика стола потертую бумажную карту округа, развернула её и начала методично отмечать предстоящий маршрут красной ручкой. Указанное место находилось действительно очень далеко от центра Форкса, практически на самой границе непроходимой заповедной зоны, куда редко заглядывали даже местные лесничие. Максимально уединённое. Глухое. Тихое. Слишком тихое и скрытое от посторонних глаз место для семьи, которая якобы просто очень любит «быть поближе к природе».       — Что ж, логично, — пробормотала я себе под нос, складывая карту и убирая её в карман рюкзака. — Гораздо меньше шансов, что кто-то из случайных туристов или соседей увидит, как вы… ну, не знаю… бегаете по пересеченной местности со скоростью звука, жонглируете валунами или пьёте кровь зазевавшихся лосей.       С этими ободряющими мыслями я решительно вышла из комнаты и спустилась вниз по лестнице. На кухне было тепло, ярко горел свет, и густо пахло свежезаваренным черным кофе и щедро поджаренным хлебом — Чарли в своей неизменной клетчатой рубашке стоял у раковины, сосредоточенно и аккуратно складывая в керамическую тарелку многоэтажный сэндвич с хрустящим беконом. Весь этот его утренний вечный ритуал был таким простым, таким привычным и безопасным, что на секунду мне захотелось просто сесть за стол и никуда не ехать.       Он поднял свои усталые глаза, услышав мои шаги.       — О, привет, Беллз. Ты сегодня как-то рано собралась? Обычно ты спишь дольше.       — Да, — я мимоходом схватила с крючка ключи от пикапа, стараясь выглядеть расслабленной. — У нас с Джаспером сегодня запланирована встреча по совместному школьному проекту. Нужно много успеть.       — Джаспер… Хейл? — медленно переспросил отец, слегка нахмурившись. Он произнес это имя так, словно его внутренний полицейский процессор сверял прозвучавшие данные с криминальной базой округа.       — Угу. — Я отвернулась к окну, застегивая куртку и изо всех сил стараясь, чтобы мой голос звучал как можно более небрежно и буднично. — Он предложил поработать у них дома, там вроде как спокойнее и интернет лучше ловит.       Чарли с сомнением приподнял бровь, но, к моему огромному облегчению, не стал включать режим шерифа и устраивать полноценный допрос с пристрастием.       — У Калленов, значит. Ну, что я могу сказать… доктор Каллен — исключительно приличный и уважаемый человек. Говорят, он в одиночку вытянул и спас добрую половину нашего округа от той жуткой эпидемии гриппа в прошлом году. Работает на износ. Если уж он не возражает, что у него дома в выходной день собираются школьники, чтобы делать домашку…       — Да, именно так, пап, — поспешно подтвердила я, радуясь, что репутация Карлайла работает лучше любого отвлекающего заклинания. — Мы просто делаем скучный исследовательский проект по истории.       Я разблокировала телефон и показала ему экран с адресом. Чарли прищурился, внимательно вглядываясь в светящиеся строчки.       — А, знаю я это место. Это старый особняк Мейсонов. Каллены выкупили его пару лет назад и прилично отремонтировали. Отличный, уединенный участок — там прямо выход к реке есть, но вот дорога туда… — он неодобрительно поморщился, качая головой. — Ужасно извилистая, сплошные слепые повороты, да и гравийное покрытие там далеко не везде ровное. Особенно после вчерашнего ливня там наверняка размыло обочины. Смотри в оба по сторонам, ладно? Не гони.       — Буду предельно осторожна, обещаю, — мягко сказала я.       Он перевел взгляд с телефона на меня, посмотрел чуть внимательнее обычного, и в его выцветающих серых глазах мелькнула явная, искренняя тень отцовского беспокойства.       — Всё равно позвони мне, как только доберёшься до места. И если вдруг решите задержаться с этим вашим проектом — обязательно напиши. Сама знаешь, после девяти вечера я начинаю нервничать и придумывать худшее.       Я невольно улыбнулась — с большой теплотой и одновременно с острым, колючим чувством вины, оттого что так нагло лгу человеку, который так обо мне заботится.       — Обещаю, шериф. С удовольствием поела бы с тобой этот шикарный сэндвич, но боюсь, что если не выеду прямо сейчас, то безнадежно опоздаю.       — Тогда удачи с историей, — ответил он, смягчившись и возвращаясь к своему завтраку. — И обязательно передавай огромный привет доктору Каллену, если он будет дома!       Я тихо фыркнула, уже шагая на крыльцо и плотно закрывая за собой входную дверь.       — Конечно, пап. Обязательно передам, прямо в перерывах между увлекательным разговором о правилах английской грамматики и попытками не обращать внимания на вспышки золотых вампирских глаз.       Сев в промерзший за ночь салон старого пикапа, я с силой захлопнула скрипучую дверцу, отрезая себя от утренней прохлады Форкса. Пальцы крепко вцепились в потертый руль. Я глубоко вдохнула запах старого винила, машинного масла и влажной хвои, и на секунду прикрыла глаза. В груди медленно, но верно поднималась обжигающая волна… нет, совершенно точно не страха. Скорее, это было острое, щекочущее нервы предвкушение, которое всегда предшествовало началу чего-то непоправимого. Где-то на самой периферии моего двоящегося сознания всплыл строгий, наставительный голос Гермионы Грейнджер — той части меня, которая привыкла выживать в условиях магической войны:       «Всегда имей четкий план действий. И запасной план на случай непредвиденных обстоятельств. И еще один, радикальный — на случай полномасштабной катастрофы, когда всё летит в бездну».       Я криво усмехнулась собственным мыслям, открывая глаза.       — Хорошо, Грейнджер, твоя взяла. Давай разложим всё по пунктам, как ты любишь, — прошептала я в пустоту кабины.       План А: классическая маскировка. Работать над этим дурацким школьным проектом, изо всех сил хлопать ресницами, выглядеть естественно и неловко. Быть просто Беллой Свон — неуклюжей человеческой девушкой, которая не имеет ни малейшего понятия о том, что сидит за одним столом с бессмертными хищниками. Ничем не выдать, что я знаю их тайну.       План Б: вскрытие карт. Если они каким-то образом уже в курсе, кто я на самом деле, или если моя защита даст трещину — предстоит честный разговор. Никакой паники, только холодная дипломатия. В конце концов, я не враг, а они, судя по всему, придерживаются своеобразной «вегетарианской» диеты. Мы сможем договориться.       