Часть 18

      Щелчок дверного замка прозвучал в тишине как выстрел. Когда за мной наконец закрылась дверь моей комнаты, отрезая меня от остального дома, тщательно выстроенная маска равнодушной, саркастичной иронии — тот спасительный щит, который я так отчаянно и старательно удерживала на лице всё время напряженной поездки в машине с Джаспером, — пошла глубокими трещинами. Спустя секунду она окончательно осыпалась жалким, невидимым крошевом, оставляя меня абсолютно беззащитной перед шквалом собственных эмоций. Воздух в маленькой спальне вдруг показался невыносимо густым, тяжелым, словно свинцовым. Он давил на плечи и грудную клетку так сильно, как бывает только в душные минуты перед самой разрушительной грозой, когда кислорода катастрофически не хватает. Дыхание стало прерывистым и хриплым. Пальцы сами собой, повинуясь нервному спазму, сжались в кулаки с такой неистовой силой, что костяшки мгновенно побелели, а ногти больно, почти до крови впились в кожу ладоней, пульсируя и оставляя глубокие красные полулунные отметины.       В эту секунду мне хотелось только одного — крушить всё вокруг себя, стирая в пыль любые предметы. Пальцы правой руки конвульсивно дернулись, фантомно ощущая гладкое, теплое дерево, и сердце болезненно сжалось: мне до одури хотелось выхватить палочку (которой, к моему огромному, сводящему с ума сожалению, у меня попросту не было в этом чужом, неправильном мире). Я жаждала разнести эту крошечную, до тошноты уютную комнату в мелкие щепки одним неконтролируемым, срывающимся с губ яростным заклинанием Reducto. Воображение ярко рисовало, как я в слепой истерике голыми руками разрываю в клочья эти дурацкие, по-мещански цветастые занавески, как вдребезги разбиваю зеркало, лишь бы не видеть в нем свое бледное, искаженное гневом лицо. Мне хотелось схватить тяжелый стул и со всей дури швырнуть его прямо в закрытое окно, чтобы пронзительный, резкий звон разлетающегося бьющегося стекла хотя бы на одно крошечное мгновение заглушил тот оглушительный, сводящий с ума рев протеста и отчаяния, что раненым зверем бился в моей черепной коробке.       Отчаянный, полный боли вопрос пульсировал в висках: почему? Почему даже здесь, в этой, казалось бы, совершенно новой, подаренной мне второй жизни, где всё должно было начаться с чистого листа, какая-то невидимая, абсолютно безжалостная длань всемогущей судьбы снова смеет дергать за ниточки и решать всё за меня? Разве я не заслужила базового, неоспоримого права просто уйти на покой, стать невидимкой для вселенной? Разве я не выкупила это право сполна — собственной пролитой кровью, невыносимой болью, потом, бесконечными потерями и, в конце концов, самой своей жизнью? Почему мне, как и миллионам других людей, нельзя просто жить обычной, восхитительно скучной, серой человеческой жизнью? Той банальной жизнью, где самой грандиозной трагедией и самой большой проблемой на свете должна быть всего лишь заслуженно плохая оценка по тригонометрии или внезапно вскочивший прыщ на носу прямо накануне школьного бала, а не мистические связи, вампиры и вечный, непрекращающийся рок?       «Неужели я недостаточно настрадалась?!» — этот безмолвный, отчаянный крик раненым зверем бился о стенки черепа, грозя разорвать голову на части. Неужели Гарретт Поттер — проклятая Избранная девочка, золотой идол магической Британии, знаменитая Девочка-Которая-Выжила, вытащившая на своих хрупких плечах целый мир волшебников, — перенесла недостаточно боли за свою до смешного короткую жизнь?! Разве я не оплатила этот мифический долг вселенной сполна, вычерпав свою чашу страданий до самого сухого, скрежещущего дна?       Безупречные, казалось бы, несокрушимые ментальные бастионы, которые я так долго и старательно возводила в своем сознании методами окклюменции, рухнули в одно мгновение. Годы кровавых тренировок пошли прахом. Воспоминания, надежно запертые, забетонированные в самых темных уголках разума, прорвали плотину и хлынули наружу ядовитым, обжигающим лавой потоком, выжигая всё на своем пути. Вся моя прошлая жизнь вдруг предстала передо мной не великим даром свыше, как твердили окружающие, а бесконечным, затяжным падением в черную бездну. И каждый новый виток этого падения, каждый прожитый год приносили лишь новые, всё более изощренные и жестокие пытки для тела и души.       Память безжалостно швырнула меня в тесноту чулана под лестницей в доме Дурслей. Я снова кожей ощутила ту удушливую темноту, въевшуюся в легкие пыль, мерзкое щекотание паучьих лапок на щеках и вечный, сводящий желудок судорогой голод. Я вспомнила, как маленькой, забитой девочкой часами лежала на продавленном, пропахшем сыростью тонком матрасе, до синяков обнимая собственные худые колени. Тогда я до слез мечтала лишь об одном: чтобы хоть кто-нибудь, кто угодно, пришел и забрал меня из этого бытового ада. И судьба сыграла со мной злую шутку — кто-то действительно пришел. Великан Хагрид с его нелепым розовым зонтиком и завораживающими, как патока, сказками о чудесном волшебном мире казался ангелом-спасителем. Я наивно верила, что это и есть долгожданное спасение. Но величественный Хогвартс оказался вовсе не безопасным сказочным замком из детских снов. Он был искусно украшенной бойней, где меня, шаг за шагом, улыбаясь прямо в лицо, методично готовили к единственной роли — роли покорного жертвенного агнца.       