Интерлюдия

      — Вы уверены, что мы поступаем правильно? — нахмурилась Розали, застыв у огромного панорамного окна, занимавшего почти всю стену особняка Калленов. Тяжелые капли дождя барабанили по толстому стеклу, искажая вид на окружающий лес, но вампирша не обращала внимания на непогоду.       Ее идеальный, словно с ювелирной точностью высеченный из самого дорогого каррарского мрамора профиль казался сейчас еще более холодным, отчужденным и резким, чем обычно. Она не отрываясь смотрела сквозь плотную серую стену ливня на то, как глянцевый черный спорткар Джаспера плавно, почти бесшумно, словно хищник на охоте, выезжает с гравийной стоянки перед домом, увозя человеческую девушку по имени Белла домой. Яркие красные габаритные огни на мгновение вспыхнули, отразившись в мокром асфальте, мелькнули в густых, неприветливых сумерках вечно сырого форкского леса и окончательно растворились во тьме. Но Розали даже не шелохнулась, продолжая с нарастающей тревогой сверлить немигающим взглядом пустую, извилистую дорогу. Блондинистой вампирше категорически не нравилась эта хрупкая, неуклюжая девушка. Точнее, ее пугала не сама Изабелла Свон — что может сделать обычный человек бессмертному? — а та колоссальная, неконтролируемая угроза, которую несла с собой ее случайная осведомленность. Знание их древней тайны смертным человеком — это самая настоящая бомба замедленного действия, часовой механизм которой уже запущен. И если эта бомба взорвется, от их тщательно выстроенной мирной жизни, от их сплоченной семьи не останется даже горстки пепла.       — Детка, брось, Белла классная, — густым, рокочущим басом хохотнул Эмметт, и от звука его голоса, казалось, слегка завибрировали стеклянные подвески на люстре.       Он по-хозяйски, с истинно медвежьей грацией развалился на белоснежном кожаном диване в самом центре огромной, ярко освещенной гостиной, небрежно закинув мускулистые руки за голову. В отличие от своей напряженной, словно натянутая тетива, жены, он выглядел абсолютно расслабленным и умиротворенным. Со стороны могло показаться, что они обсуждают не потенциальное нарушение самого строгого древнего закона их вида, грозящее всем им уничтожением, а всего лишь счет вчерашнего бейсбольного матча или выбор фильма на вечер.       — К тому же, это просто уморительно! — продолжал добродушный здоровяк, обнажив в широкой, совершенно мальчишеской усмешке ряд идеально белых, крепких зубов. — Это же такой невероятный нонсенс, что Эдвард, наш великий и ужасный телепат, читающий всех напролет, не может залезть ей в бошку! Ты бы видела его перекошенное лицо каждый раз, когда она находится рядом. Он же скоро свой любимый антикварный рояль в щепки разнесет от бесконечной фрустрации и бессилия. Одно только это потрясающее зрелище делает девчонку моей безусловной любимицей.       Услышав этот беспечный тон, Розали резко, со свистом рассекая воздух, обернулась. Ее прекрасные золотистые глаза потемнели, почти почернев от переполнявшего ее гнева, смешанного со жгучей тревогой за близких.       — Тебе всё шуточки, Эмметт, а мы можем реально пострадать! — она с силой поджала идеальные губы, нервно и защитно скрестив изящные руки на груди, и перевела умоляющий, полный отчаяния взгляд на Карлайла, отчаянно ища у приемного отца поддержки и голоса здравого смысла. — Вы хоть понимаете, чем именно всё это грозит? Если клан Вольтури каким-то образом узнает, что какая-то школьница в курсе нашего существования… Аро не будет сидеть и разбираться, насколько она забавная, «классная» или почему наш Эдвард вдруг не может ее услышать. Они не задают вопросов, а просто казнят. Вольтури придут за нами. За всеми нами, без исключения. И никакие мольбы или оправдания нас не спасут от их правосудия. Правило секретности непреложно, и за его нарушение платят только жизнями.       — У нас нет выбора, Роуз, ты же знаешь это не хуже меня, — мягко, но с той особой, непререкаемой твердостью, которая веками позволяла ему удерживать вместе самых разных бессмертных существ, отозвался Карлайл.       Глава олимпийского клана неподвижно стоял у огромного каменного камина, заложив руки за спину в своей излюбленной, слегка старомодной манере, выдающей в нем человека совершенно другой эпохи. Языки пламени, жадно пожирающие толстые дубовые поленья, отбрасывали на его идеальное, словно высеченное из алебастра лицо теплые золотистые блики, смягчая обычно холодный блеск вампирской кожи. Его глаза, излучающие вековое спокойствие, глубочайшую мудрость и бесконечное, поистине безграничное терпение, были обращены к Розали. Он прекрасно понимал природу ее страхов, знал каждую трещину в ее броне, и поэтому слегка, почти неуловимо улыбнулся, всеми силами пытаясь снять то густое, удушливое напряжение, что повисло в просторной комнате плотным невидимым облаком.       — Во-первых, и это самое главное, она — истинная пара Джаспера. Ты же прекрасно понимаешь, что именно это значит в нашем мире? — голос Карлайла зазвучал еще тише, наполнившись глубоким состраданием. — Он десятилетиями жил в настоящем, кромешном аду чужих эмоций. Каждый день, каждую минуту своего существования он боролся с собой, захлебываясь в океане чужой боли, страха, гнева и отчаяния. Его дар — это одновременно и его величайшее проклятие. И вдруг, после стольких лет непрекращающейся пытки, в его жизни появляется кто-то, рядом с кем в его истерзанном разуме наступает абсолютная, исцеляющая тишина. Ты же знаешь наши законы и нашу природу — это величайшая, невероятная удача встретить свою истинную половинку. Для нас это означает вечность, наполненную смыслом. Мы просто не можем, мы не вправе лишить его этого единственного шанса на счастье и покой. Никто из нас не имеет морального права вмешиваться в такую священную связь. А во-вторых, не стоит забывать, что Элис видела, как Белла…       — Я уже тысячу раз говорила вам всем, что понятия не имею, что именно я видела! — резко, на пол-октавы выше своего обычного мелодичного голоса перебила его коротышка-вампирша, не в силах больше сдерживать рвущуюся наружу панику.       Элис нервно, словно заведенная кукла, покачивалась на пятках возле массивной дубовой лестницы. Обычно легкая, грациозно порхающая и неизменно жизнерадостная, сейчас она напоминала натянутую до предела струну, готовую лопнуть в любое мгновение от малейшего прикосновения. Ее тонкие, изящные пальцы с неестественной силой теребили край дорогой шелковой блузки, сминая нежную ткань.       — Мои видения абсолютно нестабильны, когда дело касается ее будущего! — Элис судорожно вздохнула, и в ее прерывистом голосе прозвучало искреннее, глубокое отчаяние истинного перфекциониста, чей безупречный, веками отлаженный внутренний механизм дал внезапный, совершенно необъяснимый сбой. — Вы же знаете, как работает мой дар. Обычно я вижу линии вероятности так же ясно, как на ладони. Они выстраиваются передо мной, как ходы на шахматной доске, четкие, логичные, осязаемые. Но с этой девушкой… с ней всё совершенно иначе. Пытаться заглянуть в будущее Беллы — это как пытаться смотреть в разбитое вдребезги зеркало сквозь густой, непроницаемый туман, стоя в кромешной темноте. Картинки не просто рвутся, они хаотично меняются каждую долю секунды, не давая ни за что зацепиться. Хотя, если быть до конца честной, правильнее будет сказать, что этих картинок почти нет. Вокруг нее образовалось сплошное слепое пятно, вакуум, пустота. И эта непроглядная, неестественная тьма, скрывающая ее судьбу, пугает меня больше всего на свете.       — Но ведь ты всё-таки видела, что она будет с нами, дорогая, — ласково, словно убаюкивая испуганного ребенка, произнесла Эсме.       Она плавно, с элегантностью королевы подошла к своему мужу и нежно коснулась его плеча. В этом простом жесте читалась непоколебимая поддержка и преданность. Эсме посмотрела на взволнованную Элис с той безусловной, всепоглощающей материнской теплотой, которая всегда была главным стержнем, удерживающим их необычную семью от распада. Ее теплые глаза лучились мягкой, уверенной надеждой, не признающей никаких преград.       — Пусть твои видения и нечеткие, но ты видела ее среди нас. В этом самом доме, рядом с Джаспером, рядом с нами. Значит, разве это не очевидно? Белле просто суждено стать вампиром, стать такой же, как мы. Если мы обратим ее, если она примет нашу природу, самый строгий закон клана Вольтури не будет нарушен. Белла станет полноценной частью нашей семьи, обретет бессмертие, и та ужасная опасность, которой так справедливо опасается Розали, навсегда минует нас всех.       Элис нервно, прерывистым и совершенно не свойственным ей дерганым жестом провела холодной рукой по своим коротким, торчащим во все стороны темным волосам, словно пытаясь физически вырвать из головы пугающие, противоречивые образы. Ее миниатюрная фигурка, обычно излучающая беззаботную легкость и грацию танцовщицы, сейчас казалась сжатой пружиной. В тишине просторной гостиной, где каждый звук отдавался многократным эхом, шелест ее одежды прозвучал неестественно громко.       — Не уверена, Эсме, — нахмурилась провидица, и ее золотые глаза, обычно сияющие теплом и лукавством, сузились, превратившись в две узкие, настороженные щелочки, словно она прямо сейчас пыталась всмотреться сквозь плотную пелену времени в нечто совершенно невидимое и непостижимое для всех остальных присутствующих. Воздух вокруг нее словно задрожал от напряжения. — В тех редких, истерзанных обрывках, что мне чудом удается выцепить из этого хаоса вероятностей, она… она другая. Это не поддается никакой привычной логике. Белла живая и неживая одновременно. Я не могу этого объяснить словами, потому что в нашем мире просто не существует подходящих терминов для такого феномена. Я отчетливо вижу, как она стоит рядом с Джаспером, их руки переплетены, я вижу абсолютную преданность в его глазах, но при этом… у нее бьётся сердце. Громко, ритмично, горячо. Это я слышу абсолютно точно, этот звук пульсирует даже внутри самого видения, заглушая все остальное. Понимаете? Она не становится одной из нас в привычном смысле этого слова. Нет ни превращения, ни ледяной кожи, ни остановки кровообращения, но при этом она каким-то непостижимым образом делит с ним вечность.       — Просто замечательно! Восхитительно! — зло, с нескрываемым ядом всплеснула руками Розали.       Ее идеальное, словно вырезанное из самого дорогого мрамора лицо исказила гримаса неподдельного ужаса пополам с яростью, а голос взлетел на целую октаву, звеня разбитым хрустальным колокольчиком в гнетущей тишине комнаты. Она резко развернулась, взметнув водопад своих роскошных золотистых волос.       — Она не человек, потому что люди не могут быть связаны с нами таким образом! Свон не вампир, потому что у нее, видите ли, бьется сердце! Ее разум абсолютно закрыт, ее не читает Эдвард, чья телепатия никогда прежде не давала сбоев, а теперь еще выясняется, что и ее будущее скрыто от Элис за какой-то непроницаемой завесой! — Розали гневно обвела взглядом свою семью, ее глаза метали золотые молнии. — У кого-то из вас, гениев, есть хоть какие-то логичные предложения, что она вообще такое? Мутант? Демон во плоти? Какая-то древняя химера, присланная сюда, чтобы разрушить все, что мы строили десятилетиями? Мы подвергаем риску всю нашу семью ради девчонки, природа которой нам абсолютно неизвестна! Вольтури не станут разбираться в нюансах ее сердцебиения, они просто уничтожат нас всех!       Эмметт тяжело, раскатисто вздохнул, его обычное, казалось бы, неиссякаемое веселье немного угасло, уступив место той глубокой, приземленной практичности, которая часто становилась якорем для его эмоциональной жены. Он легко, с грацией крупного хищника поднялся с белоснежного кожаного дивана, в два огромных, нечеловечески быстрых шага пересек комнату и мягко, но уверенно обнял Розали за плечи, со спины прижимая ее к своей широкой, твердой как гранит груди.       — Детка, ну успокойся, пожалуйста. Выдыхай. Она всего лишь человек, — Эмметт снисходительно закатил глаза, медленно и успокаивающе поглаживая жену по напряженной спине, чувствуя, как под его ладонями постепенно расслабляются каменные мышцы. — Ты же сама прекрасно слышала стук ее сердца, когда она была поблизости. Ты чувствовала запах ее крови — сладкий, манящий, но абсолютно человеческий. В ней нет ни капли сверхъестественного на физическом уровне. Посмотри на нее объективно: она хрупкая, ломается от малейшего дуновения ветра, саркастичная не по годам, подозрительно смотрит на ровном месте и бледнеет по сто раз на дню от любой ерунды. У нее просто есть какой-то мощный, врожденный дар. Точно так же, как у нашей Элис с ее видениями, как у Эдварда с его чтением мыслей или как у самого Джаспера с его эмпатией. Только ее дар работает исключительно как глухой ментальный щит, который на подсознательном уровне блокирует любые чужие способности. Вот и всё объяснение. Никакой мистики, никаких демонов и химер. Просто очередная генетическая аномалия, к которой нам всем придется как-то привыкнуть и приспособиться. И мы сделаем это ради нашего брата.       — Она хоть и человек, но подозрения вызывает вполне обоснованные, — тихо, но веско прозвучал бархатный голос Эдварда.       Он возник у входа в комнату настолько бесшумно, словно соткался из самих теней, сложив руки на груди и прислонившись плечом к дверному косяку. Его лоб прорезала глубокая морщина, выдавая крайнюю степень внутренней сосредоточенности и раздражения от собственной беспомощности.       — Белла пугающе умна для своего возраста. Она слишком остра на язык, слишком внимательна к деталям — взять хотя бы ее взгляды, брошенные на нас в тот самый первый день, как только она появилась в школе в сентябре. Вы помните это? Она не смотрела на нас с тем глупым, благоговейным трепетом или животным страхом, как остальные школьники. Она нас изучала. Анализировала. Сопоставляла факты. Мне иногда кажется, что она почти сразу, с первых же секунд поняла, кто мы такие на самом деле. Если не знала этого изначально, еще до приезда в Форкс. Ее разум для меня — это глухая, черная стена, и это не просто отсутствие мыслей, это активное сопротивление моему дару.       — Тёмная лошадка, значит? — широко ухмыльнулся Эмметт, и в его глазах снова заплясали озорные смешинки, разряжая тяжелую атмосферу. — Ну и отхапал же Джас себе девчонку! С характером, с загадкой, да еще и с пуленепробиваемой головой. Ух, чую, с ней нам всем будет очень жарко! Но признайтесь честно, ребята… А эти ее глазища? Разве вы видели когда-нибудь за все годы нашего существования настолько пронзительные, глубокие изумрудные глаза? Они ведь не просто зеленые, они словно светятся изнутри каким-то древним, колдовским светом, затягивая в себя, как омут. Если в ней и есть что-то демоническое, Роуз, то оно прячется именно в этом взгляде.       Тяжелые, налитые свинцом тучи, казалось, целую вечность висевшие над Форксом плотным непроницаемым покрывалом, наконец разродились мелким, холодным и на редкость унылым моросящим дождем. Тысячи крошечных капель монотонно, с усыпляющей регулярностью барабанили по огромным панорамным окнам особняка Калленов, оставляя на стекле извилистые влажные дорожки. Элис неподвижно стояла у окна, прижавшись бледным лбом к прохладной, гладкой поверхности. Ее невидящий, погруженный в себя взгляд скользил сквозь пелену дождя по размытым, теряющимся в тумане очертаниям вековых изумрудных елей. В ее сознании — там, где обычно бушевал и переливался яркий калейдоскоп кристально четких, стремительно сменяющих друг друга картин множества вариантов грядущего, — сейчас зияла пугающая, вязкая и абсолютно непроницаемая пустота. Стоило ей попытаться заглянуть в будущее Изабеллы Свон, как перед мысленным взором опускался глухой занавес. От этой неестественной слепоты девушка нервно передернула изящными плечами. Внезапно ее острый, сверхчувствительный нечеловеческий слух выхватил из шума дождя знакомый, низкий и ровный гул мощного мотора приближающегося автомобиля. Это возвращался Джаспер. В просторной гостиной повисло почти осязаемое тягостное молчание, которое нарушалось лишь уютным, но сейчас казавшимся зловещим тихим потрескиванием сухих поленьев в массивном каменном камине.       — А если Белла не захочет стать вампиром? — вдруг нарушила тишину Элис.       Она спросила это, продолжая задумчиво и отстраненно смотреть в окно на стену дождя, даже не подумав обернуться к остальным членам семьи. Ее голос, от природы напоминающий перезвон хрустальных колокольчиков, обычно такой звонкий, радостный и мелодичный, сейчас звучал болезненно приглушенно. В каждой произнесенной ею ноте сквозила глубокая задумчивость, смешанная с нарастающей, едва уловимой, но липкой тревогой. Элис подняла руку и медленно, словно в трансе, провела изящным тонким пальцем по запотевшему от разницы температур стеклу, стирая капли конденсата.       — Мы все время обсуждаем ее обращение так, словно ее согласие — это нечто абсолютно тривиальное и само собой разумеющееся. Словно это уже давно предрешено на небесах и не подлежит сомнению. Но скажите мне, мы вообще рассматриваем в своих безупречных планах такой вариант, что она откажется от вечности? Откажется от того, чтобы стать монстром?       — А кто ее будет спрашивать?! — громко, резко и с нескрываемым презрением фыркнула Розали.       Она стремительно вскочила со своего места. Копна роскошных, безупречно уложенных золотистых волос Розали тяжелой волной рассыпалась по ее хрупким плечам. Ее лицо, поражающее воображение своей идеальной, скульптурной красотой, в этот миг исказилось в некрасивой гримасе, где слепое раздражение смешалось с ее фирменным ледяным высокомерием. Не в силах сдерживать бушующую внутри энергию, она начала нервно мерить шагами просторную комнату. Ее высокие каблуки выбивали по дорогому полированному паркету жесткий, агрессивный и рваный ритм, эхом отскакивающий от стен.       — Вы все носитесь с ней, как с какой-то драгоценной хрустальной вазой, боясь лишний раз дыхнуть в ее сторону! — продолжила блондинка, резко развернувшись на каблуках. Ее темные глаза гневно вспыхнули, излучая опасную ярость. — Давайте смотреть правде в глаза. Если однажды перед нами будет стоять жесткий, бескомпромиссный выбор: ее обращение или наши собственные жизни, жизни всей нашей семьи, которую мы строили по крупицам, то я лично укушу ее. И сделаю это, даже не задумываясь ни на долю секунды. И мне, поверьте, будет абсолютно плевать на ее жалкие человеческие желания, страхи или моральные терзания. Мы прячемся в тенях столетиями, мы выстроили идеальную, сложнейшую систему защиты и анонимности, и я ни за что на свете не позволю какой-то нелепой человеческой девчонке с острым языком разрушить все это только потому, что она вдруг решит поиграть в независимость или испугается крови. Вольтури не прощают таких фатальных ошибок. Они уничтожат нас всех из-за ее слабости!       — Но так нельзя! — мягко, но с неожиданно твердой, стальной непреклонностью возразила Эсме, печально покачав головой.       Она грациозно сидела на светлом диване, аккуратно сложив руки на коленях в жесте покорности, но в ее глазах, сияющих глубоким цветом растопленного золота, плескалась бездонная, многовековая печаль. Эсме всегда была истинным сердцем этой необычной семьи, ее незыблемым моральным компасом. Сама мысль о физическом или духовном насилии над чужой волей, тем более над волей хрупкого человека, была ей физически и глубоко противна, напоминая о самых темных страницах ее собственного прошлого.       — Мы не имеем никакого морального права лишить ее права выбора, Розали. Вспомни нас всех. Никто из нас не просил этой жизни в сумерках, никто не мечтал стать тем, кем мы являемся. Мы все оказались здесь либо по воле слепого, жестокого случая, либо из-за чужого, единоличного решения, принятого за нас в момент нашей предсмертной агонии. Навязать это темное проклятие, эту бесконечную жажду кому-то против его воли, силой вырвать у нее человеческую жизнь — это в корне неправильно. У Беллы обязательно должна быть возможность самой распоряжаться своей судьбой, какой бы короткой она ни была.       — Жизнь одной жалкой смертной девчонки против существования семерых древних вампиров? Выбор более чем очевиден, — Розали упрямо и вызывающе скрестила руки на груди, резко останавливаясь прямо посреди гостиной и впиваясь в Эсме тяжелым взглядом. Ее точеный подбородок высокомерно вздернулся. — Это не философия, Эсме. Это элементарная, сухая математика выживания. Если вам всем так сильно мешает ваша обостренная совесть вкупе с высокими моральными принципами, не переживайте — я сама все сделаю. Я возьму этот грех на себя. И поверьте, мои руки не дрогнут ни на миллиметр.       Воздух в просторной гостиной особняка Калленов внезапно сгустился, стал невыносимо тяжелым, почти осязаемым, словно за секунду до начала чудовищной, разрушительной грозы, когда небо готово обрушить на землю тонны ледяной воды и смертоносные разряды молний. Температура в помещении, и без того не слишком высокая из-за хладнокровия его обитателей, казалось, упала еще на несколько градусов, покрывая невидимой изморозью даже мысли. Невидимая, но невероятно плотная волна чужой, подавляющей воли накрыла комнату, заставляя замереть всех присутствующих. Это было физическое давление, от которого инстинктивно хотелось пригнуть голову и обнажить клыки в защитной стойке. Тихий треск поленьев в камине теперь казался оглушительным, а шум непрекращающегося дождя за огромными панорамными окнами словно отдалился, перейдя в глухой фоновый гул.       — Тронешь ее — оторву тебе голову и сожгу, — стальной, абсолютно ледяной голос, лишенный малейших намеков на эмоции или сомнения, прозвучавший от высоких входных дверей, разорвал гнетущую тишину и заставил всех присутствующих буквально заледенеть на своих местах.       