План В: катастрофа. Если инстинкты возьмут верх, если дипломатия провалится и всё пойдет к чёрту — беги. Беги так быстро, как только способны человеческие ноги, усиленные выбросом адреналина. Безумно жаль, что до полноценной трансгрессии мне ещё очень далеко. Учитывая нынешнюю нестабильность моей магии в этом теле, попытка аппарации может закончиться расщеплением. Смогу ли я вообще когда-то снова освоить её? Этот вопрос болезненно кольнул изнутри, но я заставила себя отмахнуться от него. Сейчас не время.       Повернув ключ в замке зажигания, я прислушалась. Старый пикап чихнул, натужно заурчал, словно ленивый, разбуженный не вовремя зверь, но всё-таки послушно задрожал всем корпусом и тронулся с места.       Первая часть пути была до скучного знакомой — привычные, аккуратные дома соседей с подстриженными газонами, выцветшие рекламные вывески на главной улице, редкие, кутающиеся в дождевики прохожие. Но чем дальше я ехала по шоссе, тем реже встречались попутные машины, а потом они и вовсе исчезли из вида. Маленький городок постепенно остался позади, сдавая позиции и уступая место величественному, древнему лесу.       Высокие, могучие ели и раскидистые кедры надвигались на узкую дорогу со всех сторон. Их кроны плотно смыкались высоко над головой, превращая трассу в бесконечный зелёный тоннель, полный теней. И вдруг, сквозь густо переплетённые влажные ветви пробился робкий, мягкий солнечный свет. Он падал на мокрый асфальт яркими, дрожащими пятнами, подозрительно похожими на разлитое жидкое золото.       «Как иронично, правда? — сардонически подумала я, щурясь от бликов. — Еду прямиком в логово к вампирам, существам тьмы, и именно в этот момент вечно скрытое за тучами солнце Форкса впервые за неделю решило показаться во всей красе. Потрясающий тайминг».       Пикап недовольно ворчал на каждом крутом повороте, его подвеска скрипела, словно машина имела собственное мнение и активно выражала недовольство моим выбором маршрута.       — Давай, детка, держись, — вслух сказала я, ободряюще похлопав по жесткому рулю. — Ты и не такое видела. Сегодня нам предстоит весьма… познавательная и неординарная встреча.       Дорога действительно оказалась коварной и извилистой, в точности как предупреждал Чарли. В некоторых местах гладкий асфальт резко сменялся предательским гравием и глубокими лужами. Мне приходилось постоянно сбрасывать скорость и крепче сжимать руль, чтобы тяжелую машину не повело и мы не влетели в глубокий, заросший папоротником кювет. С обеих сторон глухо шумел лес — невероятно густой, темный, почти непроходимый. В приоткрытое окно задувал ветер, принося густые, дурманящие запахи влажной земли, прелого мха, грибов и острой сосновой смолы.       Где-то неподалёку, в непроглядной чаще, резко крикнула неизвестная птица — звук был пронзительным, тревожным и каким-то потусторонним.       Я невольно поёжилась, почувствовав, как по спине пробежал холодок.       Весь этот антураж до боли напоминал путь к Запретному лесу вокруг Хогвартса в те темные времена, когда туда вела не жажда знаний или магия, а голый инстинкт самосохранения и необходимость. Меня накрыло всё то же забытое чувство приближения к чему-то бесконечно древнему, чужому, могущественному, но не обязательно открыто враждебному. Только разница была в том, что если тогда в шотландских лесах за каждым толстым стволом дерева мог прятаться гордый кентавр, акромантул или оборотень, то теперь там, в зеленой полутьме, за мной, возможно, уже наблюдал кто-то совершенно другой. Кто-то с идеальным мраморным лицом, золотыми глазами хищника и слишком быстрой, бесшумной походкой.       Моё сердце забилось чуть чаще. И снова — не от банального человеческого страха, а от ясного, кристального осознания того факта, что я действительно, по собственной воле вступаю на суверенную территорию тех, кто веками жил вне хрупких человеческих правил.       И вот, наконец, вековые деревья неохотно расступились, открывая вид на широкую поляну. Я увидела дом.       Он стоял на небольшом пригорке, гармонично вписанный в ландшафт, словно вырос из самого леса. Огромный, ослепительно белый, с гигантскими панорамными окнами от пола до потолка и стенами из светлого, теплого дерева. Абсолютно современный. И это шло вразрез со всеми возможными стереотипами. Ни тебе мрачных готических шпилей, уходящих в хмурое небо, ни каменных башен, ни поросших мхом стен, ни жутких гаргулий на карнизах. Наоборот — царство простых, чистых линий, обилия света и открытого пространства. Всё здесь выглядело так безупречно чисто, стильно и светло, что казалось даже немного нереальным, как будто этот архитектурный шедевр не принадлежал ни этому дождливому городку, ни этому времени.       Я медленно, стараясь не поднимать лишнего шума, свернула на широкую гравийную дорожку и увидела стоянку. Это была аккуратно выложенная идеальной плиткой площадка, где уже ровными рядами стоял автопарк Калленов. Машины были блестящими, вымытыми до скрипа, ухоженными, словно только что сошли с подиума элитного автосалона. Безупречный серебристый «Вольво» Эдварда, агрессивно-чёрный «Мерседес» с тонированными стеклами, и какой-то невероятный, отреставрированный старинный кабриолет, который, будь я хоть немного коллекционером, непременно заставил бы меня восхищенно выдохнуть.       Мой старенький, побитый жизнью и ржавчиной красный «Шевроле» среди этого великолепия и слепящего блеска выглядел… ну, скажем так, как растерянный, нищий бродяга, случайно забредший на королевский приём из прошлого века. Я припарковала его с самого краю, скромно сбоку, наивно стараясь сделать так, чтобы хотя бы с этого ракурса он не бросался в глаза и не выглядел совсем уж жалко на фоне автомобильного великолепия.       Повернув ключ и заглушив двигатель, я позволила звенящей тишине опуститься на кабину пикапа, словно тяжелое, пушистое одеяло. Воздух снаружи был по-осеннему влажным и колюче-прохладным — типичная погода для Форкса, но именно здесь, на этой поляне, он казался мне особенно густым, плотным, словно наэлектризованным перед грозой. Я сидела без движения несколько долгих секунд, вцепившись в ключи. Я просто слушала. Слушала, как редкие капли воды с ветвей лениво стекают по мутному лобовому стеклу. Как старый двигатель, отдав последние, судорожные вибрации, окончательно и безвозвратно затихает, остывая. И как где-то вдалеке, за границей идеального газона, сухо потрескивает ветка — звук был слишком легким, слишком резким и нечеловечески быстрым, чтобы списать его на пробегающую мимо белку. За мной уже наблюдали.       