Часть 16

      Следующий день для меня начался непривычно, почти пугающе поздно. Когда я наконец разомкнула тяжелые веки, солнечные лучи уже уверенно пробивались сквозь неплотно задернутые выцветшие занавески. Яркий, почти по-летнему дерзкий свет разрезал полумрак спальни, и эти тонкие, золотистые полосы ложились на потертый ковер, прорисовывая в застоявшемся воздухе лениво танцующие узоры из тысяч пылинок. Я позволила себе редкую, почти непозволительную роскошь — проспать до самого полудня. Обычно мой внутренний, намертво заведенный тревогой будильник безжалостно выдергивал меня из сна после семи, а то и шести часов, заставляя мозг мгновенно включаться в работу. Но сегодня тело словно объявило забастовку, наотрез отказавшись повиноваться привычным правилам. Каждая мышца казалась налитой свинцом, требуя абсолютного покоя и долгой, спасительной передышки от вчерашнего эмоционального напряжения.       Я скинула пухлое одеяло и села на краю кровати, прислушиваясь. Внизу стояла та особая, густая тишина, которая бывает только в старых, маленьких домах с богатой историей — звуки в них не исчезают бесследно, а словно впитываются в стены, растворяются в деревянных перекрытиях, становясь неотъемлемой частью уютного общего фона. Я накинула легкую кофту и медленно спустилась по лестнице. Я знала наизусть каждую скрипучую половицу и инстинктивно переступала через них, чувствуя ступнями приятную, отрезвляющую прохладу гладких деревянных ступеней.       В гостиной, как и ожидалось, меня встретила до боли знакомая, умиротворяющая картина. Мой отец, Чарли, сидел в своем потертом, местами выцветшем, но безупречно любимом кресле, которое уже давно приняло форму его тела. На экране старенького телевизора с приглушенным звуком разворачивалась какая-то напряженная спортивная драма — кажется, это был баскетбол. По паркету скрипели кроссовки, мелькали оранжевые формы, хотя я вечно путалась в названиях команд, сложных правилах игры и фамилиях игроков. Чарли находился в своей естественной среде обитания, напоминая большого, спокойного медведя в родной берлоге: он был максимально сосредоточен на матче, немного угрюм из-за пропущенного мяча, но по-своему абсолютно доволен этим ленивым выходным днем.       Стараясь не нарушать его идиллию, я проскользнула на кухню и принялась колдовать над старенькой рожковой кофеваркой, доставшейся нам еще от бабушки. Эта громоздкая хромированная машина давно жила собственной жизнью: она недовольно ворчала, плевалась паром, шипела, словно рассерженная кошка, и требовала проведения совершенно особого, выверенного годами ритуала, чтобы из нее в итоге вышел по-настоящему вкусный напиток. Я достала стеклянную банку, отмерила нужную порцию темных, маслянистых зерен, засыпала их в жернова ручной кофемолки и принялась методично крутить ручку. Хруст перемалываемых зерен успокаивал. Аромат свежемолотого кофе — невероятно густой, терпкий, насыщенный, с легкими нотками горького шоколада — медленно и властно наполнял небольшое пространство кухни. Он причудливо смешивался с въевшимся запахом старого дерева и свежестью недавнего дождя, едва заметно доносившегося сквозь приоткрытую форточку.       Именно в этот уютный, почти медитативный момент хрупкую домашнюю тишину безжалостно разорвала пронзительная, резкая трель старого стационарного телефона, висевшего на стене.       — Я отвечу! — тут же крикнул Чарли из гостиной, даже не попытавшись оторвать взгляда от экрана, где как раз назревал какой-то критический момент матча.       Я замерла с туркой в руках, прислушиваясь. Через пару секунд, после неразборчивого бормотания, его голос донесся до меня снова, на этот раз громче:       — Алло? Да, добрый день. Да, она дома. Минуту, сейчас позову.       Послышался протяжный скрип пружин кресла, тяжелые шаги по коридору, и отец массивной фигурой заслонил дверной проем кухни:       — Белла! — позвал он. В его обычно ровном, инспекторском голосе явственно звучало неприкрытое любопытство, густо смешанное с чем-то вроде скрытого, почтительного восторга. — Тебя спрашивает Джаспер Хейл.       Я непроизвольно подняла брови, чувствуя, как сердце сбилось с привычного ритма. Джаспер? Это было… более чем неожиданно.       Поспешно вытерев влажные от воды руки о клетчатое кухонное полотенце, я вышла в коридор и взяла тяжелую пластиковую трубку, которую Чарли протягивал мне с многозначительным видом.       — Алло? — произнесла я, стараясь, чтобы голос звучал ровно.       — Доброе утро, Белла, — голос Джаспера прозвучал в динамике так близко, словно он стоял прямо за моей спиной. Он был таким же, как всегда: неестественно спокойным, мягким, почти бархатным. В нем отчетливо слышалась та самая легкая, тягучая южная интонация, от которой где-то в груди становилось странно тепло, но в то же время по спине пробегал холодок инстинктивной тревоги. — Надеюсь, я не разбудил тебя своим звонком?       — Нет, что ты, — я слабо улыбнулась, бесцельно глядя на свое мутное, бледное отражение в темном стекле входной двери. — Я уже на ногах. Как раз варю кофе.       — Прекрасно, — в его глубоком голосе прозвучала лёгкая, едва уловимая нотка искреннего удовлетворения. — Я просто хотел уточнить детали. Я заеду за тобой ровно в пять. Тебе будет удобно в это время?       Я мысленно прикинула, сколько времени мне понадобится, чтобы привести себя в подобающий вид для визита в логово вампиров, и кивнула, хотя он не мог этого видеть.       — Да, вполне подходит. Пять часов — идеальное время.       — Отлично. Тогда увидимся вечером, Белла.       Он вежливо попрощался, не тратя времени на пустые светские расшаркивания, и связь оборвалась короткими гудками. Я еще несколько долгих секунд стояла в коридоре, прижимая замолчавшую трубку к уху, словно этот кусок пластика мог помочь мне до конца осознать факт самого звонка. Джаспер позвонил мне лично.       Медленно положив трубку на базу, я обернулась. Краем глаза я сразу же заметила, как отец, вернувшийся на свой наблюдательный пост в кресле, делает вид, что полностью и безраздельно поглощен телевизионной игрой. Однако его поза была слишком напряженной, спина неестественно прямой, а внимание явно было направлено не на баскетбольную площадку, а на меня. Его уши — и особенно левое, обращенное в сторону кухни и слегка покрасневшее от прилившей крови — с головой выдавали его крайнее, с трудом сдерживаемое родительское любопытство.       Я вернулась к массивной хромированной кофеварке, которая всё ещё тихонько шипела, выпуская последние струйки горячего пара. Но не успела я даже потянуться к полке, чтобы достать наши любимые керамические чашки, как за моей спиной раздался звук. Чарли многозначительно, с нарочитой громкостью прочистил горло, словно готовясь зачитать обвинительный приговор в зале суда.       — Значит, Хейл? — произнёс он, стараясь звучать максимально непринуждённо, будто этот вопрос пришёл ему в голову совершенно случайно. Но в его напряжённом тоне, в том, как он сделал паузу перед фамилией, послышалось гораздо больше скрытых вопросов, отцовских подозрений и тревог, чем простых слов.       — Папа, — я тяжело вздохнула, прикрыв на секунду глаза. Я чувствовала, как внутри меня привычное подростковое раздражение отчаянно борется с искренним желанием рассмеяться над его неуклюжими попытками играть в детектива. — Я сегодня ужинаю у Калленов. В их доме, со всей их огромной семьей. Джаспер просто любезно согласился заехать за мной, чтобы мне не пришлось вести пикап в темноте.       — И между вами… — он замялся, переминаясь с ноги на ногу. Было видно, как сильно ему некомфортно обсуждать подобные темы, он явно не знал, как правильно и деликатно задать крутящийся на языке вопрос, — ничего такого не происходит? Ну, знаешь…       — Что?! — от резкой неожиданности и абсурдности предположения я дёрнулась и едва не выронила тяжелую медную турку на кафельный пол. — Пап! Во-первых, мне сейчас абсолютно не до каких-либо отношений, у меня выпускной класс на носу. А во-вторых, ради всего святого, он встречается с Элис! Они практически неразлучны.       — Ну откуда мне знать такие тонкие подробности подростковых драм, — пробурчал Чарли, заметно смутившись. Он неловко потер покрасневшую заднюю часть шеи, избегая смотреть мне в глаза. — Я должен интересоваться твоей жизнью, с кем ты проводишь время и кто возит тебя по вечерам. Я всё-таки твой отец, Белла. Это моя работа.       Я решила не продолжать этот бессмысленный спор. Взяв с полки его любимую кружку, я молча налила туда свежий, обжигающе горячий кофе и поставила на стол прямо перед ним. Густой, ароматный пар поднялся над темной поверхностью напитка мягким, успокаивающим облаком, наполняя кухню запахом обжаренных зерен.       — Вот, лучше попробуй, пока не остыл, — сказала я примирительным, мягким тоном, пододвигая к нему сахарницу. — И, пожалуйста, прекрати придумывать несуществующие романтические интриги там, где их нет.       Он благодарно кивнул, обхватил горячую кружку обеими руками и сделал осторожный глоток. На короткое мгновение напряжение покинуло его, и лицо заметно смягчилось, разгладились суровые морщинки на лбу. Но, отвернувшись к раковине, я краем глаза всё же заметила, что время от времени он продолжает бросать на меня долгие, задумчивые и слегка подозрительные взгляды прямо поверх края чашки.       Я лишь улыбнулась уголками губ, пряча лицо. Пусть уж лучше мой отец-полицейский размышляет о гипотетических тайных отношениях с Джаспером Хейлом, чем хотя бы на секунду догадывается о пугающем настоящем. Ведь попытаться объяснить шефу полиции Форкса, что его единственная дочь сегодня вечером собирается на званый ужин к целому клану бессмертных вампиров, питающихся кровью, — это задача, с которой не справится ни один, даже самый откровенный разговор за чашкой лучшего в мире кофе.       А может, с этой задачей не справится и ни один человек вообще.       Время тянулось невыносимо медленно, но ровно в пять часов вечера, секунда в секунду, в тихом доме раздался резкий звонок в входную дверь. Звук был настолько своевременным и точным, что я даже не стала бросать судорожный взгляд на электронные часы, стоящие на тумбочке — было абсолютно очевидно, кто именно пришёл. Такая пугающая, нечеловеческая пунктуальность могла принадлежать только существу, для которого само понятие времени давно перестало иметь обычное, земное значение, превратившись в бесконечную вечность.       Я всё ещё стояла перед старым зеркалом в своей комнате, нервно одёргивая и поправляя воротник мягкого, уютного свитера. Я отчаянно пыталась убедить себя, глядя на своё бледное отражение, что выгляжу вполне нормально и уместно. Не слишком нарядно, чтобы не показаться смешной, но и не слишком просто. Главное — не выглядеть как хрупкий, уязвимый человек, который добровольно идёт ужинать в логово с хищниками. Хотя, если остановиться и хорошенько подумать, какое вообще разумное определение можно было дать слову «нормально» в том безумном мире, частью которого я теперь стала?       Я заставила себя сделать глубокий, судорожный вдох, пытаясь унять дрожь в руках, и в этот момент услышала, как внизу громко и тяжело скрипнули знакомые половицы — это Чарли решительным шагом направился к входной двери.       — Я открою! — крикнул он снизу, и в его раскатистом голосе прозвучала такая строгая деловитость и суровость, будто за нашим порогом стоял не школьный друг его дочери, а как минимум опасный подозреваемый по федеральному делу, которого нужно было немедленно допросить.       Я поспешно вышла из комнаты и спустилась по деревянной лестнице как раз вовремя, чтобы стать свидетельницей этой сцены. Я увидела, как мой отец распахивает дверь, максимально выпрямившись во весь свой рост, расправив плечи и приняв свой самый грозный, профессиональный полицейский вид, который обычно приберегал для хулиганов.       На крыльце, окутанный вечерними сумерками Форкса, стоял Джаспер. Он был одет в простой, но поразительно элегантный темно-синий свитер тонкой вязки, который контрастно подчёркивал мраморную бледность и внутреннее свечение его идеальной кожи, и идеально сидящие чёрные джинсы. Казалось, каждый его жест, даже то, как он просто стоял на пороге, был математически продуман, каждое микроскопическое движение — выверено с безупречной, пугающей точностью хищника, умеющего маскироваться. На его бледных губах играла лёгкая, вежливая и почти человечная улыбка.       — Добрый вечер, шеф Свон, — произнёс он, и его голос прозвучал удивительно гармонично. В нём слышался мягкий, тягучий техасский акцент, едва заметный, но очень тёплый, придающий его речи особое очарование южного джентльмена. — Я Джаспер Хейл, сын доктора Каллена.       — Знаю, кто ты, — хмуро буркнул Чарли, скрестив руки на груди. Но, стоя на нижних ступеньках, я отчётливо уловила, как напряжённые плечи отца вдруг чуть расслабились, а суровая складка меж бровей стала менее глубокой. — Значит, это ты увозишь мою дочь на ужин сегодня?       — Да, сэр. — Джаспер слегка, с достоинством кивнул, не отводя своего прямого, спокойного взгляда от лица отца. — Вся наша семья будет очень рада видеть Беллу у нас в гостях. Доктор Каллен и его жена Эсме уже давно хотели познакомиться с ней поближе в неформальной обстановке.       Голос Хейла звучал предельно вежливо, уважительно и настолько искренне, что даже я, прекрасно зная, кем он является на самом деле и насколько тяжело ему порой даётся близость к людям, почти поверила в эту безупречную иллюзию. Джаспер обладал уникальным даром умело воздействовать на чужие эмоции, успокаивать их. И, как бы я ни старалась отрицать это вмешательство, даже на моего упрямого отца, похоже, безотказно действовала его невидимая, обволакивающая аура абсолютного спокойствия и надежности.       — Хм, — Чарли еще раз с ног до головы окинул его долгим, оценивающим взглядом, словно ища подвох. — И когда именно вы планируете вернуться обратно?       — Не позднее десяти часов вечера, сэр, — чётко и отчётливо произнёс Джаспер, глядя прямо в глаза Чарли, будто дисциплинированный солдат, отдающий рапорт старшему по званию. — Я даю слово, что лично прослежу за тем, чтобы Белла благополучно и вовремя добралась домой.       Отец снова сдвинул брови, обдумывая ответ, но, кажется, остался вполне удовлетворён такой военной чёткостью и готовностью брать на себя ответственность.       — Папа, — наконец не выдержала я и вмешалась, спрыгивая с последней ступеньки. Я чувствовала, как первоначальная неловкость медленно, но верно превращается в жгучее раздражение от этой сцены. — Пожалуйста, прекрати этот допрос с пристрастием. Джаспер же не преступник в бегах.       — В моём доме, Белла, — абсолютно невозмутимо, с каменным лицом заметил Чарли, не сводя глаз с Джаспера, — все потенциальные парни моей дочери по умолчанию считаются опасными преступниками. По крайней мере, до тех пор, пока не будет убедительно доказано обратное.       — Джаспер не мой парень, — я с тяжелым вздохом закатила глаза, мысленно умоляя отца прекратить этот неловкий спектакль. — Он встречается с Элис. Помнишь?       — И я очень счастлив в этих отношениях, сэр, — с лёгкой, вежливой улыбкой добавил Джаспер. Его голос был спокоен, почти шутлив, но в его бархатистом тембре слышалось что-то спрятанное — едва уловимая сталь, напоминающая о том, что перед шефом полиции стоит далеко не обычный подросток.       Чарли хмыкнул, пряча довольную ухмылку в густых усах. Ему явно польстил этот подчеркнуто уважительный тон.       — Ладно, езжайте. И помни, Белла, — десять часов. Ни минутой позже.       — Конечно, пап, — я наклонилась и быстро чмокнула его в колючую щеку, спеша поскорее завершить этот разговор.       Воздух снаружи оказался по-осеннему прохладным и свежим, густо пропитанным ароматом мокрой листвы, влажной земли и приближающегося дождя. На подъездной дорожке, резко контрастируя со старым полицейским фордом отца, стояла машина Джаспера — идеальная, без единого пятнышка грязи или пыли. Даже мелкие капли ледяного дождя, казалось, скатывались с её полированного кузова быстрее, чем успевали замерзнуть, словно сама природа не смела портить это совершенство.       Джаспер галантно открыл передо мной пассажирскую дверцу. Его движения были такими плавными и текучими, что в них чувствовалась нереальная, пугающая лёгкость, присущая существу, давно забывшему о законах земной гравитации.       Я устроилась на мягком сиденье, мгновенно ощущая дорогой запах кожи и чего-то ещё, едва уловимого — прохладного аромата, напоминающего чистый озон после сильной весенней грозы. Джаспер бесшумно закрыл дверь и уже через неуловимую секунду оказался на водительском месте, плавно повернув ключ зажигания.       Мощный мотор заурчал почти беззвучно, словно затаившийся огромный кот, и машина мягко тронулась с места, увозя нас от моего скромного дома. Мы ехали какое-то время в полном молчании. Я смотрела в тонированное окно, наблюдая, как за стеклом с невероятной скоростью мелькают массивные стволы деревьев, обрамлённые тусклым закатным светом. Лес Форкса казался бесконечным, густым и отчужденным, словно древний страж, строго охраняющий свои мрачные тайны от посторонних глаз.       Когда впереди сквозь плотную стену вековых елей показались очертания особняка Калленов, я почувствовала, как внутри всё инстинктивно сжалось — от нервного предвкушения, жгучего любопытства и едва заметного, первобытного беспокойства. Машина выехала из лесной чащи, и дорога внезапно открылась, широкая и ровная, словно сама природа почтительно расступилась перед чем-то, что ей явно не принадлежало.       Дом Калленов всегда казался мне чем-то нереальным, словно сошедшим со страниц архитектурного журнала будущего. Даже в сгущающемся полумраке надвигающихся сумерек он сиял — будто излучал свой собственный, внутренний свет. Светлые стены из прозрачного стекла и гладкого камня отражали последние, умирающие отблески заката, а огромные окна, словно темные зеркала, смотрели прямо в душу. Внутри приветливо мелькали мягкие золотые огни ламп, и весь этот огромный дом выглядел как безопасное убежище, застывшее на хрупкой границе между человеческим миром и чем-то совершенно иным.       — Красиво, да? — негромко заметил Джаспер, бросив на меня короткий, проницательный взгляд своих золотистых глаз.       — Даже слишком, — искренне кивнула я, не в силах оторвать взгляд от здания. — Как будто всё это ненастоящее. Идеальная декорация.       Он чуть усмехнулся одними уголками губ, но ничего не ответил, сосредоточившись на парковке. Мы плавно подъехали к широкому крыльцу, и я почувствовала, как моё сердце невольно замедляет ритм в груди.       Джаспер с той же сверхъестественной скоростью обошёл машину и открыл передо мной дверцу. Этот простой жест был таким безупречно вежливым и старомодным, что я на мгновение почувствовала себя героиней старого черно-белого фильма. Только вот вряд ли там главную героиню встречали бессмертные вампиры, способные за секунду прочесть каждое микроскопическое изменение её пульса и настроения.       — Готова? — спросил он мягко, предлагая мне руку.       Я молча кивнула, собираясь с духом.       Дом встретил нас тишиной — густой, объемной, но совершенно не мёртвой. В ней было что-то почти музыкальное, неуловимая вибрация, будто сам воздух здесь звучал на другой, недоступной человеческому уху частоте. Я сразу же ощутила тонкий аромат благородного дерева, чего-то сладковато-пряного и еле уловимо металлического — тот самый специфический запах, который всегда окружал Калленов, служа лёгким, но постоянным напоминанием о том, кем они были на самом деле.       На широкой лестнице уже стояла Эсме — прекрасная, словно сошедший с небес луч света. Её золотисто-карие глаза сияли неподдельным теплом, и в них не было ни единой капли той опасной, хищной тени, которую я иногда с содроганием ловила во взглядах других членов её семьи.       — Белла, дорогая! — её мелодичный голос эхом разнесся по светлому холлу. Она воскликнула это так искренне, словно встречала не просто смертную гостью, а самого родного и долгожданного человека. — Как же приятно тебя видеть!       Она плавно спустилась по ступеням и, не удержавшись порыву эмоций, обняла меня. Её прикосновение было прохладным, лёгким и почти невесомым — как объятие тени или утреннего тумана, но при этом полным искренней материнской заботы.       — Ты такая хрупкая, — взволнованно произнесла она, мягко отстранившись и внимательно оглядывая меня. — Я всё время думаю, как ты вообще выдерживаешь эти наши холодные дни в Форксе. Ты ведь почти ничего не ешь, да? Совсем исхудала!       Я даже не успела открыть рот, чтобы возразить или поблагодарить, как Эсме уже решительно, но очень бережно взяла меня за плечи и направила в сторону просторной столовой.       Комната, пред оставшая моим глазам, больше напоминала профессиональные декорации к высокобюджетному шоу о высокой кухне, чем обычную домашнюю столовую. Длинный массивный дубовый стол, отполированный до идеального зеркального блеска, был плотно уставлен блюдами, количество и разнообразие которых могло бы с лёгкостью накормить половину жителей нашего городка. На изящных фарфоровых тарелках лежали настоящие крошечные шедевры кулинарного искусства — сложные тарталетки, многослойные канапе, воздушные пирожные, яркие свежие салаты, геометрически правильно нарезанные овощи. Всё было оформлено безупречно, до самой последней веточки зелени.       Глядя на это невероятное гастрономическое великолепие, мне было крайне сложно поверить в один простой и ироничный факт: всё это обилие еды своими руками заботливо приготовила женщина, которая сама абсолютно не нуждалась в человеческой пище.       — Дорогая, ты такая худенькая! — запричитала Эсме, с невероятной, почти гипнотической грацией кружась вокруг меня. Её руки порхали над столом, словно крылья бабочки. — Тебя же первым осенним ветром сдует! Попробуй эти канапе с лососем — я специально для тебя делала, искала самую лучшую рыбу. А вот эти тарталетки с лесными грибами… они просто божественные!       Я послушно взяла протянутую мне тонкую фарфоровую тарелку, ощущая в груди лёгкий, трепещущий укол неловкости. Эсме буквально сияла рядом, её золотистые глаза светились неподдельным восторгом, словно она была гостеприимной хозяйкой, принимающей в своём доме самую важную, самую долгожданную гостью во всей её бесконечной жизни.       — Эсме, — раздался внезапно мягкий, бархатный голос. Карлайл бесшумно появился в дверном проеме столовой. Его светлые волосы идеально лежали, а на губах играла снисходительная улыбка. — Не мучай девушку. Ей не под силу съесть всё, что ты приготовила.       — Я вовсе её не мучаю, — с лёгким, очаровательно-наигранным возмущением возразила она, уперев руки в бока. — Я забочусь. Кто-то же должен следить за тем, чтобы она нормально питалась.       Я не удержалась от искренней улыбки, чувствуя, как напряжение немного отступает.       — Всё действительно очень вкусно, правда. Вы потрясающе готовите. Особенно пирожные с черникой, они великолепны.       — Ах, они мои любимые, — мечтательно пропела Эсме, прикрыв глаза. Хотя я прекрасно знала, что это лишь заученная фраза, сентиментальная дань её давно забытым человеческим привычкам и воспоминаниям о вкусах, которых она больше не могла ощутить.       Я откусила ещё один крошечный кусочек пирожного — оно буквально таяло во рту, оставляя на языке тонкий, сладкий и чуть терпкий ягодный привкус.       — Эсме, это восхитительно, — честно призналась я, откладывая серебряную вилочку на край тарелки. — Но, боюсь, больше во мне просто физически не поместится. Я сейчас лопну.       — Но ты съела совсем немного, буквально крохи! — всплеснула изящными руками миссис Каллен. Её искреннее, почти трагическое огорчение было настолько по-человечески теплым и забавным, что я едва удержалась, чтобы не рассмеяться в голос.       Эмметт, до этого момента расслабленно развалившийся на тяжелом деревянном стуле рядом, гулко усмехнулся, продемонстрировав идеальные белые зубы:       — Эсме, оставь её в покое, она же всего лишь человек. У них желудки размером с наперсток, они физически не могут поглощать пищу в тех промышленных масштабах, в которых ты её готовишь.       — Технически, — вмешался Карлайл, плавно проходя в комнату и усаживаясь во главе огромного стола. Его лицо неуловимо изменилось, став чуть более сосредоточенным. — Думаю, нам пора оставить кулинарию и перейти к более серьёзной части сегодняшнего вечера.       Иллюзия обычного шумного ужина мгновенно рассеялась. Тишина в комнате сгустилась, стала осязаемой, словно сам воздух внезапно уплотнился, наполнившись электрическим напряжением.       Мы переместились в просторную гостиную — огромную, светлую и воздушную комнату, словно специально созданную для долгих, уютных разговоров и тихих вечеров у пылающего камина. Вечеров, которых у семьи Калленов, разумеется, никогда не бывало в привычном, человеческом понимании.       Высокие, панорамные окна, затянутые дрожащими отражениями дождевых капель, тянулись от самого пола почти до потолка. За стеклом неумолимо сгущался чернильный сумрак. Древний лес Форкса, казалось, подступал вплотную к стеклам, тянул свои узловатые мокрые ветви к свету ламп, словно живой щит, надежно охраняющий этот дом и его тайны от всего остального внешнего мира.       Я с осторожностью устроилась в глубоком мягком кресле, в котором можно было утонуть, как в пышном облаке. Ткань обивки была поразительно гладкой, слегка прохладной на ощупь, и почему-то едва уловимо пахла сушеной лавандой — возможно, Эсме обожала этот успокаивающий аромат.       Карлайл и Эсме заняли широкий светлый диван напротив. Они сидели рядом, как истинные король и королева своего маленького клана, но в их позах не было ни капли высокомерия или пафоса — они держались просто, естественно и так уверенно, будто это центральное место всегда, испокон веков, принадлежало только им.       Эмметт, совершенно не меняя своей привычной, немного хулиганской манеры, опустился прямо на пушистый ковер у разожженного камина. Он с наслаждением вытянул свои длинные, мускулистые ноги и принялся лениво, с каким-то медитативным спокойствием, перебирать раскаленные угли тяжелой железной кочергой, высекая снопы искр. Розали, с идеально, почти неестественно прямой спиной, опустилась в старинное деревянное кресло-качалку. Каждое её движение было настолько грациозным, точным и плавным, что старые деревянные полозья даже не скрипнули по полу.       Элис, как всегда, выбрала самое нестандартное место — широкий подоконник. Она сидела там, по-птичьи поджав под себя тонкие ноги, и неотрывно смотрела куда-то сквозь извилистые дождевые потёки на стекле. Её невидящий взгляд блуждал вдали, и казалось, что прямо сейчас она прислушивается не столько к нашему разговору, сколько к неуловимым, призрачным отголоскам грядущего будущего.       Джаспер предпочел остаться на ногах. Он застыл, небрежно прислонившись спиной к светлой стене и скрестив руки на груди. Внешне его поза казалась абсолютно расслабленной, но в потемневших глазах отчетливо читалась привычная, въевшаяся в подкорку настороженность. Было очевидно, что он сканирует пространство, неусыпно контролируя не только свои собственные инстинкты, но и малейшие всплески эмоций каждого присутствующего в этой комнате.       Тишина, повисшая в гостиной, была особенной — не пустой и гнетущей, а тяжелой, вибрирующей, до краев наполненной общим ожиданием.       Карлайл заговорил первым — и это произошло так естественно, словно именно он всегда, по праву старшего, открывал те разговоры, где от собеседника требовались абсолютная мягкость, кристальный разум и исключительно тонкое чувство меры. Его голос звучал ровно, спокойно, почти безупречно выверенно. В нём не было ни малейшего намека на угрозу, ни единой ноты психологического давления, лишь то особенное, глубинное спокойствие, которое свойственно только тем, кто прожил на этой земле слишком долго, чтобы позволить себе бояться чего бы то ни было.       — Белла, — он смотрел прямо на меня. Этот взгляд его теплых глаз был не столько пронзительным или пугающим, сколько глубоко изучающим, предельно осторожным. Казалось, он мысленно взвешивает каждое слово, боясь сделать одно неверное движение и нечаянно разрушить тот хрупкий, едва сформировавшийся баланс между доверием и естественным человеческим подозрением. — Раз уж так вышло, что ты узнала о нашей истинной природе… думаю, теперь тебе стоит знать немного больше. Не просто обрывки информации или отдельные факты о том, на что мы способны, а о целом, скрытом мире, в котором мы существуем. О его древних правилах, жестких границах… и, что самое важное, о том, почему мы вынуждены быть именно такими, какими ты видишь нас сейчас.       Я непроизвольно сглотнула и слегка наклонилась вперёд, крепко сцепив внезапно похолодевшие пальцы на коленях. Любопытство — мой старый заклятый враг и одновременно лучший, самый преданный друг — снова властно подняло голову. Оно струилось по венам, как горячий огонь прямо под кожей, и неумолимо тянуло меня навстречу этой опасной правде. Тянуло даже несмотря на то, что от каждого слова Карлайла неуловимо пахло дымом, неизвестностью и настоящей опасностью.       Карлайл улыбнулся — медленно, обезоруживающе, но при этом предельно осторожно. По тонким морщинкам в уголках его глаз я безошибочно прочитала: он прекрасно понимает, что я, несмотря на всё своё внешнее, почти неестественное спокойствие, всё ещё держу глухую, отчаянную оборону. Мои пальцы, вцепившиеся в подлокотники кресла, побелели от напряжения, но он сделал вид, что не замечает этого. И всё же, выдержав короткую, уважительную паузу, продолжил:       — Наш мир вовсе не так хаотичен, Белла, как может показаться на первый взгляд. Несмотря на то, что вампиров в романах и древних легендах описывают как дикое, вечно жаждущее крови, безумное и совершенно неуправляемое племя, — он чуть качнул головой, и в этом жесте сквозило мягкое, почти отеческое снисхождение к человеческим предрассудкам, — в действительности существует весьма строгая, выверенная веками структура. Нечто вроде… незыблемого древнего порядка. Именно этот порядок изо дня в день удерживает окружающий хаос от тотального разрушения, а нас самих — от неминуемого истребления.       — Порядок, — медленно, по слогам повторила я, пробуя это тяжеловесное слово на вкус. В голове не укладывалась мысль о вампирской бюрократии. — У вас что, есть… какое-то своё правительство? Налоговая инспекция для бессмертных?       — Можно сказать и так, — коротко усмехнулся он, оценив мою попытку пошутить. — Существуют те, кто называют себя Вольтури. Это истинные старейшины, родоначальники нашего вида. Те, кто тысячелетия назад создал все негласные законы, которые до сих пор удерживают наш мир в спасительной тени. Они живут в Италии, в древнем городе Вольтерра, скрываясь за высокими стенами и спинами людей. Их всего трое — Аро, Кай и Маркус.       — Королевская троица вампирского мира? — в моём голосе предсказуемо проскользнула язвительная ирония, но в глубине груди внезапно разлился леденящий холод. Это был не панический страх, нет. Скорее, внезапное, кристально ясное осознание того, что за этим вежливым, убаюкивающим рассказом скрывается реальная, сокрушительная и безжалостная сила, с которой мне никогда не сравниться.       — В каком-то смысле, да, — спокойно подтвердил Карлайл, складывая руки на коленях. — Они выступают как судьи, безжалостные правители и палачи одновременно. Их слово — это абсолютный закон, не подлежащий обсуждению или апелляции. Их власть над нами… абсолютна.       Он говорил всё так же ровно, не повышая тона, но я заметила, как на одно короткое, ускользающее мгновение его золотистые глаза потемнели, подернулись пеленой. Как будто прямо сейчас он видел перед собой не просто далёкое воспоминание или страницу из учебника истории, а живую, пульсирующую тень прошлого, оставившую глубокий шрам в его памяти.       — Они неусыпно следят за тем, чтобы сохранялась тайна нашего существования, — продолжил он, возвращаясь в реальность. — Это основа выживания. Любое, даже малейшее нарушение этого правила карается без пощады. У них нет тюрем, Белла. У них есть только смерть.       Я задумчиво склонила голову набок, чувствуя, как сердце сбивается с ритма.       — Любое нарушение? — уточнила я, стараясь, чтобы голос не дрогнул. — Даже если оно… абсолютно случайное?       — Случайностей не бывает, — негромко, но веско вставила Розали из своего угла.       Её голос прозвенел в повисшей тишине, как обнажённая сталь, заточенная до бритвенной остроты. Она не сводила с меня своих идеальных глаз, в которых плескалось открытое, жгучее неодобрение.       — Люди не должны знать о нас. Никогда. Это первое, главное и единственное по-настоящему важное правило нашего существования.       — Упс, — я позволила себе сухую, нервную усмешку, посмотрев прямо на неё. — Похоже, вы его уже капитально нарушили.       На секунду напряжение в воздухе, казалось, достигло предела, но затем резко растворилось, разбившись о реакцию остальных. Эмметт гулко хмыкнул, явно забавляясь моей дерзостью, Джаспер, стоявший у стены, лишь едва заметно, уголком губ улыбнулся, словно прочитав искренность моего сарказма, а Карлайл ответил лёгким, почти грустным кивком, признавая мою правоту.       — Существуют исключения, — мягко произнёс он, возвращая моё внимание к себе. — Иногда мы вынуждены рассказывать правду. В тех редких случаях, когда человек… становится неотъемлемой частью нашей жизни. Если в будущем он должен быть обращён или… если между нами возникает абсолютное доверие.       — Доверие, — я повторила это слово тихо, почти шепотом, будто оно было хрупким стеклом. — А если его нет? Если всё пойдёт не так?       Розали метнула на меня взгляд, холодный и колючий, как январский лёд на поверхности замерзшего озера.       — Тогда, — процедила она сквозь идеально белые зубы, — мы имеем огромную проблему. И решать её придётся радикально.       — Розали, — мягко, но с непререкаемой властью остановил её Карлайл.       Он даже не обернулся в её сторону, но она замолчала мгновенно, буквально на полуслове, будто сила его невидимого авторитета действовала на неё на каком-то животном, инстинктивном уровне.       — Не волнуйся, Белла, — тут же вмешалась Элис.       Она легко спрыгнула с подоконника, и её голос зазвенел в гостиной, как крошечный серебряный колокольчик, призванный разогнать сгустившийся мрак.       — Никто не собирается тебя трогать или причинять вред. Мы все на твоей стороне. Карлайл ведь просто рассказывает теорию, знакомит тебя с правилами игры.       Я медленно кивнула, принимая её слова, но взгляда от патриарха семьи не отвела. На уровне тела я заставила себя расслабиться — опустила плечи, разжала пальцы, выровняла дыхание. Но в самой глубине души всё равно оставалась туго скрученная, вибрирующая пружина настороженности. Они все были чересчур безупречны. Каждое их движение было выверено с математической точностью, каждый взгляд таил в себе века опыта, каждый вдох… точнее, его физиологическое отсутствие, напоминало мне о том, с кем я нахожусь в одной комнате.       — Расскажи ей о Вольтури, — тихо подсказала Элис, возвращаясь на своё место. — О том, как ты их впервые встретил. Ей нужно понимать масштаб.       Карлайл тяжело, по-человечески вздохнул — будто этот предстоящий разговор был стар, как сама вечность, и он повторял его уже тысячную сотню раз. И всё же, встретившись со мной взглядом, он покорно согласился.       — Это было очень давно, Белла, — начал он, глядя куда-то сквозь меня. — Настолько давно, что порой мне кажется, будто это происходило не со мной. Я уже сам не всегда уверен, где заканчивается моя реальная память и начинается просто сухая историческая хроника.       Он говорил медленно, спокойно, почти монотонно, избегая лишних эмоций, но за каждым его произнесённым словом отчётливо слышалось ледяное дыхание ушедших веков.       — Я родился в Лондоне. Это был шестнадцатый век, время смуты, страха и религиозного фанатизма. Я вырос в семье влиятельного англиканского священника. Мой отец был непримиримым человеком… он был охотником. Охотником на ведьм, оборотней, демонов — на всех, кто, по его святому убеждению, служил силам зла и тьмы. Он искренне верил в очищение мира огнём и праведным мечом. И я… будучи преданным сыном, я верил в это вместе с ним.       Я слушала, затаив дыхание, боясь пошевелиться и разрушить момент. В его ровном баритоне звучала не попытка оправдаться и не слезливая исповедь раскаявшегося грешника. Это звучало как сухой, медицинский диагноз — безжалостный диагноз, поставленный самому себе столетия назад.       — Но шли годы, я взрослел и начал замечать страшные вещи, — продолжал Карлайл, и его глаза потемнели от застарелой боли. — Те несчастные, кого мы выслеживали, пытали и сжигали на площадях под одобрительные крики толпы, чаще всего были просто обычными людьми. Заблудшими душами, психически больными изгоями, просто теми, кто мыслил иначе. Не было никаких демонов. До тех пор, пока однажды, во время одной из ночных облав, я не столкнулся с истинным чудовищем. Я встретил настоящего вампира, древнего и изголодавшегося. Мы не победили в ту ночь. Он с невероятной легкостью, играючи, разорвал и убил всех моих верных товарищей, одного за другим… но меня почему-то оставил в живых. Или, может быть, я просто оказался слишком близко к нему, когда он уже истекал кровью и терял силы.       Карлайл прервался и улыбнулся — улыбкой, полной такой пронзительной, глубокой горечи, что у меня перехватило горло.       — Я не умер. Я проснулся другим. Навсегда запертым в теле монстра, с которым клялся бороться. Оставленным блуждать между мирами живых и мёртвых.       В просторной гостиной повисла абсолютная, звенящая тишина. Никто из Калленов не проронил ни звука. Лишь огонь в массивном каменном камине всё так же безмятежно потрескивал, отбрасывая на идеальное, бледное лицо Карлайла неровные золотистые отблески — словно призраки тех самых инквизиторских костров из его далёкого, безвозвратно утерянного человеческого прошлого.       — Первое, что я сделал, когда окончательно осознал, во что превратился, — попытался умереть, — продолжал он ровным, лишенным интонационных всплесков голосом, словно читал историю болезни давно почившего пациента. — Я бросался со скал, надеясь разбиться о камни. Я пытался утонуть, уходя на самое дно бушующего океана, но вода лишь заполняла легкие, не принося спасительного удушья. Я морил себя голодом долгие месяцы, пока рассудок не начал мутиться от первобытной агонии. Но смерть не пришла. Мое новое тело оказалось пугающе неуязвимым. Тогда, сидя в полном одиночестве в темной пещере, я принял единственное доступное мне решение: если уж я проклят и не могу умереть, значит, должен жить достойно. Настолько достойно, насколько это вообще возможно для чудовища.       Я медленно кивнула, не отрывая взгляда от его лица. Я не скрывала глубокого, почти невольного уважения к его силе воли, но и не спешила расплываться в сочувствии. В моем привычном человеческом мире слишком часто под маской возвышенного благородства пряталась банальная, жесткая необходимость выживания, и я не собиралась так легко верить в сказки о святых вампирах.       — И вы стали врачом, — сказала я. Это прозвучало не как вопрос, требующий ответа, а как логичная констатация факта. Пазл начал складываться.       — Да, — просто ответил он, чуть опустив глаза. — Чтобы спасти хотя бы часть тех людей, кого не смог защитить или спасти раньше. Чтобы каждый отвоеванный у смерти человек стал крошечной гирей на чаше весов, перевешивающей мое проклятие.       — А как вы… справлялись с жаждой? — спросила я осторожно, почти шепотом, боясь разрушить хрупкую откровенность момента. — Ведь вы работаете с кровью каждый божий день. Операционные, травмы, открытые раны… Для вас это должно быть как работа на скотобойне для изголодавшегося хищника.       Карлайл улыбнулся, и в этой улыбке скользнула тень вековой усталости.       — Это непросто. Первые десятилетия были абсолютной, непрекращающейся пыткой. Запах свежей крови сводил с ума, заставляя горло гореть адским огнем. Но со временем я понял одну важную вещь: истинная сила заключается вовсе не в том, чтобы ничего не чувствовать. Сила в том, чтобы делать правильный выбор, несмотря на то, как сильно твои инстинкты кричат об обратном.       — И вы выбрали не людей, а животных, — уточнила я, вспоминая их «вегетарианскую» диету. — Звучит… гуманно. Хотя и весьма специфично.       — Это ни в коей мере не избавляет от искушения, — честно признался он, сплетая длинные бледные пальцы. — Кровь животных пресна, она лишь приглушает боль, но не дает насыщения. Но этот выбор делает нас ближе к тем, кем мы отчаянно хотим быть. К людям.       Эсме, до этого момента сидевшая рядом с ним неподвижно, как прекрасная фарфоровая статуя, мягко подалась вперед и сжала его руку. В этом простом, обыденном движении было столько пронзительной нежности и абсолютной преданности, что на мгновение в огромной гостиной стало по-настоящему, оглушительно тихо. Даже Розали, до этого сверлившая меня тяжелым, полным подозрительности взглядом, опустила ресницы и перестала греметь своим неодобрением.       — Он был единственным в этом мире, кто смог искренне поверить, что монстр вообще способен на добро, — сказала Эсме тихим, вибрирующим от эмоций голосом. — И он не просто поверил. Он доказал это всей своей жизнью.       — А мы, — неожиданно басом добавил Эмметт, разрушая торжественную атмосферу, — просто пошли за ним. Куда нам было деваться? Хотя, если быть до конца честным, я иногда до одури скучаю по нормальной еде. Вы не поверите, но мне периодически снится огромный, сочный стейк.       — С кровью? — тут же поддела его Элис, лукаво сверкнув глазами с другого конца комнаты.       — Конечно, с кровью, мелкая! — широко ухмыльнулся он, обнажая идеальные зубы. — Что за удовольствие жевать подошву без крови?       Я чуть усмехнулась, реагируя на их семейную перепалку, но внутренне так и не расслабилась до конца. Мышцы спины оставались напряженными. Все это — обволакивающее тепло их слов, мягкий свет ламп, показательная семейность и непринужденные шутки — казалось мне почти театральной постановкой. Слишком безупречным фасадом, чтобы быть правдой на сто процентов. И все же я внимательно слушала, впитывая каждое слово и жест. Потому что, если ты хочешь выжить среди тех, кто физически в тысячу раз сильнее тебя, существует только одно правило: сначала изучай их повадки до последней тени, до мельчайшего паттерна.       Я обхватила чашку двумя руками и сделала глоток горячего шоколада. Чувствуя, как сладкий пар поднимается вверх, согревая холодное лицо, я посмотрела прямо в глаза главе клана и тихо сказала:       — Спасибо, Карлайл. За откровенность и честность. Это много для меня значит.       Затем я выдержала паузу и добавила чуть медленнее, с заметным нажимом, чтобы эти слова отпечатались в их идеальной памяти:       — Но давайте договоримся на берегу: я — не часть вашего мира. И я совершенно не хочу ею быть.       Он кивнул. Медленно, спокойно, без малейших признаков возмущения или спора.       — Мы уважаем твой выбор, Белла. И твое личное пространство.       А я, глядя на его миролюбивое лицо, подумала: «Возможно, вы и правда его уважаете. А возможно — вы просто затаились и ждете, когда я оступлюсь или сделаю следующий шаг, чтобы окончательно рещить, кто я для вас: полезный друг или опасная угроза, которую нужно устранить».       И от этой циничной, но логичной мысли где-то глубоко в груди стало еще немного холоднее.       В этот самый момент появился Эдвард. Он вошел не как обычный человек, переступающий порог, и не как существо из плоти и костей, подверженное законам физики. Казалось, словно сама ночная тень, скопившаяся в углах комнаты, внезапно решила обрести форму — легкую, пугающе изящную и абсолютно беззвучную. Воздух в гостиной едва уловимо дрогнул, и из этой микроскопической дрожи соткался он: высокий, с идеально вычерченным силуэтом, как будто созданный не слепой природой, а чьим-то гениальным, непогрешимым намерением. Никакого звука шагов, ни малейшего намека на лишнее движение — он просто вдруг материализовался в пространстве.       Входная дверь не скрипнула, деревянный пол не отозвался привычным половицы. Только легкий, прохладный шорох сквозняка, пробравшийся в теплый дом вместе с ним, напомнил присутствующим, что за окном бушует ночь — живая, влажная, пропитанная запахами мокрой земли. Ветер, принесенный им, пах диким лесом — густым, насыщенным, терпким ароматом хвои и прелых листьев. Тяжелые капли дождя все еще медленно стекали по его взъерошенным бронзовым волосам, блестя в свете ламп, как расплавленное жидкое серебро. Глядя на него, я поймала себя на абсурдной мысли: если бы я не знала наверняка, кто он такой и что скрывается за этой маской, то решила бы, что передо мной просто слишком красивая галлюцинация. Иллюзия, слишком совершенная для того, чтобы существовать в реальном мире.       — Прошу прощения за опоздание, — его голос прозвучал на удивление мягко, струясь как дорогой бархат, и в то же время нес в себе ту скрытую, первобытную уверенность, от которой заставлял замирать даже сам воздух вокруг. — Охота заняла немного больше времени, чем я планировал изначально. Пумы сегодня были слишком осторожны.       