Джаспер стоял в дверном проеме. Он появился словно призрак, соткавшийся из самих теней этого дождливого форкского вечера. Он стоял там, совершенно неподвижный, как античная статуя, высеченная из бледного мрамора, но каждая линия его тела, каждый изгиб напряженных мышц кричали о неминуемой, смертельной угрозе. Это был уже не тот тихий, отстраненный, вечно контролирующий свою жажду студент средней школы, которого они привыкли видеть каждый день. И даже не заботливый брат или бывший возлюбленный Элис. Нет, сейчас перед ними стоял тот, чье имя когда-то наводило первобытный ужас на целые армии новообращенных на юге — майор Уитлок. Безжалостный стратег, идеальный убийца и непревзойденный боец, выживший в самых кровавых мясорубках вампирских войн.       Его глаза, обычно отливающие теплым, спокойным золотом, сейчас потемнели до состояния бездонной, пугающей черноты. Они казались двумя провалами в бездну, поглощающими любой свет. Многочисленные шрамы в форме полумесяцев, покрывающие его тело, хоть и были скрыты под одеждой, казалось, сейчас пульсировали фантомной болью, напоминая о его прошлом. Вокруг него плотными, почти видимыми глазу концентрическими волнами расходилась аура такого концентрированного, убийственного гнева и абсолютной решимости, что даже Эмметт, обычно не знающий страха и всегда готовый к любой драке, невольно напрягся, его массивные плечи едва заметно сдвинулись, принимая готовность к обороне. Давление дара Джаспера было настолько сильным, что казалось, будто гравитация в комнате увеличилась вдвое. Розали, к которой были обращены эти слова, замерла, ее идеальное лицо превратилось в маску шока, а высокомерно вздернутый подбородок дрогнул. Она знала, на что способен ее брат, когда дело доходило до защиты того, что ему дорого, и сейчас инстинкт самосохранения кричал ей о том, что она перешла опасную черту.       — Я дважды предупреждать не стану, Роуз, — Джаспер сделал один медленный, абсолютно бесшумный шаг вглубь комнаты. Его движения были текучими, гипнотизирующими, как у крупного хищника семейства кошачьих, готовящегося к смертельному броску. Его немигающий, тяжелый взгляд был намертво прикован к бледному лицу блондинки, не оставляя ей путей к отступлению. Южный акцент, который обычно проявлялся лишь в моменты расслабленности, сейчас звучал в его голосе как приговор. — Мне будет очень грустно терять сестру. Я уважаю тебя, Розали, уважаю твою силу и твой вклад в нашу семью. Но Белла — неприкосновенна. Это не просьба и не предмет для дискуссий. Любой — абсолютно любой, — кто попытается причинить ей хоть малейший вред, кто посмеет навязать свою волю силой или поставить ее жизнь под угрозу, будет иметь дело лично со мной. И я не посмотрю на родственные связи.       Слова повисли в воздухе тяжелыми свинцовыми каплями. Тишина стала настолько густой, что ее, казалось, можно было резать ножом. Карлайл, до этого молча читавший в углу, медленно закрыл книгу, его лоб прорезала глубокая морщина тревоги. Эсме испуганно прижала руки к груди.       И вдруг это тяжелое, предгрозовое молчание разорвал раскатистый, искренний и по-настоящему басовитый смех Эмметта. Звук его голоса ударил по натянутым нервам присутствующих, как гром среди ясного неба. Здоровяк с шумом выдохнул, широким, расслабленным жестом откинулся на спинку светлого дивана, закинув ногу на ногу, всем своим видом демонстрируя пренебрежение к повисшей в воздухе смертельной угрозе. Он явно пытался разрядить эту удушающую обстановку, привычно используя юмор как щит, и совершенно не желая воспринимать убийственный тон брата всерьез, хотя его мышцы все еще были напряжены.       — Уже получил прощальный поцелуй, Герой? — громко хохотнул Эмметт, сверкнув своей фирменной широкой, чуть насмешливой улыбкой с ямочками на щеках. Он перевел лукавый взгляд на стоящего посреди комнаты Джаспера. — Ставлю свой новенький, сверкающий черный джип, что эта девчонка разрешит взять себя за руку не раньше, чем через месяц. И то, если тебе крупно повезет, и звезды на небе сойдутся в нужную комбинацию! Свон же постоянно шарахается от любого, даже самого безобидного телесного контакта, как ошпаренная кошка с диким, затравленным взглядом. Вы вообще видели, как она напрягается, когда кто-то просто проходит мимо ее парты? Она же каменеет! А если к ней, не дай бог, со спины подойти незаметно, мне кажется, у нее такой первобытный, ледяной холод вспыхивает в глазах, что она запросто перережет тебе глотку канцелярским ножом, даже не моргнув. В ней сидят чистые, ничем не прикрытые инстинкты загнанного в угол дикого зверя, который ждет удара отовсюду. Белла же как натянутая струна, того и гляди лопнет и хлестнет по рукам!       — Не неси чепуху, Эмметт! У тебя мозгов как у пещерного медведя! — возмущенно и звонко закатила глаза Элис. Она резко оторвалась от холодного оконного стекла и, грациозно перебирая ногами, словно танцуя невидимый танец, подошла ближе к центру комнаты, встав между Джаспером и остальными членами семьи. Ее миниатюрная фигурка казалась хрупкой на фоне братьев, но в ее голосе звучала непоколебимая уверенность. — Никому она глотку перерезать не собирается, и уж тем более она не дикий зверь. Белла просто невероятно замкнутая и катастрофически осторожная. Попытайся хоть раз заглянуть дальше ее поверхностного восприятия. Мне кажется, у нее в прошлом были глубоко травмирующие ситуации, какие-то темные страницы, о которых мы совершенно ничего не знаем и, возможно, никогда не узнаем. Она носит невидимую броню. Каждое ее движение, каждое слово продиктовано необходимостью защищаться от невидимой угрозы, которую она носит внутри себя.       Элис глубоко вздохнула, ее обычно живые и радостные черты лица смягчились, наполнившись искренним пониманием. Она перевела полный глубокого сочувствия и безграничной заботы взгляд на Джаспера. Майор все еще стоял посреди ковра, напряженный как до предела сжатая стальная пружина, готовая в любой миг сорваться и начать крушить все вокруг, но под мягким взглядом сестры он начал медленно, неохотно брать под контроль свои бушующие эмоции. Чернота в его глазах чуть отступила, уступая место золотым искрам, а давящая аура гнева в комнате стала рассеиваться, позволяя остальным наконец свободно вздохнуть.       — Джаспер, ты же сам не раз говорил нам об этом, когда вы возвращались из школы, — мягко, почти шепотом продолжила провидица, делая к нему шаг и осторожно, словно боясь спугнуть, касаясь своими холодными пальцами его сжатого кулака. — Ты же говорил, что часто чувствуешь у нее в душе такую сокрушительную, разрывающую сердце печаль и такую беспросветную, черную скорбь, будто эта юная, хрупкая человеческая девушка похоронила как минимум половину этого мира. Будто она несет на своих плечах тяжесть утрат, которых не должно быть в жизни семнадцатилетнего подростка. Откуда в ней, в простом человеке, столько затаенной боли? Откуда эти шрамы на душе, которые ты так ясно видишь своим даром? Мы не можем просто взять и сломать ее хрупкую защиту ради нашего удобства или паранойи. Мы не можем обращать ее насильно, не разобравшись в том, что скрывается за этими стенами. Мы должны сначала понять ее, заслужить ее доверие, помочь ей исцелиться, прежде чем вообще принимать какие-либо безвозвратные решения о вечности и о том, готова ли она разделить эту холодную, бесконечную ночь с нами.       Воздух в просторной, залитой искусственным светом гостиной Калленов казался густым, словно патока, и наэлектризованным до предела. Тишина звенела в ушах, нарушаемая лишь отдаленным, монотонным шумом дождя, бьющего по панорамным стеклам. Джаспер медленно высвободил свою руку из тонких, изящных пальцев Элис. В его жесте не было грубости, не было ни капли той разрушительной ярости, которую можно было бы ожидать от вампира, стоящего на грани. Там была лишь абсолютная, непререкаемая твердость. Фарфоровая кожа скользнула по такой же коже, разрывая ту невидимую связь, которая годами казалась нерушимой.       Он выпрямился, расправляя плечи, и в этот самый момент остатки удушающего давления, которое он бессознательно проецировал на всю семью через свой эмпатический дар, исчезли. Тяжесть, заставлявшая даже бессмертных чувствовать фантомную нехватку воздуха, растворилась без следа, сменившись непробиваемой стеной холодного, пугающего спокойствия. Это спокойствие было страшнее любой ярости — оно принадлежало не тихому брату-вегетарианцу, а кому-то совершенно иному.       — Дело не в ее скорби и не в ее прошлом, — голос Джаспера звучал тихо, почти вкрадчиво, но каждое слово падало в мертвую тишину тяжело, как гранитный камень, оставляя после себя ощутимую вибрацию.       Он обвел взглядом семью, словно заново оценивая каждого из них. Его темные, почти черные от жажды и напряжения глаза задержались на Карлайле, чье лицо отражало глубокую, почти отеческую печаль и беспокойство. Затем взгляд скользнул к Розали, которая застыла у камина, скрестив руки на груди, с выражением лица, где привычное высокомерие смешалось с внезапной, инстинктивной тревогой. И, наконец, он посмотрел на Элис. В ее больших, похожих на блюдца глазах плескалась боль разрушенных видений и непонимание.       — Вы забываете один факт, — медленно, чеканя каждый слог, произнес он, и пространство между ними, казалось, покрылось инеем. — Белла — моя истинная пара.       В комнате повисла совершенно иная тишина. Она больше не была напряженной или ожидающей; это была тишина абсолютного, оглушительного шока. До сих пор Джаспер никогда не произносил это вслух. Он держал это знание глубоко внутри, запертым за стальными дверями своего самоконтроля, пытаясь убедить себя, что это ошибка, причуда его раненой психики или просто реакция на ее необычный запах. Но сегодняшняя встреча с Беллой что-то изменила. Какая-то невидимая струна внутри него натянулась до предела и лопнула. Он почувствовал ее беззащитность, ее скрытую силу и ту невероятную, магнитом тянущую гравитацию, сопротивляться которой было выше сил любого бессмертного.       — Моя пара, — с нажимом повторил майор Уитлок. В этот момент маска цивилизованного Каллена окончательно треснула, и в его тоне проскользнул глухой, первобытный рык, заставивший инстинкты остальных вампиров в комнате тревожно взвыть. Это говорил хищник, защищающий свое самое ценное сокровище. — И я буду на ее стороне при любых обстоятельствах. Против кого угодно, даже против вас.       Он сделал шаг вперед, и его аура вспыхнула такой непоколебимой уверенностью, что даже Эмметт, инстинктивно подавшийся было вперед, замер на месте.       — Захочет ли она разделить со мной бессмертие, обрекая себя на вечную ночь и кровавую жажду, или предпочтет прожить короткую, хрупкую человеческую жизнь, увядая на моих глазах — это будет только ее выбор. Я приму любой. Полюбит ли она меня в принципе или до конца своих дней будет шарахаться от меня, как от монстра, видя во мне лишь убийцу, коим я и являюсь, — это не имеет абсолютно никакого значения. Мои чувства от этого не изменятся ни на йоту. Я буду рядом с ней. Я буду ее тенью, невидимой, но всегда присутствующей, и ее щитом от любой угрозы, из какого бы мира она ни исходила.       Вампир сделал глубокий вдох. Воздух со свистом втянулся в его легкие, хотя он в этом не нуждался. Его потемневшие глаза вспыхнули непреклонной, фанатичной волей, не терпящей возражений, дискуссий или компромиссов. Это была клятва, принесенная не перед алтарем, а перед лицом самой вечности.       — Если кому-то в этом доме это не нравится, — его взгляд снова стал холодным, как ледники, и он обвел им каждого из присутствующих, словно бросая вызов любому, кто осмелится сделать шаг наперерез, — вам придется с этим смириться. Либо так, либо наши пути расходятся здесь и сейчас. На этом разговор окончен.       Не дожидаясь ответа, не давая никому ни единого шанса на возражение или попытку успокоить его, он резко развернулся. Движение было настолько быстрым, что человеческий глаз зафиксировал бы лишь смазанное пятно. Его фигура бесшумно, с грацией смертоносного хищника скользнула к открытому настежь окну. Ветер мгновенно взметнул его светлые волосы. И в следующее мгновение Джаспер растворился в пелене холодного форкского дождя, сливаясь с тенями густого, древнего леса, оставив семью Калленов переваривать услышанное в абсолютном, потрясенном молчании.       Только капли дождя продолжали барабанить по подоконнику, напоминая о том, что реальность только что раскололась на «до» и «после». Никто не смел пошевелиться, оглушенные тяжестью заявления, которое перечеркивало все их предыдущие планы и устои.       Тишину разорвал тяжелый, прерывистый выдох. Эмметт, чьи огромные плечи наконец расслабились, медленно откинулся на спинку дивана и провел огромной ладонью по лицу.       — Если бы я мог, то наделал бы в штаны, — пробормотал Эмметт, криво, но искренне усмехнувшись. В его голосе не было привычной насмешки, скорее нервное восхищение тем диким, необузданным духом, который только что продемонстрировал его брат. — Всё-таки она запала ему в душу. Крепко запала. Да начнется шоу!       — Эмметт! — шикнул Карлайл, его голос был полон усталости и глубочайшей озабоченности, но даже в этом окрике не было настоящей строгости; глава семьи уже понимал, что этот вечер изменил всё навсегда.

***

      Вампирская память — это феномен, который невозможно в полной мере объяснить человеческому разуму. Человеческое сознание милосердно: оно стирает острые углы травмирующих событий, размывает детали давно минувших дней, превращая прошлое в акварельный рисунок, где краски со временем неизбежно блекнут. Люди забывают тембр голоса тех, кого когда-то любили, точный оттенок неба в день своего величайшего триумфа или текстуру ткани платья, надетого на первое свидание. Для бессмертных же этот механизм забвения недоступен. Их разум работает как идеальный, бесконечный цифровой архив, где каждое мгновение записывается в абсолютном разрешении.       Плюсы такой памяти неоспоримы и поистине грандиозны. Во-первых, это абсолютное накопление опыта и знаний. Единожды прочитанная книга навсегда остается в голове до последней запятой. Изучение языков, сложнейших наук, исторических хитросплетений превращается в механический процесс загрузки данных, которые никогда не будут потеряны. Во-вторых, кристальная сохранность счастливых моментов. Джаспер мог с закрытыми глазами воспроизвести ту самую секунду, когда впервые увидел Элис в закусочной Филадельфии. Он помнил точное количество пылинок, танцующих в луче света, запах дешевого кофе, каждую ноту ее звенящего голоса и, самое главное, ту всепоглощающую волну надежды, которая захлестнула его собственное мертвое сердце. В-третьих, это безупречный инструмент выживания. Для солдата, коим Джаспер оставался в глубине души, идеальная память означала, что он помнит каждый финт, каждый удар и каждую тактическую уловку всех своих противников за последние полтора столетия. Он мог анализировать поведение любого существа, сопоставляя его с тысячами паттернов из прошлого. Каждая деталь, каждый запах, малейшее изменение атмосферного давления — все это мгновенно каталогизировалось и выдавало безупречный анализ ситуации.       И именно эта абсолютная, безжалостная к деталям память заставляла Джаспера Хейла до сих пор раз за разом прокручивать в голове тот самый пасмурный день сентября, который без предупреждения перевернул его, казалось бы, устоявшуюся и предсказуемую бессмертную жизнь с ног на голову.       Это было обычное, промозглое утро в средней школе Форкса. Как и сотни раз до этого, семья Калленов совершала свой ежедневный ритуал появления в школьной столовой. Для любого стороннего наблюдателя это выглядело как выход голливудских звезд на красную ковровую дорожку, но для них самих это была лишь утомительная необходимость поддерживать маскировку.       Двери столовой распахнулись, и они вошли внутрь. Воздух мгновенно стал тяжелым от какофонии запахов дешевой еды, подростковых гормонов и сырой одежды. Джаспер шел позади, инстинктивно прикрывая тылы. Впереди, словно ледокол, разрезающий толпу, вышагивал Эдвард. Его плечи были напряжены, а взгляд устремлен прямо перед собой — он снова страдал от сенсорного перегруза, вынужденный фильтровать сотни мыслей пустующих подростковых голов. За ним, с грацией сытого хищника, шествовала Розали. Ее идеальное лицо, как всегда, выражало смесь ледяного высокомерия и скуки, пока Эмметт, идущий рядом, едва заметно улыбался, явно забавляясь реакцией школьников на их появление. Элис порхала рядом с Джаспером, ее шаги были настолько легкими, что казалось, она вообще не касается покрытого линолеумом пола.       Они заняли свой привычный столик в самом дальнем углу, у окна. Это место было их негласной территорией, зоной отчуждения, куда ни один смертный не смел приблизиться. Как только они сели, Джаспер привычно распустил свои эмпатические щупальца, создавая вокруг их столика легкую ауру отчуждения, чтобы отбить у самых смелых желание подойти ближе. Столовая гудела.       — …искренне считает, что абсолютно никто в этой школе не достоин даже капли его внимания, — донеслось до его сверхчувствительного вампирского слуха сквозь гвалт голосов.       Джаспер даже не повернул головы. Он сразу понял, что речь идет о его брате. Голос принадлежал Джессике Стэнли — местной королеве сплетен, чьи мысли обычно напоминали Эдварду низкопробный бульварный журнал. Подобные разговоры шли за их спинами вот уже второй год, и это давно перестало быть интересным. Джаспер уже хотел вновь погрузиться в свои размышления о тактике времен Гражданской войны, как вдруг ответ собеседницы Джессики — новенькой дочери местного шерифа Свона — заставил его замереть.       — Да уж, до боли знакомо, — негромко, но с поразительной четкостью произнесла она. Ее голос был приятным альтом, лишенным той визгливой интонации, что была присуща большинству местных школьниц. — Был у меня один… знакомый в старой школе, который тоже очень любил на каждом шагу демонстрировать свое врожденное превосходство над серой массой. Тоже белокурый, невероятно самоуверенный. И тоже свято считал, что все остальные генетически недостойны находиться в радиусе мили от его драгоценного присутствия.       Хейл мгновенно сфокусировался на их столике. Через свой дар он почувствовал от девушки едва уловимую волну легкой, светлой грусти, которая тут же смешалась с тонкой, почти философской насмешкой и острой, холодной настороженностью. Этот эмоциональный коктейль был слишком сложным, слишком зрелым для семнадцатилетней девчонки из маленького городка.       Подняв взгляд от пустой тарелки с реквизитным яблоком, он посмотрел прямо на нее и инстинктивно задержал дыхание, хотя, будучи вампиром, совершенно не нуждался в кислороде. Изабелла Свон сидела в окружении кучки школьников, и на первый взгляд она действительно выделялась лишь своей отстраненностью. У нее была не особо примечательная, почти классическая внешность: худое, немного угловатое лицо, острые, аристократичные скулы, средние, неброские губы. Ее густые каштановые волосы тяжелой волной небрежно лежали на плечах, контрастируя с невероятной бледностью кожи, на которой проступал едва уловимый, живой румянец.       Но ее глаза… Когда она на мгновение подняла взгляд, Джаспер словно споткнулся. Они были ярко-зеленые, насыщенные, как чистейшие изумруды, и казалось, словно светились изнутри каким-то древним, непостижимым светом. За долгие десятилетия своего существования, повидав тысячи лиц по всему континенту, Джасперу ни разу не доводилось видеть подобной красоты и глубины оттенка. Если бы его мертвое, каменное сердце физически могло биться, в эту секунду оно бы совершило неконтролируемый кульбит. В этих глазах крылась тайна, тяжесть пережитого опыта, который никак не вязался с ее возрастом.       — Они все — приемные дети доктора Каллена, — тем временем продолжала вещать Стэнли, явно наслаждаясь своей ролью всеведущего местного гида для новенькой, не замечая, что ее слушательница думает совершенно о другом. — Он работает в нашей местной больнице. Потрясающий хирург, все просто в восторге от него, говорят, спас кучу жизней. Они переехали сюда всем семейством пару лет назад из… кажется, где-то на Аляске.       Свон медленно опустила взгляд на свой пластиковый поднос. В эту секунду Джаспер уловил от нее вспышку острого, кристально чистого ехидства, смешанного с холодным анализом.       — Логично, — очень тихо пробормотала девушка себе под нос, бездумно ковыряя алюминиевой вилкой салатную зелень. Голос был настолько тихим, что Джасперу пришлось даже напрячь свой феноменальный вампирский слух, чтобы разобрать слова. — Где же еще искать приюта людям с такой феноменальной, патологической любовью к ярким солнечным дням, как не на самом пасмурном северо-западе Вашингтона? Идеальное укрытие.       Внутри Джаспера словно сработала тугая стальная пружина. Что она знает? Была ли это просто удачная, меткая шутка подростка с хорошим чувством сарказма, или она действительно что-то заподозрила? Нет, это невозможно. Разум военного стратега тут же отверг эту мысль. Девчонка от силы второй день в Форксе. Ни один человек не может сложить пазл так быстро, не имея на руках прямых доказательств.       Джаспер огромным усилием воли заставил себя отвести взгляд от новенькой, чтобы не привлекать внимания, и тут же встретился с лукавым, блестящим прищуром Элис. Его миниатюрная сестра сидела напротив, подперев подбородок руками. Она все заметила. В ее золотистых глазах плескалось абсолютное, безоговорочное тепло, а эмоции, исходившие от нее, были настолько светлыми, искрящимися и радостными, что Хейлу на мгновение пришлось ментально отгородиться, чтобы не потерять контроль.       