Я разжала пальцы, медленно, с шумом выдохнула, собирая воедино всю свою гриффиндорскую выдержку.       Ну, здравствуй, новая реальность. Добро пожаловать в логово вампиров, Белла. И давай, пожалуйста, обойдемся без лишней драматической самодеятельности.       — Что ж, — пробормотала я вполголоса, ощущая, как где-то глубоко внутри, под слоями напускной человеческой неуклюжести, медленно и верно просыпается холодная боевая собранность. Магия, спавшая на дне сознания, едва заметно шевельнулась, откликаясь на знакомое напряжение. — Как говорила Гермиона: знание — сила, а тщательная подготовка — это высшая форма любви к себе. Я подготовлена, защищена всеми мыслимыми щитами и…       Я не успела закончить фразу.       Массивная входная дверь особняка распахнулась с поразительно тихим, почти неуловимым щелчком — так стремительно и неожиданно, что я едва не вздрогнула, чудом подавив рефлекторное желание потянуться за палочкой.       На пороге стояла Элис Каллен. И она буквально сияла.       Нет, она не просто приветливо улыбалась. Девушка излучала такую сумасшедшую, вибрирующую энергию, словно была рождественской ёлкой, которую по ошибке подключили напрямую к высоковольтному магическому источнику.       — Белла! — её голос прозвенел в прохладном воздухе, как удар серебряной ложечки по тончайшему хрусталю. — Наконец-то! Я уже заждалась!       Я моргнула, инстинктивно уловив этот странный, потусторонний блеск её золотистых глаз. Это был не просто радостный взгляд гостеприимной хозяйки. В нём явно читался тот самый специфический, загадочный оттенок абсолютного предзнания, который всегда делает собеседника до мурашек неуютно осведомлённым.       «И почему мне упорно кажется, что она имеет в виду не только мой сегодняшний визит с опозданием в пять минут?» — пронеслась в голове настороженная мысль.       Элис спустилась с широкого крыльца с такой сверхъестественной лёгкостью, словно гравитации для неё не существовало, и она вовсе не касалась влажной земли. Подол её изящного светлого платья чуть колыхался от движения, отражая скупой свет серого пасмурного неба, а коротко стриженные волосы отливали золотистыми и медными искрами. Вся она выглядела как внезапный, концентрированный всплеск абсолютной радости, совершенно неуместный на фоне мрачного пейзажа Форкса — и именно этот неестественный контраст заставил мои внутренние радары взвыть от напряжения.       — Привет, Элис, — я постаралась улыбнуться как можно более сдержанно и по-человечески, хотя под кожей всё невыносимо зудело от адреналина. — Извини, если заставила ждать. Дорога через лес оказалась немного длиннее и сложнее, чем я думала.       — Ерунда, — беспечно махнула она тонкой, алебастровой рукой. — Главное, что ты добралась целой и невредимой. Пойдём же скорее, нам столько всего нужно обсудить!       Сделав глубокий, размеренный вдох — последний глоток свободы перед возможным прыжком в пасть к дракону, — я заставила свои ноги оторваться от асфальта и направилась к дому. Что бы ни ждало меня за этими безупречно чистыми стеклами, бежать было уже поздно. А кроме того, гриффиндорское любопытство — штука крайне коварная и почти неискоренимая. Оно всегда, в конечном итоге, оказывалось сильнее инстинкта самосохранения.       Особняк Калленов изнутри оказался… совершенно не таким, как я себе представляла логово клана бессмертных.       Вместо ожидаемых мрачных готических арок, пыльных бархатных портьер и густых теней по углам — невероятный простор, море естественного света и архитектура, словно только что сошедшая со страниц элитного глянцевого журнала о минимализме и современном дизайне. Идеально гладкие линии, прозрачные стеклянные стены, стирающие границу между домом и лесом, огромные открытые пространства. Даже сам воздух внутри казался совершенно другим — неестественно очищенным, прохладным, с лёгким, едва уловимым запахом кедра, дорогого воска и чего-то неуловимо металлически-холодного, напоминающего запах озона после грозы.       Элис, невесомая и стремительная, как танцующий лесной эльф, почти не касаясь деревянных ступеней, провела меня через просторную прихожую. Под моими тяжелыми ботинками тихо поскрипывал и блестел безупречно отполированный пол из светлого дерева, отражая редкие солнечные блики. В этот момент где-то высоко сверху, на галерее второго этажа, беззвучно метнулась тёмная тень — движение было настолько быстрым, смазанным, невозможным для человеческого глаза, что я даже не успела рассмотреть, кому именно она принадлежала. Я лишь крепче сжала зубы, удерживая лицо бесстрастным.       В огромной гостиной, куда мы вошли следом, царила обманчиво теплая, уютная гармония. Невероятно высокие потолки, панорамные окна во всю стену, сквозь которые виднелся мокрый лес — и огромный каменный камин в центре, где весело и жарко потрескивали настоящие поленья.       Камин. У вампиров.       Я с колоссальным трудом удержалась, чтобы не издать скептический смешок.       «И зачем им, спрашивается, огонь? Для создания нужной эстетической атмосферы? Или исключительно для того, чтобы редкие теплокровные гости вроде меня не покрывались инеем и чувствовали себя людьми в их ледяном царстве?»       Тем не менее, у огня действительно было по-настоящему уютно. В светлых, глубоких креслах сидела пара пока ещё незнакомых мне вампиров, очевидно, Карлайл и Эсме — живое воплощение идеальной пары из глянцевого рекламного буклета о вечной любви, безупречном стиле и баснословно дорогой мебели.       Он — высокий, статный, в строгом, но удобном свитере, безупречно вежливый, с тем особенным мягким и внимательным взглядом, который способен с первых секунд успокоить любого, даже самого нервного пациента. Она — нежная, удивительно теплая (насколько это слово вообще применимо к их виду), словно сошедшая с кадров старого голливудского фильма, где женщины носили шелковые перчатки, обладали безупречными манерами и умели улыбаться одними только глазами.       — Белла, дорогая! — Эсме поднялась навстречу. Её движение было настолько плавным и текучим, как будто она не шагала, а скользила по воздуху, не прилагая к этому никаких мышечных усилий. — Мы так рады, что ты наконец-то смогла к нам прийти.       