Он говорил ровно, без капли лишнего пафоса, но каждое произнесенное им слово будто напрямую двигалось по моим обнаженным нервам. Его слова не просто звучали в ушах — они касались сознания, ощущались почти физически, вызывая мурашки. Казалось, что сам человеческий язык в его устах переставал быть средством общения и превращался в изысканный музыкальный инструмент, на котором он виртуозно играл, извлекая нужные ему ак корды из душ слушателей.       Элис, до этого беззаботно стоявшая у камина и смотревшая на огонь, мгновенно отвлеклась. Ее золотистый взгляд скользнул к вошедшему с тем легким, едва заметным трепетом, который свойственен не тем, кто видит перед собой старшего брата, а тем, кто слышит живую, чистую ноту, идеально вплетающуюся в безупречно настроенный аккорд их сложной семьи.       Эдвард прошел к центру комнаты, двигаясь плавно, совершенно без суеты. Всё в нём — от бесшумной походки, не тревожащей даже молекулы воздуха, до едва заметного, чисто рефлекторного вздоха — было предельно выверено. Это казалось почти театрально изящным, словно танец хищника, но не напоказ. Скорее, в этом сквозила небрежная уверенность бессмертного существа, которое тысячекратно отточило контроль над собственным телом и прекрасно знает, что каждый его жест воспринимается окружающими как застывшее во времени искусство.       Он бросил на меня короткий, цепкий взгляд, и в этот самый миг я физически почувствовала, как температура в комнате будто резко упала. На пару градусов — но ощутимо, до легкой дрожи вдоль позвоночника. Его золотисто-медовые глаза, глубокие, древние и абсолютно непостижимые, встретились с моими. В эту секунду я ощутила не просто пристальное внимание — это было агрессивное, направленное сканирование. Он смотрел так, будто вглядывался не в черты моего лица, а пытался проникнуть в саму глубину черепа, разорвать плоть и прорваться сквозь кости к самой сути затаившейся там мысли.       В этом тяжелом взгляде смешалось всё: инстинктивная настороженность, легкое раздражение от неожиданного препятствия, искреннее недоумение и капля почти болезненного, жгучего интереса. Он привык, что чужие разумы открываются ему по первому требованию, как страницы дешевой книги с крупным шрифтом, стоит лишь захотеть, — и вдруг, на полной скорости, натолкнулся на монолитную, непробиваемую стену.       «Ну извини, мистер Телепат, — мстительно подумала я, зная, что он ничего не услышит. — Не я тебя заблокировала. Это всё профессор Снейп — великий, непревзойденный мастер ментальных щитов и окклюменции. Попробуй, пробей такой барьер своими вампирскими фокусами».       — Как раз вовремя, — негромко, но веско заметил Карлайл, легко перехватив напряженный взгляд сына и разряжая повисшую в воздухе статику. — Я собирался рассказать нашей гостье о твоём появлении в семье.       — О, — тихо усмехнулся Эдвард. Звук получился бархатистым, но с легкой ноткой прохлады. Он отвернулся от меня и грациозно устроил на банкетке у огромного черного рояля. — Тогда мне определенно стоит присутствовать. Особенно учитывая тот факт, что некоторые… исторические детали отец склонен романтизировать и приукрашивать.       Он произнёс это с лёгкой тенью иронии, но в его голосе не было ни капли настоящей враждебности — скорее, это звучало как слова человека, который живет на свете слишком долго и слишком хорошо знает, где именно кончается неприглядная правда и начинается красивая семейная легенда. Его длинные, бледные пальцы легко, будто между делом, скользнули по черно-белым клавишам. В тишине комнаты разлилась единственная тонкая нота — прозрачная, как ледяная вода, едва уловимая, но дрожащая почти чувственной тоской.       — Я просто стараюсь быть максимально объективным, — совершенно спокойно ответил Карлайл, ничуть не задетый комментарием, но в уголках его губ мелькнула теплая, всепонимающая улыбка.       — Объективность — весьма удобная форма цензуры, — пробормотал Эдвард, опуская потемневший взгляд на клавиши инструмента. — Особенно когда речь заходит о моём… бунтарском периоде.       Я медленно приподняла бровь, не собираясь спускать ему эту недосказанность.       — Бунтарском? — спросила я тоном, в котором, наверное, прозвучало чуть больше холодного любопытства, чем следовало бы позволять себе в логове вампиров.       Эдвард на секунду замолчал, словно взвешивая, стоит ли отвечать. Затем его пальцы снова задвигались по клавиатуре — и рояль тихо запел. Не громко, нет. Мягко, переливчато, как мелкий осенний дождь, который только что закончился за окном, оставляя после себя лишь сырость. Мелодия напоминала прерывистое дыхание застарелой грусти, в каждом аккорде которой безошибочно читался горький след абсолютного одиночества.       — Были времена, — наконец тихо произнёс он, не поднимая глаз от клавиш, — когда я решил, что могу судить. Когда я экспериментировал с диетой.       В комнате мгновенно изменилась атмосфера. Розали презрительно фыркнула, скрестив руки на груди, словно одно упоминание об этом оскорбляло ее эстетические чувства. Элис грустно и прерывисто вздохнула, ее веселость куда-то испарилась. Джаспер, до этого неподвижный, резко отвёл взгляд в сторону и напряг плечи, как будто совершенно не хотел присутствовать при столь интимном и неприятном чужом признании.       Я почувствовала, как в уголках моих собственных губ рождается недобрая, колючая насмешка.              — О, — произнесла я, чуть наклонив голову вбок, имитируя вежливый интерес. — Экспериментировал. И как же? Выбирал жертв по вкусу, по группе крови или исключительно по своему переменчивому настроению?       Он резко поднял взгляд, и на долю секунды уголок его идеальных губ дрогнул, словно мои слова попали точно в цель.       — Я читал их мысли, — сказал он ровно, но в этом спокойствии таилась темная, леденящая угроза. — Я искал в подворотнях и темных аллеях тех, кто действительно заслуживал смерти. Преступников. Насильников. Убийц. Тех, чьи разумы были настолько черны, что они причиняли боль другим, даже не задумываясь. Я питался чудовищами, считая, что делаю мир чище.       Я позволила себе открытую усмешку, не скрывая сквозившего в ней откровенного цинизма:       — Надо же. Вампир-линчеватель. Какая очаровательная, готическая концепция. Мститель в черном плаще и с клыками, вершащий правосудие в ночи.       — Что-то вроде того, — не стал спорить он, и его пальцы взяли тяжелый, диссонирующий аккорд. — Но довольно быстро я понял одну вещь. Даже у самых благих намерений есть свой край. А сразу за ним начинается бездна, в которой тонет всё человеческое. И если долго в неё смотреть…       — …то она неизбежно начинает смотреть на тебя, — сухо закончила я, перебивая его. — Да, знаю. Классика жанра. Фридрих Ницше.       Эдвард удивлённо приподнял бровь, и сканирующий взгляд вернулся — на этот раз без попытки взломать разум, но с искренним исследовательским интересом.       — Ты читаешь немецких философов?       — Иногда, — ровным тоном ответила я, глядя ему прямо в глаза. — Помогает напомнить себе, что чужое и свое собственное безумие — это всего лишь вопрос достаточного количества времени и неудачных обстоятельств.       Эдвард тихо рассмеялся. Это прозвучало не громко, не театрально и без привычного вампирского лоска — просто тихо, но этот смех был странно живым, надломленным и почти пугающе человеческим.       — Впечатляет, — искренне произнёс он, и его золотые глаза чуть потеплели. — Обычно люди, узнав нашу правду, впадают в крайности: либо цепенеют от животного страха, либо глупо восхищаются нашей силой. А ты… ты сидишь здесь и хладнокровно анализируешь.       — Жизнь приучила, — я коротко, напряженно пожала плечами, не расслабляясь ни на миг. — Стараюсь понимать мотивы и природу вещей, прежде чем выносить окончательный приговор.       — И при всем этом ты всё равно нас судишь, — заметил он, и в его голосе скользнула тонкая, понимающая ирония.       — Конечно, — ответила я совершенно холодно, не отводя взгляда. — Потому что в этом мире кто-то должен это делать.       Он замер на мгновение, словно обдумывая мои слова, потом снова медленно опустил бледные пальцы на клавиши. Музыка стала мягче, тягучее, но в ней появилась новая, давящая тяжесть — будто он продолжал разговаривать со мной, но уже без слов, на языке гармоний и минорных терций.       — И в конце концов, ты вернулся домой, — мягко произнёс Карлайл, разрывая наше зрительное противостояние. Он смотрел на сына с тем глубоким, всепрощающим выражением, которое можно было назвать только истинной отеческой гордостью. — Вернулся, потому что сам понял: любая сила, лишенная совести — это не дар правосудия. Это всего лишь еще одна разновидность страшной болезни.       Я перевела взгляд на Эдварда. Его точеный, безупречный профиль казался высеченным из мрамора, а лицо было сосредоточенным, чуть задумчивым, с легкой тенью застарелой боли в уголках губ. Казалось, он прямо сейчас, в эту самую секунду, заново проживал то темное время, о котором только что рассказывал. Музыка под его пальцами стихла, растворившись в воздухе.       — А почему ты не можешь читать мои мысли? — спросила я вдруг, намеренно понизив голос и придав ему оттенок ленивого любопытства, будто эта мысль пришла мне в голову только что, совершенно между прочим.       На деле же я ждала этого момента с той секунды, как переступила порог их дома. Моя внешняя расслабленность была лишь ширмой. Внутри я была натянута, как струна, ожидая вердикта. Мне нужна была стопроцентная, неоспоримая гарантия того, что моя окклюменция, выкованная в крови и страхе другой войны, абсолютно безупречна для его специфического дара.       Эдвард медленно оторвал взгляд от клавиш и посмотрел на меня. В его золотистых глазах мелькнуло что-то… осторожное. Почти настороженное. Привычная маска всезнающего скучающего бессмертного дала крошечную трещину.       — Не знаю, — наконец признался он, и в этом коротком ответе чувствовалась непривычная для него неуверенность. — Такого не случалось никогда за всю мою жизнь. Понимаешь, обычно мысли людей звучат громко, навязчиво. Это похоже на гудящий улей или на толпу, где все кричат без остановки, перебивая друг друга. А ты… вокруг тебя абсолютная тишина.       Он говорил внешне совершенно спокойно, но в ровной бархатистости его голоса безошибочно угадывалось едва уловимое, колючее раздражение. Я прекрасно видела, как сильно его задевает, царапает изнутри собственное бессилие и невозможность контролировать ситуацию.       — Значит, я просто скучная, — легко бросила я, отпивая из высокого бокала холодный сок. Я нарочито медленно проглотила ледяную жидкость, демонстрируя полное равнодушие. — Наверное, там просто нет ничего интересного для подслушивания.       Он чуть наклонил голову, и его глаза опасно прищурились.       — Вряд ли. Скорее наоборот, — процедил он, внимательно изучая мое лицо. — Твой разум… он словно закрыт намеренно. Как будто я стою перед массивной стальной дверью, за которой определенно что-то скрыто, но замочной скважины нет, а ключа в природе просто не существует.       Я едва заметно кивнула, сохраняя на лице вежливую полуулыбку.       «И не найдёшь», — с мстительным удовлетворением подумала я.       — Интересно, — протянула я, покрутив бокал в руках. — А с другими людьми так не бывает? Вообще ни с кем?       — Бывает, что мысли путаются, становятся тусклыми из-за болезни или алкоголя, — медленно ответил он, словно взвешивая каждое слово. — Но они никогда не исчезают полностью. А с тобой — ничего. Вакуум. Пустота. Словно… зеркало без отражения.       — Не ко всем способностям ты невосприимчива, — внезапно вмешался Джаспер.       Его голос прозвучал тихо, но удивительно веско, заставив меня перевести взгляд на него. Он сидел чуть поодаль, напряженный, как сжатая пружина.       — Я чувствую твои эмоции, — продолжил эмпат, и его светлые глаза впились в меня с пугающей проницательностью. — Но они… странные. Глухие. Словно укутаны в толстый слой ваты. Как будто до меня доходит только слабый отголосок того, что ты испытываешь на самом деле.       — Может, это какая-то психологическая защита, — я пожала плечами с максимально невинным видом. — Или… врождённая ментальная помеха. Сбой в матрице.       — Иммунитет к вампирским фокусам, — гулко ухмыльнулся Эмметт, скрестив могучие руки на груди. Его веселый бас мгновенно разрядил сгустившееся было напряжение.       Я не удержалась от усмешки:       — Считаете, стоит запатентовать?       — Стоит, — абсолютно серьёзно, без тени улыбки сказал Эдвард. — Ты — исключение из всех правил.       — Исключения случаются, — парировала я с лёгкой, прохладной усмешкой, глядя ему прямо в глаза. — Иногда они просто приходят в ваш идеальный мир, чтобы нарушить устоявшийся порядок.       Он ничего не ответил, но в глубине его радужки промелькнул странный, лихорадочный блеск — гремучая смесь раздражения, невольного восхищения и… чего-то темного, древнего и непонятного даже ему самому.       Я решила сменить тему, пока этот зрительный поединок не зашел слишком далеко.       — А что насчёт истинных пар? — спросила я, чуть откинувшись на мягкую спинку дивана и обводя взглядом присутствующих. — Это правда? Или просто красивая, романтичная легенда, придуманная для того, чтобы утешать бессмертных, уставших от вечности?       Слова упали в пространство гостиной, и в комнате мгновенно повисла тишина. Но это не была настороженная тишина — она стала тёплой, вязкой, почти осязаемой и живой. Даже огонь в камине, казалось, стал потрескивать тише и мягче.       — Это гораздо больше, чем легенда, — очень тихо, с искренней нежностью сказала Эсме. — Это связь. Абсолютное узнавание на уровне души. Притяжение, от которого невозможно сбежать, да и не хочется. Когда находишь свою пару — всё остальное в мире просто перестаёт иметь смысл.       Карлайл перевел взгляд на жену, и на его лице расцвела едва заметная, но невероятно глубокая улыбка — полная любви и вечной преданности.       — Всё внезапно становится ясным. Как будто ты тысячелетиями жил в кромешной тьме, на ощупь, а потом впервые увидел солнечный свет.       Эмметт, крепче обняв сидящую рядом Розали за плечи, довольно усмехнулся:       — Или как будто жизнь, которая была черно-белой, наконец-то получила цвет и звук.       Розали демонстративно закатила свои идеальные глаза, изображая раздражение, но даже не подумала отстраниться, наоборот, чуть плотнее прижалась к его боку.       Я молча наблюдала за ними. И где-то глубоко внутри, под железобетонными щитами окклюменции, что-то болезненно сжалось. Не от зависти к их счастью, нет. А от того, как эти красивые слова о неизбежности судьбы гулким, страшным эхом отозвались в моей памяти.       «Ни один не может жить спокойно, пока жив другой…»       Пророчества. Непреложные обеты. Предопределенные судьбы. Тяжелые, ржавые цепи, которыми меня однажды уже сковали и к которым я совершенно не собиралась возвращаться. Моя свобода стоила слишком дорого.       Я незаметно сжала ладони так крепко, что ногти впились в кожу.       Нет. Никогда больше. Никакой предопределенности.       — У вас все нашли свои пары? — спросила я, и, несмотря на весь контроль, мой голос прозвучал чуть глуше и суше, чем я планировала.       Эсме мягко улыбнулась, не заметив моей внутренней борьбы.       — Почти все. Мы с Карлайлом, Эмметт с Розали…       Она не успела договорить. Джаспер, до этого сидевший в обманчиво расслабленной позе, словно внезапно вздрогнул. Это было похоже на сильный удар электрического тока — его плечи резко напряглись, а спина выпрямилась. Его потемневший взгляд мгновенно, как по команде, метнулся ко мне.       На один краткий, сумасшедший миг — мимолетный, но физически ощутимый — между нами что-то пронеслось. Это был не просто пересекшийся взгляд, не вспышка чужой эмоции, а мощная, почти звенящая вибрация самого воздуха, заставившая волоски на моих руках встать дыбом.       А Элис, тихо сидевшая на широком подоконнике у огромного окна, медленно склонила свою темноволосую голову. На её кукольном лице появилась тонкая, загадочная и почему-то очень печальная улыбка.       Такая улыбка бывает только у того, кто уже прочел книгу до последней страницы, кто видел самый конец истории — и совершенно точно знал, что его уже никак не изменить.       — А как насчёт… других связей? — спросила я, сознательно замедляя темп речи и пытаясь перевести разговор в иное русло, хотя и прекрасно понимала, что делаю это далеко не из праздного любопытства.       Слова упали в пространство гостиной, и без того густое, словно смола. Воздух в комнате мгновенно стал еще плотнее, будто напитанный чем-то электрическим, невидимым глазу, но явственно ощутимым кожей — до легких мурашек вдоль позвоночника. Казалось, что атмосферное давление резко подскочило. Даже огонь в огромном камине, до этого уютно и ровно пожиравший поленья, теперь, казалось, пылал тише, приглушенно, словно живое существо, сдерживающее дыхание вместе со всеми присутствующими в этой комнате бессмертными.       — Карлайл упоминал кое-что… о певцах? — добавил я, стараясь, чтобы интонация оставалась непринужденной.       Эдвард не ответил сразу. Его идеальный, словно высеченный из холодного камня профиль оставался неподвижным. Его взгляд тяжело задержался на черно-белых клавишах рояля, длинные бледные пальцы чуть дрогнули, словно собираясь взять аккорд, но так и не опустились на пластик. Он сидел в абсолютной тишине, и было кристально ясно, что он прислушивается — но не ко мне, не к шорохам за окном, а к самому звуку застывшего воздуха между нами, к чему-то глубинному, внутреннему, сокрытому далеко за пределами обычных слов и человеческого понимания.       — La tua cantante, — произнёс он наконец.       Слова прозвучали мягко, плавно, почти нараспев, так, что перекатывающиеся итальянские звуки скользнули по притихшей комнате, как первые, самые волнующие ноты старой, давно запретной арии. Его голос, обычно бархатистый и ровный, стал заметно глубже, обретя новые, темные обертоны. Каждое слово звучало так, будто он доставал его издалека, из глубокой памяти, из того сурового века, когда эти понятия ещё имели колоссальный вес, равный весу самой судьбы.       — Это значит «твоя певица». Так вампиры называют человека, чья кровь… особенная. Настолько пугающе идеальная, настолько притягательная, что буквально поёт для тебя.       Последнее слово — поёт — он произнёс почти шёпотом, но именно от этой тишины оно прозвучало ещё сильнее, ударив по нервам. В этом звуке крылось что-то до дрожи древнее, темное и первобытное. Стало невыносимо ясно: он говорил не красивую поэтическую метафору. Он озвучивал жестокий, кровавый закон природы, неотменимый, разрушительный и не терпящий никаких возражений.       Я инстинктивно выпрямилась в кресле, чувствуя, как мышцы спины каменеют от напряжения. На одно безумное мгновение мне показалось, что тень за его широкой спиной шевельнулась — не от неровного света каминного пламени, а от тяжести вложенного в эти слова смысла.       — Поёт, — медленно повторила я, словно пробуя слово на вкус, и ощутила, как оно медленно проходит сквозь грудную клетку, оставляя после себя странный, липкий холод в районе солнечного сплетения. — Звучит… весьма поэтично. И вместе с тем — до чертиков жутко. Будто речь идет о сирене, зовущей на скалы.       Эмметт, до этого расслабленно сидевший у самого камина, тихо фыркнул. Это был короткий, почти сдержанный звук, лишенный его обычной громогласной веселости. Для него, могучего и прожившего десятилетия в этом теле, видимо, всё это давно стало привычной частью их темного мира, чем-то вроде жутковатого внутреннего фольклора. Но он не сказал ни слова, не отпустил ни одной шутки, и в его тяжелом молчании читалось явное уважение к моменту — или же предельная, звериная осторожность.       — И часто такое бывает? — спросила я, изо всех сил стараясь, чтобы голос не дрогнул и звучал ровно, хотя внутри, под ребрами, уже расцветала холодная, колючая настороженность.       Карлайл, сидевший в своём неизменном кожаном кресле с толстой книгой на коленях, медленно поднял взгляд. Мягкий золотистый свет от камина выхватил его профиль — как всегда спокойный, бесконечно сдержанный, но в глубине его мудрых глаз мелькнула явная, нечитаемая тень тревоги.       — Крайне редко, — произнёс он негромко, и в его голосе сквозила застарелая печаль человека, видевшего слишком много трагедий. — За всю мою бесконечно долгую жизнь я встречал лишь несколько подобных случаев. Понимаешь, это не просто физиологическое притяжение, не особо сладкий запах и не банальный инстинкт хищника… Это нечто гораздо более сложное. Это сродни судьбе.       — Судьбе, — безжизненно повторила я.       Это слово, будто ржавое, но всё ещё невыносимо острое лезвие, снова задело что-то болезненное, давно загноившееся под рёбрами. Судьба. Опять это проклятое слово. Сколько раз я уже слышала его в других мирах, от разных уст, под разными предлогами? Светлые волшебники, темные маги, пророки и манипуляторы — каждый раз, когда звучало слово «судьба», для меня оно оборачивалось очередным беспощадным приговором, лишающим права выбора.       Карлайл приоткрыл рот, явно намереваясь продолжить свою мягкую лекцию, но Эдвард неожиданно и тихо перебил его. Голос вампира за роялем стал совершенно другим — не просто мягким, а пугающе откровенным, почти интимным. В нём звучала острая неуверенность, настолько редкая для его высокомерного фасада, будто каждое слово, каждую букву приходилось с физическим усилием вынимать из собственной груди.       — Белла… несмотря на всеобщее возражение моей семьи, я считаю, что ты должна знать правду. Прямо сейчас.       Он медленно поднял голову, и наши взгляды столкнулись. Его глаза — янтарные, густые и темные, как старый, расплавленный на солнце мёд, — смотрели прямо в мои. И в этой нечеловеческой радужке на миг мелькнуло нечто пугающе, невыносимо человеческое: дикая тоска, изматывающая внутренняя борьба, жгучее желание и животный страх. Всё это сплелось в один неразрывный клубок.       — Ты… моя певица.       Мир, казалось, просто остановился. Замер, налетев на невидимую бетонную стену.       Сначала наступила тишина. Но это была не обычная тишина мирного вечера, не простое отсутствие звука. Это была та самая глухая, вакуумная пустота, что давит на барабанные перепонки, что безжалостно выдавливает из тебя последние остатки кислорода. Воздух в гостиной стал тяжелым, вязким, абсолютно неподвижным. Старинные часы, которые до этого размеренно и тихо тикали где-то у дальней стены, теперь будто застопорились, подавившись собственным механизмом. Даже огонь в камине, кажется, перестал трепетать и застыл пластмассовой декорацией. Всё вокруг затаилось, съежилось в ожидании — или, может быть, это просто я перестала воспринимать реальность.       