Элис определенно что-то увидела. Какое-то видение, неразрывно связанное с Изабеллой Свон. Но почему она так на него смотрит? Ее взгляд был красноречивее любых слов. Золотистые глаза словно кричали: «Обрати внимание на эту девушку, Джас. Присмотрись к ней очень внимательно».       Внезапно сердце Свон пропустило удар. Равномерный, успокаивающий ритм немного ускорился. Джаспер, повинуясь инстинкту, снова перевел взгляд на нее, подмечая, как ее брови сошлись на переносице. Она смотрела на Эдварда нахмуренным, пристальным и невероятно задумчивым взглядом, в котором не было ни капли девичьего трепета — только настороженность исследователя. Эдвард, в свою очередь, замер, словно соляной столб, вцепившись пальцами в край стола, и смотрел на новенькую не отрываясь, с выражением абсолютного шока на лице.       «Что такое, Эд?» — мысленно спросил брата Хейл, зная, что телепат услышит его вопрос.       Эдвард вздрогнул, моргнул и резко вернул свое внимание на семью, но промолчал, плотно сжав губы. Джаспер немедленно прощупал его эмоциональный фон и едва не поперхнулся воздухом. От всегда спокойного, уверенного в себе Эдварда исходила дикая смесь растерянности, растущей злости и глубокого, почти маниакального интереса. Что такого он прочел в голове этой Изабеллы Свон? Или… чего он там не прочел?       — Интересная семейка, — произнесла Белла ровным, почти бархатным голосом, постаравшись вложить в эту фразу как можно больше равнодушной небрежности. Она медленно повернулась обратно к своим собеседницам, но Джаспер продолжал неотрывно следить за каждым ее жестом. — А доктор Каллен, говоришь, врач? Наверное, работает исключительно ради благотворительности и безграничной любви к человечеству.       — Возможно, — мягко ответила Анжела Вебер, скромная девушка, сидевшая рядом с ней, аккуратно поправляя очки на переносице. — Но он и правда исключительно хороший специалист. Мой отец говорит, всему Форксу несказанно повезло, что хирург такого экстраординарного уровня решил осесть здесь, в нашей глуши.       — Угу, — глубокомысленно протянула Изабелла. Она невинно покручивала в тонких бледных пальцах пластиковую крышечку от яблочного сока, но ее изумрудные глаза опасно блеснули. — Ничуть не сомневаюсь. И уверена, что он просто обожает дежурить в ночные смены. Знаете, тишина, покой, абсолютное отсутствие лишнего солнечного света…       Джаспер почувствовал, как Розали рядом с ним напряглась, словно готовая к броску пантера. Каждое слово этой странной, зеленоглазой девчонки било точно в цель, разрушая их легенду с непринужденностью человека, который видит их всех насквозь.       Шум школьной столовой, состоящий из сотен одновременно звучащих голосов, звона дешевых алюминиевых вилок о пластиковые подносы, скрипа отодвигаемых стульев и шелеста влажной от дождя верхней одежды, сливался для вампирского слуха в единую, пульсирующую какофонию. Для обычного человека этот гул был бы просто утомительным фоном, но для Джаспера Хейла, чьи чувства были обострены до предела, каждое мгновение пребывания в этом помещении требовало колоссального самоконтроля. Однако сегодня привычная, до зубовного скрежета скучная рутина была нарушена. Вся его сущность, натренированная десятилетиями выживания и сражений, была сфокусирована на одном-единственном столике, за которым сидела новенькая ученица.       Краем глаза Джаспер подметил едва уловимое движение за их собственным столом, которое для человеческого глаза осталось бы совершенно незамеченным. Эдвард, сидевший с неестественно прямой спиной, снова посмотрел в сторону девушки. На этот раз его идеальное, вылепленное словно из холодного мрамора лицо неуловимо изменилось. Джасперу, чье внимание было разделено между эмпатическим сканированием пространства и визуальным наблюдением, на долю секунды показалось, что в уголках плотно сжатых губ брата и в его непроницаемо-темных глазах, обычно полных вековой тоски и усталости от чужих мыслей, мелькнула тень кривой, почти одобрительной улыбки. Это было настолько нетипично для Эдварда, который обычно воспринимал школьные пересуды с брезгливым раздражением или глухим отчаянием, что Джаспер мысленно подобрался, еще больше заостряя свое внимание на происходящем.       — Ты просто не поверишь, что случилось в конце прошлого года! Лира — вот она, сидит через два стола от нас, — голос Джессики Стэнли прорвался сквозь общий гул с назойливостью комариного писка. Джаспер уловил, как она незаметно кивнула в сторону высокой блондинки с надменным, кукольным лицом, которая в этот момент самовлюбленно поправляла идеальную укладку. — Так вот, она набралась смелости и пыталась пригласить Эдварда на вечеринку. Это было нечто!       Джаспер прекрасно помнил тот инцидент. Лира Форли, уверенная в своей неотразимости королева школы, подошла к Эдварду с грацией сытой кошки, источая густые волны самоуверенности, густо замешанные на дешевых цветочных духах. Ее эмоциональный фон тогда был настолько приторным и липким от предвкушения собственного триумфа, что Джасперу пришлось физически отвернуться. Отказ Эдварда прозвучал тогда как удар хлыста — холодно, вежливо, но настолько категорично, что самоуверенность Лиры вмиг осыпалась осколками уязвленного самолюбия, окрасив ее ауру в едкие тона обиды и злости. Джасперу было интересно, как на эту типично подростковую драму отреагирует новенькая.       — Дай угадаю, — голос Изабеллы Свон прозвучал поразительно ровно. Она неторопливо, с какой-то гипнотической методичностью открыла пластиковую бутылку с водой. Ее движения были лишены той дерганой, нервной суеты, которая обычно выдавала смущение или попытку казаться круче в глазах местных заводил. — Он вежливо, но твердо отказал, сославшись на внезапную семейную трагедию, требующую его немедленного и полного уединения вдали от мирской суеты?       Слова были произнесены с такой непередаваемой, убийственной серьезностью, за которой скрывался целый океан первоклассного сарказма, что Джаспер едва не подавился воздухом. Эмпатически он ощутил от новенькой прохладную, освежающую волну искренней иронии, которая резко контрастировала с лихорадочным любопытством Джессики.       — Почти! — восхищенно округлила свои большие, обильно накрашенные глаза Джессика, совершенно не уловив тонкой издевки в голосе собеседницы. От нее пахнуло волнением сплетницы, дорвавшейся до благодарного слушателя. — Сказал, что уезжает на выходные с семьей. Представляешь? На каждые выходные!       — Классика жанра, — философски заметила Изабелла. Она сделала небольшой глоток воды, и Джаспер уловил ритмичное, спокойное биение ее сердца, которое совершенно не участилось от обсуждения самого загадочного парня в школе. Это заставило его заинтересованно прислушаться к каждому обертону ее голоса. — Читается как: «Извини, Лира, я никак не могу, у меня на этот вечер запланирована крайне важная встреча с собственным отражением в зеркале, и я не могу пропустить ни минуты этого захватывающего зрелища».       Джаспер коротко, беззвучно хмыкнул. Его грудная клетка едва заметно дрогнула. Верно подмечено, хоть и утрированно. Эдвард, конечно, не страдал нарциссизмом в привычном человеческом понимании, но его склонность к драматичным самокопаниям и долгим часам уединения, наполненным мрачными мыслями о собственной проклятой душе, вполне могла сойти со стороны за крайнюю степень эгоцентризма. А эта девушка не промах. Она читала социальные паттерны с поразительной, пугающей точностью, словно опытный психолог, препарирующий поведение лабораторных мышей.       Элис, сидящая рядом с Джаспером, едва заметно дернула тонким плечом, подавляя смешок. Ее миниатюрное тело на мгновение напряглось, сдерживая рвущуюся наружу радость. Ее золотистые глаза, обычно смотрящие сквозь время и пространство, сейчас сфокусировались на происходящем здесь и сейчас, заискрившись неподдельным, ярким весельем, когда она поймала испытующий взгляд своего брата. Эмоции Элис переливались, словно солнечные блики на поверхности хрустального бокала — легкие, звенящие, полные какого-то секретного предвкушения, суть которого Джаспер пока не мог уловить.       Эдвард же, казалось, полностью отключился от внешнего мира и погрузился в гипнотическое изучение своего идеально круглого, красного, но абсолютно нетронутого яблока. Однако для членов его семьи маскировка была шита белыми нитками. Напряженная, словно натянутая струна, линия его челюсти, каменная неподвижность плеч и то, как замерли его длинные бледные пальцы на блестящей кожуре фрукта, выдавало его с головой — он не просто прислушивался, он ловил каждое слово, каждое дыхание этой странной девушки, чьи мысли оставались для него закрытой книгой. Джаспер чувствовал, как от брата исходят тяжелые, глухие волны смятения, смешанного с нарастающим азартом исследователя, натолкнувшегося на неразрешимую загадку.       — Она… забавная, — едва слышно прошептала Элис, не разжимая губ. Звук ее голоса был подобен легкому дуновению ветра, резонирующему только на тех частотах, которые способны были уловить исключительно вампирские уши за их столом. В ее словах крылось гораздо больше, чем простая констатация факта. Там крылось обещание перемен.       Джаспер не ответил вслух. Он лишь едва заметно кивнул, его профиль оставался жестким и неподвижным, как барельеф на античной монете. Он продолжал скрупулезно анализировать происходящее за соседним столиком, не позволяя ни одной детали ускользнуть от его внимания. Эмоциональный фон Изабеллы Свон поражал его воображение своей сложностью и нетипичностью. Там, где подавляющее большинство старшеклассниц излучали бы липкую нервозность, благоговейный трепет, истеричное возбуждение или острую, ядовитую зависть при одном только упоминании семьи Калленов, от новенькой исходили совершенно иные вибрации.       Джаспер ощущал прохладные, как утренний туман, волны спокойной, зрелой иронии и искреннего, глубокого безразличия к школьной иерархии. Никакого обожания. Никаких отчаянных, скрытых попыток привлечь к себе внимание или вписаться в коллектив любой ценой. Ее эмоции имели текстуру плотного, старого шелка — сдержанные, глубокие, лишенные кричащих оттенков подростковой истерии. Это было странно. Это было неестественно для человека ее возраста, оказавшегося в новой, потенциально враждебной социальной среде.       Джессика тем временем, совершенно не смутившись прохладной реакцией собеседницы, наоборот, оживилась еще больше, почувствовав возможность перевести разговор на более пикантную тему.       — О, так ты, я смотрю, отлично разбираешься в парнях? — в голосе Стэнли прозвучали нотки плохо скрываемой зависти и жгучего желания выведать все секреты новенькой, чтобы позже перемыть ей косточки с остальными подружками.       