Я вежливо улыбнулась в ответ, хотя где-то на самой глубине сознания всё ещё навязчиво тлело неприятное ощущение, что я стою посреди комнаты, где каждый предмет мебели, не говоря уже о хозяевах, знает обо мне чуть больше, чем я сама.       — Добро пожаловать, Белла, — произнес Карлайл, тоже поднимаясь с кресла. Его голос оказался потрясающе красивым: спокойным, глубоким, с идеальными бархатными модуляциями, он будто физически обволакивал пространство комнаты. — Надеюсь, дорога из города не показалась тебе слишком утомительной?       «Утомительной? Ни капли. Нервной и параноидальной? О, совершенно определённо».       — Всё было отлично, спасибо большое, — я заставила себя звучать максимально естественно и непринужденно. — Ваш дом… он просто потрясающий. Я не ожидала увидеть здесь ничего подобного.       — О, спасибо, милая, — лицо Эсме буквально просияло искренней гордостью. — Я сама занималась реставрацией и дизайном этого места. Этому дому было нужно очень много любви, терпения и… немного настойчивости, чтобы привести его к такому виду.       «И несколько десятков лет бессмертного, неисчерпаемого перфекционизма в сочетании с неограниченным бюджетом», — саркастично добавила я про себя.       Карлайл чуть заметно улыбнулся уголками губ, будто каким-то шестым чувством уловил мой внутренний невысказанный комментарий, и взгляд его стал ещё мягче — в нём промелькнул оттенок лёгкого, почти родительского понимания.       — Пойдём же, — не выдержала Элис, вновь беря инициативу в свои руки; её бьющая через край энергия чувствовалась почти физически, как статическое электричество. — Джаспер уже ждёт тебя в библиотеке на втором этаже. Он всё подготовил для вашего проекта!       Он ждёт.       Моё сердце предательски дрогнуло, пропустив удар.       Я снова сделала глубокий, скрытый вдох — словно готовилась к изнуряющему занятию по окклюменции в холодных подземельях Хогвартса. Ментальные щиты, выстроенные годами войны, мгновенно взвились вверх, выстраиваясь в непробиваемую кирпичную стену, отсекающую панику, страх и любую нервозность. В звенящей тишине моего сознания вдруг кристально чётко всплыл холодный, тягучий, пропитанный ядом голос Северуса Снейпа:       «Мисс Поттер, ваши эмоции кричат громче, чем стадо незрелых мандрагор. Если вы не перестанете носить свое сердце на рукаве, любой мало-мальски одаренный легилимент вскроет ваш разум, как консервную банку. Очистите свой разум. Немедленно».       «Да, сэр», — мысленно отозвалась я, натягивая на лицо маску вежливой, чуть застенчивой человеческой девушки, и шагнула вслед за Элис к лестнице.       Мы направились к лестнице. Каждое мое движение сейчас казалось мне неестественно громким и тяжелым.       Ступени были невероятно широкими, вырезанными из светлого, безупречно отполированного дерева. Массивные резные перила ловили и отражали скупой, рассеянный свет, льющийся сквозь огромные окна. Я поднималась медленно, стараясь ступать как можно тише, и мой взгляд невольно заскользил по стенам, превращенным в настоящую галерею времени. Вдоль всей лестницы, в тяжелых рамах из потемневшего серебра и мореного дуба, висели ряды фотографий.       Это была настоящая хроника бессмертия. Каллены в самых разных эпохах, в совершенно разных уголках земного шара.       Вот они стоят на фоне величественных заснеженных горных вершин — облаченные в громоздкие походные куртки, с натянутыми на уши вязаными шапками, имитирующие румянец мороза на непроницаемо-белых лицах. Вот они запечатлены перед парадным входом какого-то роскошного особняка в стиле колониального юга, одетые в безукоризненно скроенные, баснословно дорогие костюмы — видимо, это был их прежний дом несколько десятилетий назад. Вот они в центре шумного мегаполиса, непринужденно опираются на капот сверкающего старого «Мустанга».       Были здесь и совсем старые, пожелтевшие по краям чёрно-белые снимки начала двадцатого века. И именно они пугали больше всего. Лица смотрели с этих бумажных прямоугольников абсолютно те же самые — ни единой изменившейся черты, — но их одежда, строгие сюртуки, шляпы и сложные, туго уложенные причёски явно принадлежали эпохе, давно превратившейся в пыль.       И ни единой, даже самой крошечной мимической морщинки в уголках глаз. Ни малейшего, даже призрачного намёка на возраст, усталость или естественное увядание. Только вечная, застывшая, холодная идеальность скульптур, которым по какой-то злой иронии даровали способность ходить среди живых.       «Интересно, как часто им приходится собирать вещи и переезжать, обрывая все связи, чтобы обычные люди не начали задавать слишком много неудобных вопросов? — пронеслась в голове лихорадочная мысль. — И почему, во имя Мерлина, они не убрали эти красноречивые фотографии перед моим приходом? Это же прямое доказательство! Неужели они настолько уверены в себе? Или… неужели они уже подозревают, что я знаю, кто они такие?»       От этой мысли по спине пробежал неприятный холодок.       «Хотя, чему я удивляюсь? Учитывая, что я сама практически в открытую, не таясь, намекала Эдварду и Джасперу на их природу… Конечно, они знают! Дура! Какая же я непроходимая дура! Нет чтобы сидеть тихо, слиться с фоном и помалкивать в тряпочку, как нормальный человек! Но нет, тебе же обязательно понадобилось поиграть в хитрую слизеринку, проверить их границы!»       Я на секунду замерла и поймала своё блеклое отражение в гладком стекле одной из массивных рам. Оттуда на меня смотрела живая, дышащая девушка. Чуть взъерошенные от ветра волосы, неровный румянец на щеках от холодного воздуха с улицы, пульсирующая венка на шее и явный, не до конца спрятанный страх на дне зеленоватых глаз. Среди этих безупречных, застывших во времени существ я выглядела как хрупкая, случайная гостья из уязвимого мира смертных. И, пожалуй, именно этим — своей пульсирующей, горячей жизнью — я так резко выделялась на их фоне.       Элис, шедшая чуть впереди, безошибочно уловила мою внезапную заминку и тяжелую задумчивость. Она обернулась и мягко, ободряюще сжала мою руку своими ледяными, твердыми как мрамор пальцами.       — Не переживай, — сказала она с той звенящей, кристальной лёгкостью, которая в устах хищника всегда звучит до одури подозрительно. — Здесь ты в абсолютной безопасности.       