В звенящей от напряжения голове осталась только одна пульсирующая мысль, одно лихорадочное биение, повторяющееся в такт пульсу: «моя певица».       И вдруг я услышала — слишком ясно, слишком оглушительно громко в этой гробовой тишине — собственное человеческое сердце. Оно билось неровно, загнанно, отчаянно, будто яростно протестовало против самой абсурдной, чудовищной идеи быть чьей-то личной песней, чьей-то порцией идеальной еды. Оно звучало так тепло, так горячо и живо в этой роскошной комнате прекрасных мертвецов, что само это мокрое, ритмичное звучание стало горькой насмешкой над ситуацией.       — Блестяще, — произнесла я наконец.       Я сама удивилась тому, как ровно и спокойно прозвучал мой голос. В нем не было ни истерики, ни страха. Лишь холодное, бронированное равнодушие человека, который устал удивляться подлостям мироздания.       Я криво усмехнулась, хотя уголки моих губ предательски, едва заметно дрожали. В голове пронеслась истеричная мысль: «Избранная», «та, которую нельзя убить», «девочка с пророчеством»… а теперь вот ещё и «певица». Потрясающе. Моя личная коллекция идиотских титулов неуклонно растёт.       Эдвард болезненно нахмурился, его идеальное лицо исказила судорога, но он промолчал. В его пристальном взгляде промелькнула густая тень — это была не злость на мою саркастичную реакцию, нет. Это была чистая, обнаженная боль. Но он не стал защищать эту боль словами, принимая мой цинизм как заслуженный удар.       — Что конкретно это значит? — спросила я, и от моей прежней, натянутой ироничной улыбки не осталось и следа. Голос прозвучал сухо, по-деловому, словно мы обсуждали не мою потенциальную смерть, а условия некоего крайне невыгодного контракта.       Он медленно, судорожно выдохнул. Я знала, что воздух был ему совершенно не нужен для поддержания жизни, но сейчас этот жест выдавал его с головой — чисто человеческий рефлекс, попытка сбросить невыносимое напряжение. Эдвард с силой сжал руки в кулаки, побелевшие костяшки резко выделились на фоне алебастровой кожи. Казалось, он вцепился в самого себя, изо всех сил стараясь не разлететься на куски. Было физически ощутимо, что если он прямо сейчас расслабит эти мраморные пальцы, то неминуемо сломает что-то — либо в собственной психике, либо во мне.       — Это значит, — тихо, почти беззвучно произнёс он, глядя куда-то в пол, словно не решаясь встретиться со мной взглядом, — что твоя кровь для меня — не просто случайный соблазн. Это не легкий голод. Это похоже на то… словно всё мое существование в одно мгновение сузилось до одного-единственного звука. До одного запаха, выжигающего разум, до одного пульсирующего на периферии сознания импульса. Когда ты находишься рядом, когда я просто чувствую твое присутствие… я постоянно слышу её зов. Твоя кровь поёт, Белла. И я должен… бороться с этим. Сражаться с собственной природой. Каждый чёртов раз, каждую секунду, что нахожусь с тобой в одной комнате.       Я медленно моргнула, чувствуя, как глубоко в груди начинает ворочаться липкое, крайне неприятное ощущение. Это была дикая, ядовитая смесь первобытного страха, глухой злости на несправедливость вселенной и, как ни странно, острой, почти болезненной жалости к этому сломленному существу, сидящему передо мной.       — Это как наркотик для наркомана, у которого началась ломка? — спросила я тихо, стараясь подобрать максимально понятную человеческую аналогию.       Он наконец поднял глаза. В их темной, янтарной глубине плескалась такая бездна муки, что мне на секунду захотелось отшатнуться.       — Сильнее, — отрезал он голосом, в котором звенела натянутая сталь. — Намного, неизмеримо сильнее. Человеческий разум даже не способен осознать такую степень жажды.       Я опустила взгляд, уставившись на свои руки, покоящиеся на коленях. В висках тяжело и гулко застучала кровь. Это было так иронично, так издевательски громко, будто мой собственный организм нарочно пытался привлечь к себе внимание. Стук сердца, который я обычно даже не замечала, вдруг стал ощутимым физически, пульсируя под тонкой кожей на шее и запястьях — как жестокое напоминание о моей уязвимости, как брошенный в лицо хищникам вызов.       Карлайл поспешно вмешался, словно кожей — или тем, что заменяло ему кожу, — почувствовал, как напряжение в гостиной густеет, превращаясь в невидимый бетон.       — Но Эдвард полностью себя контролирует, Белла, — произнёс он своим бархатным, спокойным голосом. Его тон был безупречно сдержанным, но слова полились слишком быстро, слишком гладко, чтобы это не прозвучало как отчаянное оправдание. — У него железная воля. Он никогда не допустит, чтобы тебе угрожала хотя бы малейшая опасность. Мы бы просто не позволили…       — Конечно, — резко перебила я главу семейства, натягивая на лицо кривую, ничего не значащую улыбку-маску. — Я всё понимаю. Просто… дайте мне немного времени, чтобы всё это… переварить и осознать.       Тишина мгновенно вернулась. Но теперь она была другой — плотной, тягучей, словно патока, с явным металлическим привкусом чего-то абсолютно нереального.       Эсме смотрела на меня с пронзительной мягкостью, в глубине которой было столько искреннего, обволакивающего тепла, что мне мучительно захотелось отвести глаза. Её безграничное сочувствие было почти материнским — именно тем удушающим, жертвенным сочувствием, которое совершенно не выносишь в те моменты, когда отчаянно не хочешь, чтобы тебя жалели и видели твою слабость.       Джаспер смотрел совершенно иначе. Его взгляд был ледяным, сосредоточенным и чуть настороженным, как у солдата перед боем. Я буквально видела, как он считывает и анализирует пространство, как он чувствует мои колебания, словно пытался с математической точностью рассчитать, насколько близка сейчас моя эмоциональная шкала к точке невозврата — к полномасштабной панике. В его золотистых глазах не было ни капли равнодушия, скорее там отражалась напряженная внутренняя борьба эмпата, вынужденного пропускать через себя чужой страх.       Элис, напротив, почти не смотрела на меня физически. Её огромные, кукольные глаза были направлены куда-то сквозь пространство гостиной, мимо нашего настоящего, прямо в ту зыбкую пелену, где для неё бурлило и видоизменялось будущее. И выражение её миниатюрного лица было странным, пугающе отрешенным: на нём не читалось ни удивления, ни тревоги за брата, а лишь тихое, почти грустное и покорное принятие неизбежного. Как будто она уже просмотрела все варианты и точно знала, чем всё это закончится.       А Эдвард всё ещё сидел за массивным роялем. Его длинные изящные пальцы слегка подрагивали над клавиатурой. Он попытался взять себя в руки и сыграть, но первый же аккорд сорвался с клавиш — неровный, грубый, режущий слух и слишком громкий для этой притихшей комнаты. Следующие ноты прозвучали чуть мягче, но в них совершенно не было музыки. Лишь обнаженный, пульсирующий нерв и с трудом сдерживаемое, клокочущее отчаяние.       Я сидела, вцепившись в подлокотники кресла, стараясь дышать ровно и размеренно, но воздух будто цеплялся за стенки горла, отказываясь наполнять легкие.       Опять. Мерлин, ну почему опять?       Опять я умудрилась стать чьей-то аномалией, чьим-то долбаным центром притяжения, вокруг которого с треском ломаются чужие жизни и судьбы.       Сначала был Волдеморт, его безумие и это проклятое пророчество. Потом бесконечные маги, политики от орденов, которые лепили из меня то символ надежды, то знамя восстания, то просто удобный объект для манипуляций.       А теперь вот… вампир. Для которого я даже не человек, а просто звук. Идеальная еда с мелодичным голосом.       Мне хотелось истерически рассмеяться прямо в эту гнетущую тишину. Или закричать так, чтобы вылетели стекла. Или просто растаять в воздухе, исчезнуть из этого мира раз и навсегда. Хотелось сделать всё это одновременно.       Но если подумать… По крайней мере, в этот раз меня хотят убить не из-за пьяного, бессвязного бреда старой мошенницы Трелони в трактире, а всего лишь из-за объективно вкусной группы крови. Какой-никакой, а всё-таки прогресс.       — Я не хотел этого, — внезапно произнёс Эдвард, разрывая мои мысли.       Его голос был глухим, хриплым, почти сорвавшимся на шепот, как будто каждое произнесенное слово причиняло ему реальную физическую боль, царапая связки.       — Поверь мне, Белла, если бы я только мог всё изменить… если бы я мог вырвать это из себя и просто не слышать тебя…       — Но ты не можешь, — сухо закончила я за него, отрезая пути к дальнейшим извинениям. — Я прекрасно понимаю. У всех нас свои персональные проклятия.       Он резко поднял на меня взгляд. В этот момент он выглядел невероятно усталым, потерянным мальчишкой. И впервые за всё время нашего знакомства в его глазах не было ни обжигающего хищного блеска, ни всепоглощающей страсти. Только бездонная, многовековая усталость. И глубокое, искреннее сожаление. Такое острое и настоящее, что мне захотелось немедленно отвернуться, лишь бы не видеть этого выражения на его идеальном лице.       В тишине раздался щелчок. Стрелки высоких старинных часов, стоящих в углу гостиной Калленов, неумолимо приближались к десяти вечера.       Огромная комната, которая ещё недавно была наполнена тихими разговорами, шелестом страниц и легким смехом бессмертных, теперь окончательно утонула в мягкой, но давящей, вязкой тишине, которую не смел нарушить никто.       Эдвард всё ещё сидел за роялем, сгорбившись, словно под тяжестью невидимой плиты. Его пальцы двигались по клавишам медленно, крайне осторожно и бесшумно, словно где-то между черным деревом и слоновой костью он отчаянно искал то самое хрупкое равновесие, которое безвозвратно терял каждый раз, когда его взгляд останавливался на мне. Мелодия, рождающаяся под его руками, получалась странной, рваной — она была зыбкой, лишенной привычного ритма, и больше всего напоминала судорожное дыхание человека, который слишком долго находился под водой и теперь заново разучился дышать.       — Уже поздно, — внезапно и очень четко произнёс Джаспер.       Он плавно отошёл от деревянной панели стены, к которой прислонялся всё это время. Его движение было безупречно текучим, отточенным до нечеловеческого идеала, будто он репетировал этот короткий шаг целыми столетиями. Теплый золотистый свет от камина мазнул по его лицу, резко высветив точеные, высокие скулы, холодный, алебастровый блеск кожи и тонкий, едва заметный бледный шрам у самой челюсти, который лишь подчеркивал хищную, опасную красоту этого солдата.       — Я отвезу Беллу домой, — добавил он ровным, безапелляционным тоном, не терпящим возражений.       В ту же секунду между ним и стоящей неподалеку Элис промелькнуло что-то неуловимое — быстрый, как вспышка молнии, бессловесный обмен взглядами, в котором за долю секунды были переданы сотни непроизнесенных слов и решений.       