Джаспер немедленно почувствовал, как вокруг Свон сгустилось легкое, едва ощутимое облако раздражения. Оно не было бурным или агрессивным, скорее напоминало досаду человека, которого отвлекли от чтения интересной книги ради пустой болтовни о погоде.       — Не особенно, — сухо и коротко ответила Изабелла. Она опустила взгляд в свой пластиковый поднос, словно размазанный по тарелке соус внезапно стал самым увлекательным объектом во вселенной. Ее сердцебиение оставалось ровным, словно метроном. — В Финиксе мне было совершенно не до того.       — Как это — не до того? — с притворным, театральным ужасом воскликнула Джессика, всплеснув руками так резко, что едва не перевернула свой стакан с соком. — Ты же симпатичная!       Дочь местного шерифа коротко усмехнулась. В этом звуке не было ни капли кокетства, только глухая, почти взрослая усталость.       — Спасибо, — ответила она с вежливой отстраненностью, которая возвела между ней и Джессикой невидимую, но непробиваемую стену. — Но у меня был… скажем так, довольно плотный и весьма специфический график жизни. Спорт, усиленная учёба, постоянные попытки не умереть от скуки — поверь, всё это отнимает бездну свободного времени.       Джаспер внимательно, почти не мигая, слушал ее ровный, спокойный голос и одновременно все глубже погружался в ее эмоциональный фон. Это ощущалось так, словно он медленно нырял под толщу ледяной, темной и бесконечно глубокой воды, где не было ни единого луча света. Его эмпатия, отточенная десятилетиями, безошибочно показывала ему, что она говорила правду своим новым собеседницам, но это была правда искусная, дозированная — далеко не вся. За ее легкими, слегка ироничными словами о скуке, переезде в этот дождливый город и рутине школьной учебы скрывался колоссальный, невероятно тяжелый и тягучий пласт ответственности. Этот груз был совершенно несвойственен беспечным подросткам, которые сейчас окружали ее. Это была неподъемная ноша взрослого, много повидавшего человека, смертельно уставшего от бесконечных жизненных невзгод, предательств и потерь. Джаспер почти физически, на кончике языка, ощущал этот горьковатый, пепельный привкус застарелой, давно ставшей привычной тревоги. Она так глубоко пустила корни в ее сознание, что давно перестала быть просто эмоцией, превратившись в неотделимую часть ее натуры. Рядом с этой настороженной тревогой жило глубокое, всеобъемлющее, почти космическое чувство одиночества. Но, к великому удивлению эмпата, это одиночество совершенно ее не тяготило. Оно не причиняло ей боли, не заставляло искать утешения. Напротив, оно служило ей надежным, непробиваемым панцирем, уютным коконом, внутри которого ей было комфортно и безопасно. Она давно привыкла полагаться исключительно на саму себя, не ожидая помощи, сочувствия или хотя бы элементарного понимания от окружающего мира.       Внезапно этот ровный, застоявшийся фон дрогнул. Спокойная гладь ее души пошла крупной рябью, и истинные, тщательно скрываемые чувства девушки нахлынули на вампира сокрушительной приливной волной. Удар этой эмоции был настолько мощным, сконцентрированным и неожиданным, что Хейлу пришлось намертво, до побелевших костяшек, вцепиться пальцами в край пластикового стола, за которым сидела его семья, чтобы просто не потерять равновесие. Толстая столешница под его стальной хваткой тихо, но зловеще хрустнула, покрываясь сетью мелких трещин. Его сознание мгновенно захлестнула чистая, невыносимо острая, режущая скорбь. Она была переплетена со светлой, щемящей грустью, какой-то трепетной, почти священной нежностью и абсолютным, тихим, мертвенным смирением. Отголоски этой чудовищной, но парадоксально светлой боли резали по оголенным вампирским нервам, словно битое стекло. Сердце Джаспера не билось, но сейчас в груди образовалась черная дыра. Кого она потеряла? Кто-то невыносимо близкий ушел за грань? Кого-то, кто был для нее всем миром, смыслом дышать и двигаться дальше?       Девушка за соседним столом внезапно осеклась на полуслове. Ее спина напряглась. Будто почувствовав сквозь пространство незримое, чужеродное прикосновение эмпата к самой своей сути, она резко повернула голову. Ее волосы взметнулись в воздухе, и она посмотрела прямо на Джаспера, безошибочно найдя его взглядом в шумной толпе. В ее глубоком, невозможно ярком изумрудном взгляде, пронзительном и древнем, Хейл мгновенно прочитал жгучую смесь раздражения, легкой, но быстро подавленной растерянности и явной, холодной досады. Она словно физически ощутила, что за ней подглядывают, и ей это категорически не понравилось.       Но в ту же самую долю секунды, когда установился этот прямой зрительный контакт, внутри самого Джаспера произошло нечто невообразимое, ломающее все известные ему законы мироздания. В его мертвой груди с оглушительным, лязгающим звоном сорвалось с тяжелых цепей нечто немыслимо древнее, дикое и первобытное. Кровожадного монстра, майора южных войн, который долгие годы держался исключительно на железном самоконтроле и вегетарианской диете, внезапно просто смело в сторону, как пушинку ураганом. Вместо привычной, вечно зудящей жажды человеческой крови, вампира накрыло сумасшедшее, иррациональное, всепоглощающее желание мгновенно, прямо сейчас оказаться рядом с этой хрупкой, уязвимой человеческой девушкой. В нем проснулся инстинкт такой силы, что ему захотелось пасть перед ней ниц прямо здесь, на грязный линолеум столовой, прижаться лицом к ее коленям, укрыть ее собой от всего мира и никогда, ни при каких обстоятельствах больше ее не отпускать. Защищать. Служить. Принадлежать.       Что это за чертовщина?! Хейл до предела, до каменной твердости напряг все свои мышцы, вжимаясь в пластиковый стул, отчаянно пытаясь подавить этот дикий, пугающий до дрожи порыв, который был готов сорвать его с места и бросить к ее ногам на глазах у всей школы. Его глаза, еще утром бывшие светло-золотистыми, мгновенно потемнели от колоссального внутреннего напряжения, став почти черными.       Но в этот самый момент, пока Джаспер боролся с собственным обезумевшим инстинктом, девушка недовольно нахмурила тонкие брови и просто отвернулась обратно к своим собеседницам. В ту же секунду ее эмоции, которые только что топили его в своем океане, словно захлопнули перед носом Хейла тяжелую, монолитную стальную дверь с сейфовым замком. Звонкий, почти осязаемый щелчок на уровне ментального восприятия — и наступила абсолютная, звенящая, мертвая пустота. Наваждение отпустило его так же внезапно, жестко и бескомпромиссно, как и появилось мгновением ранее. Джаспер судорожно втянул в себя спертый воздух столовой, с ужасом и благоговением осознавая, что больше не чувствует от нее абсолютно ничего. Ни малейшего отголоска настроения, ни тени эмоции, ни единого всплеска ауры. Словно на ее месте сидел манекен. Словно ее здесь вообще не было, и она исчезла из самой ткани реальности.       — Что такое? Что происходит? — Розали, чья грация всегда была безупречной, слегка подалась вперед. Она мгновенно заметила неестественную, жесткую позу брата, его потемневшие глаза и уродливую трещину на столешнице под его руками. Она подозрительно и тревожно скосила на него свой идеальный взгляд. Эмметт рядом с ней тоже подобрался, готовый к любой угрозе.       — Я почувствовал… нечто крайне странное. Невозможное, — задумчиво и очень хрипло протянул Джаспер. Его голос звучал так, словно он не говорил столетиями. Он опустил руки под стол, отчаянно пытаясь унять предательскую дрожь в пальцах, чего с ним не случалось с момента обращения. Он тут же резко тряхнул светлой головой, отгоняя остатки дурманящего наваждения и пытаясь вернуть себе хладнокровие. — Неважно. Эдвард… что ты можешь сказать о ней? Что у нее в голове?       Джаспер посмотрел на брата, ожидая услышать привычный пересказ человеческих мыслей, полный банальностей. Но Эдвард медленно, словно преодолевая невидимое сопротивление, поднял взгляд от своего нетронутого красного яблока, которое он бесцельно крутил в руках последние десять минут. Лицо телепата было напряжено до предела, скулы заострились, а в золотистых глазах плескалось абсолютное, глухое непонимание, граничащее с паникой.       — Ничего, — тихо, но так, чтобы услышали только они, произнес Эдвард. — Я совершенно не слышу ее мыслей. Вообще. Там просто… тишина. Как будто ее разум находится в другой вселенной.       Этот короткий, сухой ответ повис над их столом тяжелой, грозовой тучей. Все Каллены, включая обычно жизнерадостную Элис, которая сейчас сидела с широко распахнутыми глазами, не видя никаких видений, словно по невидимой команде замерли. Они мрачно и настороженно переглянулись. В воздухе отчетливо запахло переменами. Каждый из них в этот момент осознал одну пугающую истину: в их выверенном, предсказуемом, контролируемом мире появилась аномалия, не поддающаяся никакому логическому, научному или даже вампирскому объяснению. И эта аномалия прямо сейчас спокойно доедала свой ланч всего в десяти метрах от них.       С того самого памятного дня в школьной столовой, перевернувшего привычный мир Джаспера с ног на голову, его существование превратилось в непрерывное, маниакальное наблюдение за этой странной, не поддающейся никаким логическим объяснениям девушкой. Изабелла Свон стала для него не просто загадкой, а центром гравитации, вокруг которого теперь вращались все его инстинкты, мысли и вампирские чувства. На первый, поверхностный взгляд она казалась совершенно обычной, ничем не примечательной новенькой, какие сотнями переводились из школы в школу по всей стране. Более того, было очевидно, что она изо всех сил старалась слиться с серой массой, стать невидимой, превратиться в еще одно безликое пятно на фоне унылых пейзажей Форкса. Она выбирала неброскую, хоть и качественную одежду, избегала шумных компаний, садилась на задние парты и никогда не тянула руку на уроках.       Но ее план по превращению в невидимку проваливался с оглушительным треском. Точнее, у нее получалось изрядно плохо. Чем больше она пыталась скрыться от чужих взглядов, тем сильнее притягивала их, словно магнит. В ее движениях была скрытая, пружинистая грация, в ее глазах читался интеллект, слишком острый для типичного подростка, а ее молчание казалось не проявлением стеснительности, а скорее снисхождением. Хейлу, с его обостренным восприятием, казалось, что ей физически не нравится это излишнее, назойливое внимание к своей персоне. Оно ее откровенно раздражало. Иногда, в моменты, когда кто-то из одноклассников слишком долго на нее пялился или задавал бестактные вопросы, Джаспер улавливал в ее эмоциональном фоне резкие, колючие вспышки недовольства. Но в последующие дни эти эмоции доходили до него очень слабо, приглушенно. Словно кто-то невидимый возвел между ней и остальным миром толстую, непробиваемую стену, поставил ментальную перегородку, через которую просачивались лишь жалкие крохи ее истинного состояния. Для эмпата, привыкшего читать людей как открытые книги, это было мучительно. Он бился об эту стену своим сознанием, пытаясь нащупать хотя бы трещину, но раз за разом терпел поражение.       