Я ответила ей короткой, вымученной улыбкой, заставляя уголки губ приподняться, хотя внутри тяжелым, холодным узлом свернулось сомнение.       Безопасность — понятие крайне относительное. Особенно в тот момент, когда ты добровольно входишь в дом, где каждый обитатель прекрасно знает, что твоя горячая кровь — это не просто биологическая жидкость, обеспечивающая циркуляцию кислорода, но и изысканный, ни с чем не сравнимый деликатес.       Лестница наконец закончилась. Впереди расстилался длинный, залитый мягким светом коридор, ведущий вглубь второго этажа, прямо к дверям библиотеки.       Мое сердце, казалось, билось где-то в самом горле, и его глухой, частый стук звучал в моих ушах громче, чем собственные шаги по деревянному полу.       Щиты подняты. Окклюменция на максимуме. Игра началась.       Библиотека Калленов оказалась именно такой, какой я её себе представляла в самых смелых фантазиях — огромной, поражающей воображение. Потолки здесь терялись где-то в немыслимой высоте, уступая место бесконечным, уходящим вверх рядам темных книжных шкафов. Книги стояли на полках так плотно, корешок к корешку, что казалось: если неосторожно потянешься к верхнему ярусу, можно случайно обрушить на себя пару веков тяжеловесной мировой истории.       Тяжелые, уютные кожаные кресла благородного каштанового оттенка были расставлены по комнате с таким расчетом, что создавалось полное впечатление, будто каждая зона предназначена для глубокого, уединённого чтения, погружения в мысли, а не просто служит декоративной мебелью для гостей. Огромные панорамные окна выходили прямо на густой хвойный лес, и свет заходящего солнца, с трудом пробиваясь сквозь плотную листву и серые тучи, ложился на корешки книг мягкими, приглушенными золотистыми бликами. Комната казалась по-настоящему живой: влажное дыхание старых деревьев снаружи как будто гармонично переплеталось с сухим, терпким запахом старинных страниц, с тихим шуршанием пергамента и лёгким, успокаивающим ароматом дорогого пчелиного воска, которым натирали дерево.       Джаспер сидел в самом центре этого великолепия, за массивным, основательным столом из красного дерева. Вокруг него живописными, но строго упорядоченными стопками громоздились книги, старинные архивные документы и пожелтевшие рукописи, аккуратно разложенные по датам и эпохам.       На первый взгляд его поза казалась абсолютно расслабленной, по-кошачьи ленивой и невозмутимой. Но стоило мне переступить порог, как я безошибочно заметила, как едва уловимо, на какую-то долю миллиметра, напряглись его широкие плечи. В его глазах мгновенно мелькнул тот самый специфический взгляд, который всегда заставлял мои внутренние сирены бить тревогу — взгляд хищника. Внимательный, нечеловечески острый, сканирующий, измеряющий каждое мое движение, каждый вздох, каждый скачок пульса.       Он медленно поднял голову, отрываясь от бумаг, и встретил мой взгляд с лёгкой, безупречно сдержанной полуулыбкой. Казалось, он прямо сейчас взвешивал и оценивал, насколько я готова к погружению в его личный, скрытый от чужих глаз мир. В воздухе едва заметно сгустилось напряжение — я кожей почувствовала, как его дар эмпата осторожно, словно невидимыми щупальцами, коснулся моих ментальных барьеров.       — Белла, — его голос прозвучал ровно, обманчиво тихо, но с той внутренней вибрирующей уверенностью, которая заставляла вслушиваться в каждое слово. — Рад, что ты приехала.       Я коротко кивнула, изо всех сил стараясь не выдать предательскую дрожь в пальцах, и грациозно — насколько это было возможно для меня — опустилась в предложенное глубокое кресло напротив него. Мягкая старая кожа скрипнула, окутывая меня запахом книжной пыли и спокойствия. Сердце всё ещё стучало в груди гораздо быстрее и громче, чем мне бы того хотелось, но я приказала себе расслабить плечи и дышать ровно, размеренно, делая вид, будто я сама постепенно становлюсь естественной, неотъемлемой частью этого старинного пространства.       — Спасибо за приглашение, — я слегка улыбнулась, выдерживая его немигающий взгляд. — Впечатляющая коллекция. Я даже не догадывалась, что у вас здесь настоящая сокровищница.       Джаспер чуть заметно наклонился вперед. Его взгляд на мгновение оторвался от моего лица и скользнул по бесконечным рядам книг, уходящим под потолок. Я успела заметить, как на его бледном лице проступила лёгкая, почти неуловимая тень искренней гордости.       — Карлайл кропотливо собирает эти книги уже несколько век… — на крошечную, едва заметную долю секунды его голос дрогнул, и он плавно, без видимых усилий исправился, будто подбирая более подходящее слово для человека: — В течение многих лет. Особенно его интересуют оригинальные исторические документы.       «Век… лет», — эхом отозвалось в моей голове.       «Оговорка? Банальная случайность? Или целенаправленная, тонкая проверка моей реакции?» — мысли заметались со скоростью снитча. Я не могла с ходу определить, было ли это крошечное, почти незаметное спотыкание на слове «веков» простой небрежностью бессмертного, забывшегося в разговоре о любимом деле, или же это был очередной небольшой психологический тест. Тест, призванный показать, насколько внимательно я слушаю и как отреагирую на упоминание столетий применительно к жизни одного «человека».       Решив не отступать, я сделала вид, что не заметила заминки, но при этом перевела разговор в нужное мне русло.       — Я заметила, — я осторожно, чтобы не делать резких движений, кивнула на раскрытую перед ним объемную книгу с потрепанными краями. — Это оригинальные полевые документы и сводки времен Гражданской войны?       — Да. — Его голос прозвучал тише, чем мгновение назад, но эта тишина обладала странной, вибрирующей плотностью. Взгляд Джаспера внезапно утратил прежнюю вежливую отстраненность. Глаза цвета выдержанного янтаря слегка сузились, и в этой едва уловимой перемене скользнул острый, почти осязаемый интерес. Воздух между нами словно наэлектризовался, стягиваясь невидимыми нитями. — Ты разбираешься в исторических документах?       — Немного. — Я пожала плечами, стараясь, чтобы жест выглядел максимально непринужденно, хотя под его внимательным, пронизывающим взором по коже предательски побежали мурашки. — Люблю историю. Нужно знать прошлое, чтобы не совершать те же ошибки в будущем.       