Первые минуты мы ехали молча. В замкнутом пространстве салона царила мягкая, почти вязкая тишина — та самая паршивая, звенящая тишина, в которой слишком отчетливо слышно, как гудит по венам твоя собственная глупая, горячая кровь. Мотор работал безупречно — ровный, низкий звук, похожий не на рев машины, а на глубокое дыхание зверя, укрощённого, но отнюдь не приручённого. Свет фар резал ночную мглу, и дорожная разметка скользила под колёсами, как струи реки, в которой мы оба были просто пассажирами, плывущими неизвестно куда.       Я сидела, вжавшись в кожаное сиденье, и мысленно осыпала себя самыми изощренными проклятиями. Какого черта? Почему у меня так потеют ладони? Почему пульс скачет, как у перепуганного кролика, стоит этому блондинистому вампиру оказаться на расстоянии меньше полуметра? Это не страх. Я смотрела в змеиные глаза Темного Лорда и не чувствовала такой дрожи в коленях. Это было что-то другое. Что-то тягучее, темное и пугающе первобытное. Неужели эти идиотские вампирские легенды… Нет. С какого вообще перепугу Вселенная решила так жестоко надо мной посмеяться?!       Джаспер вел машину с той раздражающей идеальной грацией, с какой гениальный дирижёр управляет оркестром. Его длинные бледные пальцы на руле были лёгкими, точными, чуть напряжёнными. Всё в нём кричало о контроле. Не просто о привычке держать себя в руках ради приличия, а о выученной, выстраданной годами необходимости: контролировать каждый вдох, каждый микроимпульс, каждое движение. Я прекрасно знала этот тип внутренней дисциплины. Такую броню наращивают те, кто когда-то сорвался, умылся кровью — и до сих пор расплачивается за это в своих личных кошмарах.       Он не смотрел на меня. И всё же я каждой клеточкой кожи ощущала, как его присутствие заполняет салон, выдавливая кислород. Как будто между нами натянулась невидимая, толстая нить — вибрирующая, горячая, готовая в любую секунду порваться или, наоборот, впиться крючьями мне под ребра.       — Белла, — произнёс он наконец, не отрывая взгляда от темной дороги.       Его голос… черт бы побрал этот голос. Низкий, бархатный, с этой мягкой, убийственно сексуальной тенью южного акцента. Он звучал тепло, как старое, выдержанное виски, в котором отчетливо чувствуется дорогой дым и долгая память. По спине пробежала стайка мурашек. Я разозлилась еще сильнее — в первую очередь на свой предательский организм.       — За свою долгую жизнь я научился доверять определённым… ощущениям, — закончил он фразу.       Я повернулась к нему, скрестив руки на груди, словно этот жест мог защитить меня от его эмпатии. Ага, как же.       — Ощущениям? — переспросила я, щедро плеснув в голос яда. — Это ты так завуалированно называешь желание откусить мне голову?       Он едва заметно кивнул, и уголки его губ чуть дрогнули. Это была не улыбка, а скорее признание моей колкости. И, черт возьми, эта полуулыбка была слишком привлекательной.       — Когда живёшь слишком долго, начинаешь различать закономерности, — невозмутимо продолжил Джаспер. — И порой видишь больше, чем хочется. Иногда… просто знаешь, что нечто должно произойти. Или что человек рядом — не случайность.       Я почувствовала, как что-то холодное и очень беспокойное шевельнулось под рёбрами. Значит, он тоже это чувствует. Эту ненормальную гравитацию.       — О каких конкретно ощущениях ты говоришь? Спектр большой, знаешь ли. От изжоги до экзистенциального кризиса.       Он вздохнул, привычно — по инерции, ведь воздух был ему не нужен.       — Когда я чувствую эмоции других, это похоже на то, как если бы ты касалась воды. У каждого человека своя температура, своя плотность, свой запах. У кого-то эмоции — как бурная река, горячая, грязная и неуправляемая. У других — стоячее болото, тяжёлое, вязкое. Есть такие, где всё замёрзло, застыло — как лёд. А ты…       Он медленно повернул голову. Наши взгляды встретились в полумраке салона, и меня словно ударило током. В его золотистых глазах плескалась такая глубина, что захотелось сделать шаг назад, даже сидя в кресле. Я вдруг поняла, что он не разбрасывается красивыми метафорами. Он действительно всё это осязает.       — Твои эмоции, — продолжил он тихо, и от этого тона у меня пересохло во рту, — как горное озеро. Прозрачное, глубокое, холодное на поверхности — но с невероятно сильным, смертельным течением под водой. Иногда кажется, что оно спокойно. Но стоит прикоснуться — и оно утягивает вниз, на самое дно.       От его слов внутри стало тревожно, почти больно. В груди защемило, будто его ледяная рука физически прошла сквозь ребра и сжала моё сердце.       И тут до меня дошло. Шестеренки в мозгу со скрипом провернулись. Стоп.       — Ты хочешь сказать, что можешь меня чувствовать так ясно? На расстоянии? — спросила я, не узнавая свой собственный, внезапно осипший голос.       — Да, — спокойно ответил он, вновь переводя взгляд на дорогу. — Это… невозможно, но факт. Я не могу объяснить природу этого явления. Даже Элис я не чувствую с такой кристальной ясностью.       Мир за окном казался замершим. Свет фар выхватывал из темноты стволы сосен, мокрые от недавнего дождя. Где-то вдали мелькнула тень оленя, и Джаспер плавно сбросил скорость, пропустив животное, будто из уважения к его праву на жизнь.       А я сидела и закипала.       Подождите-ка. Он же буквально полчаса назад, стоя в гостиной, сказал, что мои эмоции ощущаются глухо! Получается, этот техасский джентльмен нагло соврал при своей семье?       Но почему тогда окклюменция не действует на него? Мои ментальные щиты могли отбить легилименцию Волдеморта, они блокировали чтение мыслей Эдварда! Почему эмпат пробивает их, как мокрую бумагу?       «Потому что эмоции — это не мысли, идиотка», — услужливо подсказало подсознание. — «И потому что его эмпатия плевать хотела на твои магические барьеры».       — Так ты, значит, соврал там, в доме? — процедила я, прищурившись. — Сказал, что я «глухая», а сам купаешься в моем «горном озере»? Это тебя пугает? То, что ты не можешь это контролировать?       — Скорее настораживает, — ответил он ровно, игнорируя мою шпильку про ложь. — Всё, что выходит за рамки привычного, требует максимальной осторожности.       Я опустила взгляд на свои руки, вцепившиеся в колени. Пальцы выглядели белыми, тонкими, дрожащими.       — Может, дело в том, что я знаю вашу тайну? И ты просто ждешь подвоха?       Он покачал головой. Движение было плавным, гипнотизирующим.       — Нет. Люди, знавшие нас, вызывали у меня осторожность, граничащую с паранойей, даже отвращение. А с тобой… наоборот. Всё иначе. Рядом с тобой мои собственные инстинкты затихают. Спокойнее.       Я попыталась усмехнуться, хотя губы слушались плохо.       — Это очень странно. Учитывая, что я для вас — ходячий обед.       — Знаю, — тихо сказал он, и в его голосе промелькнуло что-то пугающе нежное, от чего мое сердце снова споткнулось. — Но странность не всегда зло, Белла. Иногда это единственный способ, которым Вселенная пытается сказать нам: «Остановись. Посмотри внимательнее. Твое ищет тебя».       Мы свернули на просёлочную дорогу. Лес сомкнулся вокруг нас — плотный, глухой, отрезая машину от остального мира. Фары разрезали тьму, и капли дождя на листьях сверкали, словно рассыпанное серебро. Всё это выглядело почти ирреально. Замкнутое пространство салона внезапно показалось слишком маленьким для нас двоих. Воздух между нами искрил, густел и пах грозой, озоном и чем-то неуловимо хищным.       Джаспер говорил ещё что-то, его низкий голос вибрировал где-то у меня под ребрами, но я уже не слушала слова. Я слушала интонации и проклинала себя за то, что мне хочется придвинуться ближе. Внутри нарастало удушливое ощущение — как если бы всё повторялось. Очередной цикл, из которого мне не выбраться.       Сколько раз судьба уже пыталась меня использовать? Сколько раз я становилась чьим-то центром, чьим-то эпическим предназначением? Избранная, Избавительница, та, кто должна спасти, та, кто должна умереть… А теперь вот — истинная пара или певица, или как там у них это называется.       Иронично, правда? Мой жизненный путь — это бесконечный кастинг на роль чьей-то причины для существования.       Я уставилась в окно, видя своё отражение в стекле — размытое, бледное, с тенью вековой усталости в глазах. Я устала. До дрожи, до тошноты.       — А если я не хочу быть ничьим центром вселенной? — спросила я, и мой голос прозвучал куда более резко, чем я планировала. Я повернулась к нему, скрестив руки на груди, словно закрываясь щитом. — Если я просто хочу нормальной, скучной, человеческой жизни? Без пророчеств, без кровососущих аристократов с комплексом спасателя?       Джаспер медленно перевел на меня взгляд. Его золотистые глаза потемнели, и от этого тяжелого, тягучего взгляда у меня перехватило дыхание. Он усмехнулся, но в этой усмешке не было ни капли насмешки. Только опасная, дразнящая грация.       — Нормальность, Белла, — произнес он, и мое имя на его губах прозвучало как заклинание, — это миф, придуманный теми, кто до смерти боится перемен. А ты не боишься.       Я отвернулась, стиснув челюсти. Я боюсь не перемен. Я боюсь, что за меня снова решат, кто я и с кем я должна быть. И еще больше я боюсь того, что какая-то предательская часть меня отчаянно хочет согласиться на его условия.       Машина мягко остановилась у дома. Ветер качнул ветви, листья зашуршали в ночной тишине. Надо было уходить. Срочно. Пока я не сделала какую-нибудь глупость — например, не проверила, насколько холодные у него губы.       — Позволь хотя бы быть рядом, — вдруг сказал он тихо, и эта хрипотца в его голосе ударила меня наотмашь. — Не как тот, кто ищет ответ на загадку. Просто как друг. Пока.       Это пока прозвучало не как уступка. Это прозвучало как угроза. Как обещание хищника, который просто дает жертве фору. И самое паршивое — мне это понравилось.       Я толкнула дверцу. Холодный воздух ударил в лицо, немного остужая горящие щеки.       — Спокойной ночи, Джаспер, — сказала я, стараясь, чтобы голос звучал холодно и равнодушно.       — Сладких снов, мэм, — отозвался он. Я уже занесла ногу над лужей, когда он добавил — лениво, почти небрежно, но с такой убийственной точностью, от которой у меня по спине побежали мурашки: — И, Белла… мы с Элис не вместе. Довольно давно, если судить по человеческим меркам.       Мир на секунду просто исчез. Мой мозг выдал синий экран смерти. Не вместе? Я почувствовала, как внутри разливается позорная, иррациональная волна огромного облегчения, и тут же возненавидела себя за это.       Я не обернулась. Не дождется. Только коротко кивнула, выскочила под дождь и захлопнула дверь, надеясь, что он не услышал, как радостно подпрыгнуло мое дурацкое сердце.       Когда габаритные огни машины скрылись за поворотом, я так и осталась стоять на крыльце, мокрая, злая на себя и на весь белый свет. Ночь обнимала сыростью. Декорации к очередному спектаклю, где мне снова отведена главная роль.       Я закрыла глаза и выдохнула, прислонившись лбом к холодной деревянной балке. В груди сжалось что-то острое — изнеможение пополам с абсурдностью ситуации. Магия под кожей ехидно заворочалась, откликаясь на пульсацию в венах.       Я открыла глаза и уставилась в стену дождя.       — Просто великолепно, — процедила я вслух, и горький смех сам собой сорвался с губ. — В прошлой жизни долбаное волшебство пыталось меня убить. А в этой — решило свести с эмоционально нестабильным вампиром-эмпатом. Отличный план, Вселенная. Надеюсь, ты там обхохочешься.