К его немалому удивлению, Свон оказалась совсем не той хрупкой, нежной барышней, какой могла показаться издалека. Она всерьез увлекалась спортом, и это было далеко не просто хобби для поддержания фигуры. Джаспер, используя свою вампирскую скорость и скрытность, часто наблюдал за ней издали, сливаясь с тенями деревьев в предрассветном лесу. Каждое утро, несмотря на вечный моросящий дождь, туман или пронизывающий холод, она выходила на пробежки. Ее дыхание было ровным, шаг — выверенным и сильным. Из обрывков чужих мыслей и разговоров он узнал, что в солнечном Финиксе она серьезно занималась дзюдо, а переехав в дождливый Форкс, почти сразу нашла местный, пропахший потом и железом тренажерный зал, где стала регулярной посетительницей. Это было поразительно. В ее хрупком на вид теле скрывалась стальная выносливость и дисциплина бывалого бойца. Наблюдая, как она методично наносит удары по боксерской груше или отрабатывает броски, Джаспер чувствовал, как внутри него просыпается глубокое, первобытное уважение воина к воину.       Из-за невозможности нормально «слышать» ее эмоции, Джаспер стал часто подслушивать ее разговоры или разговоры других школьников о ней. Его сверхслух позволял выхватывать ее голос из любого шума. Белла была крайне немногословной. Она обладала острым умом и саркастичным чувством юмора, которое часто использовала как щит. Она категорически мало рассказывала о себе, предпочитая отмалчиваться до тех пор, пока ее не спросят напрямую. И даже тогда она умудрялась выдавать лишь общие, высушенные сведения, которые абсолютно ничего не давали собеседнику.       «Как тебе Форкс?» — «Мокро».       «Скучаешь по маме?» — «Да».       «Чем любишь заниматься?» —             «Спортом и чтением».       Она виртуозно обрубала любые попытки залезть ей в душу, оставляя местных сплетниц вроде Джессики Стэнли в состоянии легкого разочарования и замешательства. Свон выстраивала дистанцию одним только тоном голоса — ровным, вежливым, но совершенно отстраненным.       Ко всему прочему, эта одержимость Джаспера наложилась на внезапную, катастрофическую проблему, возникшую внутри семьи Калленов. Это произошло на уроке биологии. Эдвард, обычно такой сдержанный и правильный, едва не сорвался, когда Свон посадили за его парту. Воздух в классе внезапно наполнился таким густым, сладким и сводящим с ума ароматом, что даже Джаспер, находившийся в другом конце здания, почувствовал легкое головокружение. Оказалось, она — его певица. Точнее, ее кровь. Аромат Изабеллы пел для Эдварда так громко и призывно, что телепат был на волосок от того, чтобы убить ее на глазах у полного класса свидетелей. Только нечеловеческим усилием воли он смог удержать своего внутреннего монстра на цепи до конца урока, а затем пулей вылетел из школы. Тем же вечером Эдвард в панике сбежал к клану Денали на Аляску, и никто из семьи не знал, когда он вернется и вернется ли вообще.       Узнав о том, что произошло на биологии, Джаспер испытал нечто такое, чего не испытывал уже очень давно. От одной только мысли, что его брат мог причинить этой девушке потенциальный вред, что он мог выпить ее досуха, внутри Хейла зародилась такая темная, всепоглощающая ярость, что ему самому становилось не по себе. Это не было обычным беспокойством за сохранение семейного секрета. Это было дикое, собственническое, звериное желание защитить ее. Когда Эдвард рассказывал о своей жажде перед тем как сбежать, Джаспер поймал себя на том, что его руки сами собой сжимаются в кулаки, а клыки удлиняются. Ему хотелось вцепиться брату в горло только за то, что тот посмел посмотреть на нее как на пищу. Майор южных войн, дремавший внутри него, скалил зубы и требовал крови любого, кто посмеет подойти к Изабелле Свон с плохими намерениями. И тот факт, что этим «любым» оказался его собственный брат, майора совершенно не смущал.       — Ты скоро все поймешь, — тихо, но уверенно сказала ему Элис на следующий день, когда он, не в силах найти себе места, мерил шагами гостиную их дома. Она сидела на диване и смотрела на него, лукаво сверкая своими золотистыми глазами.       Его сестра определенно что-то видела. Она точно знала, к чему все это приведет, но по какой-то своей, понятной лишь ей одной причине категорически отказывалась рассказывать подробности. Ее видения, касающиеся Беллы, были странными, расплывчатыми, словно скрытыми за густым туманом, но Элис явно видела достаточно, чтобы сохранять спокойствие.       Что он должен понять? Джаспер задавал себе этот вопрос сотни раз. То, что из-за дочери шерифа с ним творилась какая-то необъяснимая чертовщина, Хейл понял в тот же день в столовой, когда столешница треснула под его руками. Но что это было такое? Почему его стало так резко, почти болезненно тянуть к этой девушке после того секундного зрительного контакта? Это не было жаждой крови — ее запах, хоть и приятный, не сводил его с ума так, как Эдварда. Это было нечто иное. Связь на совершенно другом, ментальном и инстинктивном уровне.       Он стал вести себя как настоящий одержимый. В школе он постоянно контролировал ее местонахождение, используя все свои обостренные вампирские способности: слух, зрение, крохи эмпатии, которые удавалось протащить сквозь ее барьер. Он знал ее расписание лучше нее самой, знал, с кем она говорит, где сидит, как дышит. Он по крупицам собирал информацию, анализировал каждый ее жест, каждый поворот головы. Это было похоже на безумие.       Однажды ночью, когда дождь барабанил по крышам Форкса особенно яростно, этот контролирующий инстинкт довел его до края. Он стоял на опушке леса возле дома шерифа Свона, промокший, но не замечающий холода. Зная, что Чарли на ночном дежурстве, а Белла, вероятно, крепко спит, он порывался проникнуть в ее комнату. Ему до одури хотелось просто посмотреть на нее вблизи, убедиться, что она в безопасности, вдохнуть запах ее шампуня, заглянуть в ее личное пространство, чтобы найти хоть какие-то ответы. Его мышцы уже напряглись для прыжка к окну второго этажа… но что-то его резко остановило. Словно невидимая рука легла ему на плечо.       Джаспер точно знал, что Изабелле это категорически не понравится. Она ненавидела, когда нарушали ее границы. Свон возненавидела бы саму мысль о том, что кто-то тайно вторгается в ее жизнь, подглядывая за ней в самые уязвимые моменты. И хотя она бы никогда об этом не узнала — он двигался бесшумно, как тень, и не оставил бы следов, — Хейл все равно не мог так поступить. Уважение к ней, к ее личной территории оказалось сильнее его вампирской одержимости. Он сжал челюсти так сильно, что послышался скрип, медленно выдохнул холодный воздух и, развернувшись на пятках, растворился в ночном лесу, оставляя за собой лишь шелест дождя по листьям. Хейл подождет. Он должен разгадать эту тайну, но сделает это так, чтобы не предать то странное, еще не до конца осознанное чувство трепета, которое рождалось в его груди каждый раз, когда он вспоминал ее пронзительные изумрудные глаза.       Всё кардинально изменилось на вторую неделю пребывания Беллы Свон в старшей школе Форкса. Мелкий, моросящий дождь барабанил по стеклам кабинетов, создавая привычную для этого городка унылую атмосферу, но для Беллы этот день был омрачен не только погодой. После обязательного контрольного теста, или, как его любили с важным видом называть местные преподаватели, «среза знаний», девушка к своему огромному неудовольствию была переведена в продвинутую группу по испанскому языку. Она отчаянно хотела оставаться незаметной, слиться с серой массой учеников, но ее высокие баллы сделали это невозможным.       Джаспер уже сидел в кабинете на своем привычном месте в самом заднем ряду. Как обычно, он старался отгородиться от хаотичного, пульсирующего фона подростковых эмоций: скуки, тревоги из-за оценок, неразделенной влюбленности и банального раздражения. Но когда дверь скрипнула и в класс вошла Изабелла Свон, атмосфера вокруг нее мгновенно привлекла его внимание. От девушки исходила плотная, почти осязаемая волна раздражения, но, что было самым странным, это раздражение было направлено исключительно на нее саму.       Джаспер слегка наклонил голову, изучая ее из-под полуприкрытых век. С чего бы ей так злиться на себя? Разве ей не хотелось переводиться в группу по углубленному изучению испанского? Большинство школьников гордились бы таким достижением, но Белла выглядела так, словно ее приговорили к каторжным работам. Она обвела взглядом небольшое помещение, и ее плечи обреченно поникли. Единственное свободное место в аудитории оказалось прямо рядом с ним.       Белла подошла к парте на негнущихся, словно деревянных ногах. В ее зелёных глазах читалась подозрительная задумчивость, смешанная с явным нежеланием нарушать его личное пространство. Она замерла на секунду, словно собираясь с духом.       — Привет, — тихо и неуверенно сказала она. С глухим стуком Белла поставила свою тяжелую, набитую учебниками сумку на край стола, вцепившись пальцами в ремешок. — Надеюсь, ты не против, если я здесь сяду?       Джаспер замер. Ее присутствие в такой близости всегда было испытанием, но сейчас, когда она смотрела прямо на него, он чувствовал себя странно уязвимым.       — Нет, — ответил он после короткой, но очень напряженной паузы, стараясь, чтобы его голос звучал максимально ровно. — Всё в порядке. Садись.       Она опустилась на стул, стараясь отодвинуться как можно ближе к краю своей половины парты. Джаспер, благодаря своему дару, отчетливо чувствовал исходящее от нее напряжение. Оно вибрировало в воздухе, словно натянутая струна. Ей было некомфортно рядом с ним? Эта мысль, к его собственному удивлению, принесла некое болезненное разочарование. Он привык, что люди инстинктивно сторонятся его, подсознательно чувствуя хищника, но почему-то именно ее отстраненность задевала ту часть его души, которую он считал давно омертвевшей.       В этот момент к доске вышла сеньора Гофф.       — Por favor, trabajen en parejas para crear diálogos usando el condicional, — звонко объявила профессор, громко хлопнув в ладоши, чтобы привлечь внимание учеников. — У вас пятнадцать минут.       Белла тяжело вздохнула и достала из сумки чистую тетрадь. Она посмотрела на Джаспера, собираясь с мыслями. Ей явно не хотелось казаться навязчивой, но задание требовало коммуникации.       — Так… — начала девушка, нервно покусывая нижнюю губу и стараясь звучать как можно более непринужденно. — Может, придумаем что-нибудь о путешествиях? Это всяко проще, чем спасать мир или обсуждать геополитику на испанском.       Джаспер тихо усмехнулся. Эта неожиданная ирония в ее голосе пробилась сквозь ее неловкость, и это было очаровательно.       — Какая свежая, нетривиальная идея, — протянул он своим бархатным южным голосом. В его интонациях безошибочно угадывалась вежливая, но уверенная дерзость, присущая человеку из другой эпохи. — Ни за что бы не догадался, что на уроке испанского можно обсуждать отпуск. Но, как скажете, мэм. Я в вашем полном распоряжении.       Белла слегка покраснела, но в ее эмоциях проскользнула искра веселья, вытесняя первоначальное напряжение. Она оказалась удивительно проста в общении. В ней не было той фальши и напыщенности, с которой Джасперу приходилось сталкиваться каждый день в стенах школы. Она не пыталась казаться кем-то другим, не строила глазки и не пыталась произвести впечатление. Джасперу неожиданно понравилось с ней разговаривать. Они перешли на испанский, и ее произношение, хоть и не идеальное, было весьма достойным.       Они склонились над тетрадью, по очереди вписывая фразы. В один момент Белла потянулась, чтобы указать на ошибку в окончании глагола, и ее пальцы случайно задели тыльную сторону его ладони.       Девушка мгновенно отдернула конечность, словно обжегшись, и растерянно, широко раскрытыми глазами уставилась на него.       — Боже, ты замерз? — вырвалось у нее прежде, чем она успела себя остановить. Ее эмоции вспыхнули удивлением и легкой тревогой.       — Плохое кровообращение, — коротко отозвался он, мысленно проклиная свою неосторожность. Он должен был предвидеть это движение и отодвинуться.       — У всей вашей семьи? — ляпнула Белла, не подумав.       Как только эти слова повисли в воздухе, Джаспер мгновенно прочитал на ее лице и в ее эмоциональном фоне острую вину за собственную несдержанность. Она тут же пожалела о сказанном.       — Что ты имеешь в виду? — его голос понизился на полтона. Он по-прежнему звучал вежливо, но теперь в нем звенела холодная, предупреждающая сталь. Воздух между ними словно заледенел.       — Да так, ничего, — Свон смущенно повела плечами, поспешно опуская глаза обратно в тетрадь, чтобы избежать его пронзительного взгляда. Ее щеки залил густой румянец. — Просто заметила, что Эдвард тоже… ну, вроде как ледяной на ощупь. Прости, не хотела быть бестактной. Я не лезу не в свое дело, правда.       Джаспер внимательно изучал ее опущенную голову. Она нервничала, но в ее эмоциях не было страха перед ним — лишь неловкость от того, что она нарушила социальные границы.       — Всё в порядке, — ровно и совершенно спокойно ответил он, хотя в уголках его губ снова затаилась тонкая, едва заметная усмешка. Он послал ей легкую волну успокоения, сглаживая ее тревогу. — Да. Можешь считать, что это наша семейная особенность.       Хейл понял по выражению ее лица, по легкому подергиванию бровей, что она ни на секунду не поверила в эту нелепую отговорку. Ее разум был слишком острым для таких простых объяснений. Но она приняла правила игры и решила не лезть дальше. Это благоразумие делало ей честь.       Дальнейшая работа над заданием вернулась в свое русло, хотя повисшее между ними молчание теперь было наполнено невысказанными вопросами. Хейл все чаще ловил себя на мысли, что откровенно любуется девушкой. Пока она сосредоточенно выводила испанские слова, закусив кончик ручки, он изучал черты ее лица. Он не мог оторвать взгляд от ее глаз — глубоких, изумрудных, в которых таилась какая-то древняя, необъяснимая печаль и мудрость, не свойственная семнадцатилетнему подростку. Они притягивали его, как магнит, заставляя забыть о жажде, о правилах, о том, кто он есть.       — Ты… необычная, — сказал он вдруг по-английски, разрушив повисшую между ними тяжелую рабочую паузу. Его голос прозвучал тише, чем обычно. Его взгляд скользнул по ее лицу, изучая каждую черточку, каждую реакцию, словно пытаясь разгадать самую сложную головоломку в своей долгой жизни.       Белла замерла. Волна раздражения, куда более сильная, чем та, с которой она вошла в класс, захлестнула ее с головой.       — Почему все вы постоянно это повторяете? — вырвалось у девушки резче, чем она планировала. Она с досадой отбросила ручку на деревянную поверхность стола. — Что во мне такого особенного? Я обычная новенькая.       Вампир усмехнулся уголком губ, находя ее вспышку гнева невероятно живой и притягательной. Но его глаза, темные и бездонные, оставались абсолютно серьезными.       — Большинство людей, попадая в новую среду, отчаянно стараются вписаться, — медленно произнес Джаспер, понизив голос так, чтобы его могла слышать только она. — Они мимикрируют под толпу, подстраиваются под чужие ожидания. А ты… ты адаптируешься, да. Но ты не теряешь себя. Твой разум работает иначе. Это редкость, поверь мне.       Белла открыла рот, чтобы возразить, и в ее эмоциях уже начала формироваться острая, почти дерзкая реплика, но в этот самый момент над классом разнесся громкий голос сеньоры Гофф. Преподавательница хлопнула в ладоши, призывая всех к тишине, и объявила, что время вышло, начав выборочную проверку составленных диалогов. Момент был безвозвратно упущен. Свон мгновенно захлопнула рот, ее плечи напряглись, а взгляд сфокусировался исключительно на доске и фигуре учительницы.       До конца урока Джаспер внимательно, хотя и старался делать это незаметно, наблюдал за своей соседкой по парте. Он с поразительной ясностью подметил, как девушка словно отгородилась от него невидимой, но невероятно прочной стеной. Ее эмоциональный фон, который еще минуту назад пульсировал живым интересом, смущением и искрой вызова, теперь стал ровным, закрытым и отстраненным. Она больше не поворачивала голову в его сторону, старательно делая вид, что полностью поглощена спряжением испанских глаголов, а ее локоть ни на миллиметр не пересекал невидимую границу, разделявшую их парту ровно пополам.       Но парадокс заключался в том, что чем сильнее она пыталась дистанцироваться, тем ярче разгоралось пламя внутри самого Джаспера. С каждым мимолетным взглядом на ее тонкий профиль, на упрямо сжатые губы, на прядь волос, выбившуюся из-за уха, интерес внутри него вспыхивал с новой, неконтролируемой силой. Это было сродни наваждению. Он изучал то, как она дышит, как ее пульс бьется на тонкой шее, но, что удивительно, жажда крови отступила на второй план, уступив место совершенно иному, гораздо более глубокому и непреодолимому голоду — жажде познать ее душу.       Кажется, только сейчас он по-настоящему понял, что именно имела в виду Элис. Его сестра, обладающая даром предвидения, в последние дни бросала на него загадочные взгляды и загадочно улыбалась, отказываясь объяснять причину своего веселья. Она знала. Она видела, что произойдет. Эта хрупкая, неуклюжая человеческая девушка, отчаянно пытающаяся казаться незаметной, одним своим присутствием пробудила в нем нечто такое, что он считал давно и безвозвратно утраченным. Он не чувствовал ничего подобного со времен своей человеческой жизни в Техасе, когда был еще совсем юным, полным надежд и романтических иллюзий. Но тогда эти чувства были блеклыми, ограниченными рамками человеческого восприятия. Сейчас же это забытое тепло подкреплялось и многократно усиливалось его вампирской сущностью, превращаясь во всепоглощающую стихию.       Пока девушка сидела всего в полуметре от него, Джаспер с изумлением осознавал невероятный факт: его истерзанное, вечно находящееся в напряжении существо было абсолютно спокойно. Для эмпата, который десятилетиями захлебывался в чужих страхах, болях, агрессии и похоти, тишина была недостижимой роскошью. Школа Форкса обычно представляла собой какофонию подростковых истерик, от которых у него раскалывалась голова. Но рядом с Беллой этот ментальный шум исчезал. Ее аура, загадочная и непроницаемая для дара Эдварда, действовала на эмпатию Джаспера как самое мощное успокоительное. В ее поле он чувствовал тишину, умиротворение и странное, почти забытое чувство дома.       Неужели ему, Джасперу Хейлу, майору армии Конфедерации, безжалостному палачу Марии, посчастливилось встретить свою истинную пару? Сама мысль об этом казалась кощунственной, слишком масштабной, чтобы уместиться в сознании. Истинная пара — это необычайная редкость в их мире, миф, о котором шептались бессмертные, легенда, в которую многие просто отказывались верить. Это связь, которая возникает на уровне инстинктов, душ и химии, связь, которую невозможно разорвать.       Он много читал и слышал о том, как это происходит, как мир сужается до одного-единственного существа, но и подумать не мог, что с ним когда-нибудь случится подобное. Тем более с человеком. Ему всегда казалось, что он не заслуживает такого дара судьбы. Его руки были по локоть в крови, его тело было покрыто паутиной шрамов от укусов новорожденных, а его душа была слишком искалечена столетием бесконечных войн на Юге. Он верил, что его удел — это вечное искупление и борьба с собственными демонами, а не счастье.       Однако перед его глазами всегда были живые примеры этого чуда. Питер и Шарлотта были истинными — их связь родилась в крови и ужасе Южных войн, но именно она позволила им сбежать и обрести друг друга. Джаспер помнил их эмоции: отчаянную, первобытную преданность, готовность разорвать любого, кто посмеет подойти слишком близко. Карлайл с Эсме были другими — их связь пульсировала мягким, золотистым светом безусловного принятия и всепрощающей любви. Они были фундаментом их клана. А Розали с Эмметтом представляли собой ураган страсти, несокрушимой верности и абсолютного восторга друг от друга.       Будучи эмпатом, Джаспер годами наблюдал за ними, жадно подмечая их эмоции по отношению друг к другу. Он чувствовал их счастье, их полноту, и втайне, на самом дне своей истерзанной души, завидовал им. Он думал, что ему суждено оставаться лишь наблюдателем чужого счастья. Но сейчас, глядя на то, как Белла сосредоточенно морщит носик, пытаясь разобрать почерк сеньоры Гофф на доске, он чувствовал, как внутри него прорастает то самое семя абсолютной, не поддающейся логике привязанности.       Когда прозвенел звонок с урока, Белла поспешно начала собирать свои вещи, явно желая как можно быстрее покинуть кабинет. Она подняла голову, и на долю секунды их взгляды снова встретились. В этот краткий миг визуального контакта Джаспер Уитлок окончательно и бесповоротно понял, что навсегда пропал в глубине этих изумрудных глаз Изабеллы Свон. Он был готов положить мир к ее ногам, защищать ее от любой угрозы и терпеть ее воздвигнутые стены столько, сколько потребуется. Его жизнь больше ему не принадлежала.       Она поспешно отвернулась, закинула тяжелую сумку на плечо и быстрым шагом направилась к выходу, смешавшись с толпой школьников. Девушка торопилась уйти, чувствуя лишь неловкость и легкое раздражение от странного разговора с пугающим, но притягательным соседом по парте. Джаспер остался сидеть на своем месте, провожая ее взглядом, зная свою главную тайну. Сама девушка даже не подозревает о том, что только что стала центром вселенной одного древнего вампира, и что с этой минуты ее жизнь изменилась навсегда.