Он не ответил сразу. Джаспер чуть подался вперед, и это плавное, гипнотическое движение хищника заставило мое дыхание на секунду замереть. Повисла долгая, тягучая пауза. В огромной библиотеке физически ощущалась легкая тяжесть от его сконцентрированного внимания, которое теперь целиком и полностью было направлено на меня. Мы смотрели друг на друга в абсолютной тишине, словно пытались разгадать негласные правила игры: кто из нас действительно искренне погружен в академическую беседу, а кто лишь искусно маскирует свои истинные мотивы за разговорами о Гражданской войне.       Я позволила себе открыто изучать каждую черту его лица. Идеально очерченная, строгая линия челюсти, безупречный излом светлых бровей, легкая тень от ресниц на мраморной коже. Золотистый оттенок его глаз сегодня казался особенно глубоким, словно в них плескалось само время. Джаспер тоже наблюдал за мной. Я чувствовала, как его дар мягко, словно бархатной перчаткой, касается моих эмоций, пытаясь считать волнение и тот странный, необъяснимый трепет, который вызывала его близость, но натыкается на щиты. Он изучал меня так пристально, словно мог прочесть каждую мою мысль, хотя я знала, что для него это было невозможно. Но эта иллюзия абсолютной обнаженности перед его взглядом пугала и притягивала одновременно.       Этот звенящий момент тишины, в котором было сказано гораздо больше, чем в словах, резко оборвался. Элис, словно соткавшись из воздуха, бесшумно впорхнула в библиотеку. В ее руках покачивался небольшой серебряный поднос.       — Принесла вам перекусить! — Ее глаза радостно сияли, а улыбка была такой теплой и лучистой, что казалось, будто в полутемную комнату внезапно ворвался солнечный луч. — Белла, ты ведь любишь печенье?       Я моргнула, с трудом сбрасывая наваждение, и слегка улыбнулась, отчаянно пытаясь скрыть легкое напряжение, все еще сковывающее мышцы.       — Спасибо, Элис. — Я благодарно кивнула, но махнула рукой на поднос с ароматной выпечкой. — Но давай попозже? Не хочу отвлекаться от работы. Мы как раз дошли до самого интересного.       — О, конечно! — Она заговорщически подмигнула. В воздухе вокруг нее витала ее привычная, почти магическая легкость, контрастирующая с тяжелой энергетикой Джаспера. — Позже — значит позже.       После ее ухода тишина вернулась, но она уже приобрела совершенно иной оттенок. Библиотека перестала быть просто красивым местом для хранения редких книг. Теперь она превратилась в замкнутую арену абсолютной концентрации, где мы остались один на один. Каждый звук — шелест переворачиваемой страницы, скрип моего пера, мое собственное дыхание — ощущался здесь в десять раз ярче. Я разложила свои конспекты, пододвинула ближе чистые листы и начала делать пометки. Джаспер, не отрывая от меня своего немигающего взгляда еще пару долгих секунд, наконец опустил глаза и снова погрузился в изучение сухих рапортов.       Часы пролетели совершенно незаметно. Мы работали плечом к плечу, разделенные лишь углом массивного стола. Иногда мы обменивались короткими фразами, обсуждая мелкие детали, а иногда глубоко погружались в анализ стратегических ходов армии Конфедерации, влияние различных южных диалектов на коммуникацию войск и социальные особенности местного населения.       Комментарии Джаспера поражали воображение. Они были настолько точными, хлесткими и лаконичными, что казалось, будто они исходят не от исследователя, а от непосредственного очевидца событий. Он мог без запинки назвать точную дату малоизвестной стычки, вскользь упомянуть звание и даже особенности характера конкретного офицера, а затем с пугающей ясностью объяснить, как одно неверное решение этого человека повлияло на исход всего сражения. В эти моменты между нами вспыхивала удивительная интеллектуальная искра. Когда он слегка улыбался моим удачным выводам, это не было сухой улыбкой эрудита. Она была почти человеческой, теплой, но в ней всегда присутствовала легкая, едва заметная холодная грань — словно его сердце, застывшее во времени, всегда оставалось на шаг позади, недоступное для окончательного сближения.       — Мне нравится, что ты замечаешь детали, — вдруг произнес он тихим, бархатным голосом, слегка склонившись ко мне над разложенными картами. Запах озона, кедра и чего-то невероятно притягательного окутал меня с головой. — Большинство людей просто проглядывают эти мелочи, не видя за сухими цифрами живых людей.       Я промолчала, не зная, что ответить. Ком застрял в горле от того, насколько близко он оказался. Захотелось отодвинуться, восстанавливаю границы, но я лишь опустила глаза на свои записи.       Снаружи хвойный лес постепенно погружался в густые сизые сумерки. Солнце медленно опускалось за верхушки деревьев, и лишь отблески последних лучей с трудом пробивались сквозь плотные ветви и высокие окна, ложась на пол длинными тенями. Я подняла голову и заметила, как сильно изменилось лицо Джаспера. Его глаза сменили свой оттенок — от светлого, спокойного золота они перешли к темному, почти черному цвету. Этот пугающий оттенок делал его взгляд одновременно бездонным и абсолютно непроницаемым. В ту же секунду я заметила, как он плавно, почти незаметно начал отодвигаться, увеличивая дистанцию между нашими креслами, хотя нас и так разделяло несколько метров полированного дерева.       «Голоден? Или просто устал сдерживать себя в моем присутствии?» — тревожная мысль промелькнула в сознании пульсирующей вспышкой. Я приказала себе дышать ровно, старательно контролируя эмоции, чтобы он не уловил ни малейшего намека на мой подспудный страх.       — Пожалуй, на сегодня хватит, — сказал он наконец. Его голос стал жестче, отрывистее. Джаспер аккуратно закрыл очередной тяжелый фолиант. Его движения были безукоризненно точными и неестественно медленными, словно каждое, даже самое простое действие требовало от него колоссальной сосредоточенности и контроля. — Ты, должно быть, устала.       — Немного, — призналась я честно, начиная собирать свои записи в аккуратную стопку. Напряжение понемногу отпускало, уступая место физической усталости. — Но это было невероятно познавательно. Я никогда не думала, что история может быть такой… живой. При этих словах он вскинул голову. Я встретилась с ним взглядом и внезапно заметила в этой темной, хищной черноте глаз редкую, почти болезненную мягкость. На мгновение сквозь идеальную броню бессмертного проступила уязвимость, которую он так тщательно скрывал от всего мира.       — Завтра продолжим? — спросил он. В его ровном голосе прозвучала странная, диссонирующая смесь затаенной надежды и крайней осторожности. Казалось, он искренне не был уверен, захочу ли я после этих нескольких напряженных часов встретиться с ним снова, или же предпочту сбежать.       — Конечно. — Я скрепила последние бумаги и закрыла папку, позволив себе легкую, искреннюю улыбку. — В то же время?       — Белла! — Внезапно раздался звонкий, похожий на перезвон хрустальных колокольчиков голос Элис. Она снова появилась в дверях библиотеки, словно соткавшись прямо из воздуха. — Ты ведь останешься на ужин? Эсме приготовила свою фирменную лазанью, и она не примет отказа!       Я посмотрела на Джаспера и уловила то неуловимое, почти призрачное движение, которым он едва заметно покачал головой. В его потемневших, ставших почти антрацитовыми глазах читалось немое, но отчаянное предупреждение — словно он изо всех сил пытался намекнуть, что задерживаться мне здесь сейчас категорически не стоит, что это слишком рискованно и не совсем удобно для них всех.       — Элис, у Беллы наверняка есть планы… — Его голос прозвучал тише обычного, но в этой бархатистой тишине скрывалась стальная, непререкаемая твердость. Он подбирал слова с маниакальной осторожностью, словно шел по тонкому льду.       — Да, прости, — я постаралась вложить в свой голос максимум искреннего огорчения, мысленно благодаря Джаспера за эту своевременную соломинку. — Чарли уже ждет меня к ужину, и он точно начнет волноваться, если я опоздаю. Может быть, в другой раз?       — Обязательно! — Элис просияла. Ее улыбка была настолько ослепительной, лучистой и пугающе заразительной, что на мгновение затмила сгущающиеся за окном сумерки. — У нас еще будет много возможностей!       От того, с какой абсолютной, непреложной уверенностью прозвучала эта фраза, по моему позвоночнику скользнула предательская ледяная дрожь. Это не было простой вежливостью. Это звучало как свершившийся факт. Мне срочно нужно было найти способ подтвердить или опровергнуть свою зарождающуюся теорию о том, что она ясновидящая. Только еще одной Сивиллы Трелони в реальности мне сейчас не хватало с ее треклятыми, неотвратимыми пророчествами.       Само прощание вышло одновременно по-семейному теплым и до дрожи странным, сюрреалистичным. Эсме подошла первой. Она обняла меня с такой невероятной, текучей грацией, словно в ее движениях не было ни единого усилия. Я невольно затаила дыхание, ощутив сквозь ткань свитера пронзительную, нечеловеческую прохладу её рук — это удивительное, мраморное ощущение только крепче затянуло узел моих догадок. Карлайл, с его неизменной мягкой улыбкой, протянул руку для рукопожатия. Его широкая ладонь оказалась еще холоднее, чем я ожидала, твердая как камень, но само прикосновение было успокаивающим, уверенным и аристократично сдержанным. Элис же просто порхнула ко мне и быстро чмокнула в щеку. Её губы оставили на моей коже лёгкий, почти невесомый холодок, который мгновенно напомнил первую пушистую снежинку, медленно и неотвратимо тающую на разгоряченном лице.       — Спасибо за сегодня, Белла. Это было… интересно, — произнес Джаспер, когда мы наконец покинули гостиную и подошли к массивному выходу. Он плавно, словно скользя над полом, сделал шаг вперёд, намереваясь лично проводить меня к машине.       — Взаимно, — ответила я, заставляя себя поднять голову и прямо встретить его взгляд. — Очень интересно.       Мы остановились на широком крыльце, и в ту же секунду мир за пределами этого огромного, светлого дома словно перестал существовать. Остались только влажный, дышащий сыростью хвойный лес, последние багровые отблески вечернего солнца, мягкие, удлиняющиеся тени и мы двое. Его взгляд был пугающе интенсивным, цепким и до боли внимательным, как если бы он прямо сейчас пытался вскрыть мою черепную коробку и прочитать каждую мою мысль, препарировать каждое скрытое намерение. Я кожей чувствовала, что этот зависший в воздухе момент невероятно важен. Что здесь, в этих нескольких секундах звенящего, густого молчания, сокрыто гораздо больше смысла, чем вообще способны передать человеческие слова.       Он чуть подался вперед, наклонившись ко мне, и что-то в строгих, идеальных линиях его лица внезапно смягчилось — это было едва уловимо, лишь легкое ослабление мышц челюсти, но достаточно, чтобы мое сердце забилось быстрее. Секунда растянулась в вечность. Напряжение между нами ощущалось физически, как невидимая электрическая ткань, натянутая до абсолютного предела и готовая с оглушительным треском разорваться от малейшего, неосторожного движения.       — До завтра, — наконец тихо сказал он. Коротко кивнув, Джаспер сделал плавный шаг назад, словно стирая себя, и позволил густой тени от козырька крыльца поглотить его. Его фигура практически растворилась в полумраке, оставив за собой лишь лёгкий, знобящий холодок, который осел на моих плечах, словно тяжелое предчувствие того, что впереди нас ждет нечто куда большее и опасное, чем просто совместный школьный проект.       Я так и осталась стоять на крыльце, судорожно, глубоко вдыхая прохладный воздух, ощущая, как вечерний холод, проникающий в легкие, медленно, по крупицам возвращает меня в отрезвляющую реальность. Едва добравшись до своего старенького пикапа и захлопнув тяжелую дверцу, я не стала заводить двигатель. Я просто сидела, вцепившись побелевшими пальцами в руль. В голове ураганом вертелись сотни мыслей, сменяя друг друга, словно ворох перепутанных, разлетающихся страниц в огромной библиотеке: вопросы, грызущие сомнения, сумасшедшие догадки. Почему они вообще позволили мне переступить порог своего дома, зная, кто они такие? Почему не отказали в проекте, сославшись на занятость? Что именно они знают обо мне? И самое главное, самое страшное — как мне теперь жить и действовать с этим запретным знанием, чтобы не совершить роковую ошибку и не выставить себя на смертельный риск? Слишком много пугающих вопросов и катастрофически мало ответов.       Дорога домой в тот вечер казалась втрое длиннее, чем обычно. Влажные сумерки стремительно сгущались, сливая стволы деревьев вдоль обочины в почти монолитную, удушающую тьму. Каждое дерево в свете фар отбрасывало искривленные, длинные тени, которые казались костлявыми руками, хищно тянущимися к моей проезжающей машине. Несколько раз мое сердце замирало — мне мерещилось, что среди темных стволов стремительно мелькали светлые силуэты. Они двигались слишком быстро, слишком плавно и грациозно, чтобы быть просто раскачивающимися на ветру ветками. Следили за мной? Охраняли? Или это просто жестокая игра моего собственного воображения, намертво перегруженного шокирующими событиями этого долгого дня?       В кабине пикапа стояла глухая тишина, нарушаемая лишь натужным, мягким гулом старого двигателя, но мой собственный ум сейчас кричал громче любой автомобильной сирены. Я отчаянно пыталась разложить все по полочкам: тактика Гражданской войны, безупречный испанский акцент, пожелтевшие исторические документы, запах пыли и кедра. И взгляд Джаспера. Взгляд, который казался хирургически внимательным, пугающе проницательным… и эти невероятные, колдовские золотые глаза, которые меняли свой оттенок в зависимости от падающего света и, похоже, от степени его внутреннего голода.       Когда шины наконец зашуршали по гравию у моего дома, я выдохнула. Чарли уже стоял на освещенном крыльце. В своей потертой куртке, с чуть сутулыми плечами, его фигура казалась островком чего-то незыблемо спокойного, теплого и невероятно привычного в этой надвигающейся мистической темноте.       — Как все прошло? — спросил он, скрестив руки на груди и слегка нахмурившись, но в его обычно ровном голосе явственно проскальзывал отцовский интерес.       — Отлично, — я заставила себя ярко улыбнуться, приложив все усилия, чтобы эта улыбка не выглядела натянутой маской. — Джаспер очень помог мне разобраться с историческими материалами. Он знает об этом периоде больше, чем школьные учебники.       — Рад это слышать, — лицо Чарли заметно разгладилось. Он спустился со ступенек, забрал из моих рук тяжелую сумку с книгами и помог занести её внутрь, по-хозяйски придерживая дверь. — Каллены — действительно хорошие люди.       Я ловко кивнула, сохраняя на лице вежливую улыбку, но внутри меня все сжалось. Мысленно я с горькой иронией подумала: «Люди… Если бы ты только знал всю правду, пап».       — Да, они… определенно особенные, — тихо произнесла я, скидывая куртку и направляясь к спасительной тишине своей комнаты на втором этаже. — Я, пожалуй, пойду наверх. Нужно еще успеть подготовиться к завтрашнему дню.       Оказавшись в комнате, я по привычке, вбитой годами войны, сначала проверила защелку на окне и плотно задвинула шторы, отрезая себя от внешнего мира, и лишь затем позволила себе выдохнуть. Я села на кровать, подтянула колени к груди и обхватила их руками. Эта поза не была признаком слабости — скорее, компактной оборонительной стойкой, позволяющей в случае необходимости мгновенно перекатиться и встать на ноги. Мой разум, натренированный на поиск угроз и составление тактических схем, начал методично раскладывать собранную информацию по полочкам, словно я сортировал улики на столе в кабинете Аврората.       Факты, которые теперь стали неоспоримыми и требовали глубокого осмысления. Передо мной клан вампиров. Но не тех одичавших, ведомых лишь инстинктами тварей, о которых нам сухо рассказывали на уроках Защиты от Темных искусств. Эти живут среди людей, открыто, нагло. Они каждый день ходят в школу — место, до краев наполненное пульсирующей горячей кровью и нестабильными подростковыми эмоциями, — а их лидер работает в больнице, где кровь буквально течет рекой. Золотые глаза вместо хищного багрового цвета. Это маркер. Холодная, твердая кожа, феноменальная скорость и грация, но при этом — никакой слепой агрессии. Они контролируют свою жажду настолько виртуозно, что способны часами находиться в замкнутом пространстве с людьми, не срываясь. Для бойца это означает одно: у них железная дисциплина и, вероятно, четкая иерархия и свод правил, который удерживает их от хаоса.       Но за фактами следовали вопросы, зияющие в моей логике черными дырами, на которые пока не было ответа. Как именно им удается подавлять базовый инстинкт хищника? Это магия, самовнушение или какая-то химическая замена? Почему они вообще выбрали такой образ жизни? Зачем бессмертным хищникам имитировать рутину человеческой семьи, терпеть скуку старшей школы и писать эссе по истории? И главное — все ли вампиры этого мира такие? Мой внутренний параноик, воспитанный годами выживания, твердил: точно нет. Если есть те, кто искусственно ограничивает себя, значит, мир полон тех, кто предпочитает человечину. И если этот клан защищает свою территорию, то рано или поздно на нее посягнут другие, классические хищники.       Моя прошлая жизнь приучила меня к простым и чётким боевым установкам: Пожиратели Смерти — враги, дементоры — враги, вампиры — опасные темные создания, с которыми лучше не пересекаться. Конец дискуссии. Увидел угрозу — бей первым. Но эти Каллены ломали все мои устоявшиеся шаблоны. Они другие. Они не просто существуют, они каждый день делают сознательный выбор не быть монстрами, пытаясь быть лучше своей собственной хищной природы. Это не плоские черно-белые истории из старых учебников, не мрачные легенды, которые шепотом рассказывают в гриффиндорской гостиной. Это объективная реальность, которая прямо сейчас заставляет меня пересматривать все мои прежние инстинкты и представления о добре и зле.       В памяти невольно всплыл тихий, уставший голос: «Не все темные создания выбирают тьму». Кто это сказал? Может, это был Ремус Люпин, человек, который всю жизнь боролся с внутренним зверем и оставался самым светлым из людей. А может, Дамблдор с его вечной верой во вторые шансы. Суть не в том, кто именно произнес эти слова, а в том, что сейчас, в этой странной реальности, они звучат для меня как четкое руководство к действию. Я не могу нападать на них только за то, кем они родились или стали. Я должна оценивать их по их поступкам.       Я тяжело вздохнула, отпуская напряжение из мышц, и позволила себе откинуться на подушку, устремив взгляд в темный потолок. Завтра будет новый день. И это будет не обычный школьный день, а новая шахматная партия. День постоянного притворства, тщательного контроля над собственной мимикой, поиска скрытых смыслов в их идеальных улыбках и попыток не выдать свой собственный, не менее опасный секрет. Война не закончилась, она просто сменила декорации.