В неполные двенадцать лет мои детские руки совершили первое убийство. Я до сих пор помню запах паленого мяса и тошнотворный хруст, с которым я буквально сожгла лицо одержимого профессора Квиррелла. Я помню, как его плоть пеплом рассыпалась под моими дрожащими пальцами, пока он захлебывался в криках дикой агонии, а я стояла и смотрела на это. В двенадцать лет я познала физическую боль такой силы, что разум едва не погас: клык древнего василиска, размером с мой собственный турнирный меч, насквозь пронзил мою руку, вливая в вены бурлящий, жидкий огонь концентрированного яда. Я помнила тот липкий, первобытный ужас, когда парализующий холод медленно сковывал непослушное тело, а моя жизнь тяжелыми, густыми каплями вытекала на покрытый тысячелетней грязью каменный пол Тайной Комнаты. В тринадцать лет я познакомилась с леденящим саму суть души холодом дементоров — тварей, раз за разом безжалостно заставлявших меня слушать предсмертные, полные животного ужаса крики моей собственной матери. «Не Гарретт, пожалуйста, убей меня, только не Гарретт!» — этот отчаянный, сорванный крик Лили Поттер выжжен на подкорке моего мозга раскаленным добела железом, и ни одно зелье не способно заставить меня забыть этот звук.       А потом был Турнир Трех Волшебников. Опутанное туманом, дышащее смертью старое кладбище. Резкий, тошнотворный запах сырой, раскопанной земли и слепящая, выжигающая сетчатку глаз зелёная вспышка проклятия Avada Kedavra. Пустые, широко распахнутые, навсегда остекленевшие глаза Седрика Диггори, безмолвно и укоризненно смотревшие в равнодушное ночное небо. Это была моя первая настоящая потеря, мой первый друг, жестоко убитый прямо на моих глазах, пока я стояла оцепенелой статуей. Я до мельчайших деталей помнила грубую веревку, которой меня намертво привязали к холодному каменному надгробию. Помнила, как ледяной ритуальный нож в дрожащих руках Петтигрю с омерзительным хлюпаньем разрезал мою руку, забирая мою кровь, чтобы вернуть в этот мир самого страшного монстра столетия.       Но, как оказалось, это было лишь репетицией настоящего ада. Пятый курс обрушился на меня удушливо-розовым кабинетом Долорес Амбридж и кровавыми строчками, раз за разом, букву за буквой вырезаемыми на тыльной стороне моей собственной ладони: «Я не должна лгать». Моя кровь, медленно стекающая по дрожащим пальцам, капающая на пергамент, и абсолютно парализующее, удушающее чувство полного бессилия перед системой. А затем случился Отдел Тайн. Сириус. Мой крестный, единственный взрослый человек во всем этом проклятом мире, который искренне, без всяких условий хотел стать для меня настоящей семьей. Я помнила его заливистый, лающий смех, резко оборвавшийся от подлого заклинания Беллатрисы. Помнила то жуткое, растянувшееся в вечности мгновение, когда он медленно, грациозно, словно в дурном, сюрреалистичном сне, заваливался назад, исчезая за колышущейся завесой Арки Смерти. Я кричала тогда так неистово, что разорвала голосовые связки, харкая кровью, пока Римус железной хваткой держал меня поперек груди, не давая обезумевшей от горя девчонке броситься следом за единственным родным человеком в холодное, пустое небытие.       Шестой курс обрушился на меня видом почерневшей, иссохшей руки Альбуса Дамблдора. Эта омертвевшая плоть, пропитанная гнилостным запахом темной магии, стала предвестником самого страшного удара. Старик с добрыми голубыми глазами, человек, которому я безоговорочно доверяла и которого считала кем-то вроде дедушки, на деле оказался хладнокровным стратегом. Осознание того, что он годами заботливо растил меня, как свинью на убой, откармливая сказками о всеобщем благе, ранило гораздо глубже, чем любой клинок. Моя жизнь с самого начала была лишь разменной монетой в его великой шахматной партии.       А потом наступил седьмой год. Год, стерший из памяти все краски, кроме серого и кроваво-красного. Бесконечные, изматывающие скитания по промозглым лесам Британии, где пронизывающий холод забирался под самую кожу. Животный голод, сводящий желудок судорогой, и липкая, не отпускающая ни на секунду паранойя, от которой хотелось выть. Ледяной металл медальона Слизерина на моей шее ощущался как пульсирующий кусок чужого, гнилого сердца. Этот крестраж методично отравлял мою душу, вливая в разум яд и нашептывая на ухо самые грязные, потаенные страхи. Поместье Малфоев встретило нас леденящим мрамором полов. Я до сих пор слышу пронзительные, срывающие горло крики Гермионы под пыточным проклятием. А затем на моих руках застывала горячая кровь Добби — маленького, отважного друга, который умер, сжимая мои пальцы.       Битва за Хогвартс стала апофеозом этого безумия. Воздух в коридорах некогда безопасного замка был густым от едкого запаха гари, каменной пыли и железистого смрада свежей крови. Большой зал превратился в гигантский морг. Мертвые тела Римуса и Тонкс, чьи руки так и не соприкоснулись на холодном полу. Застывший взгляд Фреда с тенью его последней улыбки на бледном лице. Они лежали в ряд, безмолвные и неподвижные, и каждая их рана кричала о моей вине.       И тогда начался мой последний путь в Запретный лес. Я помнила каждый свой неуверенный, тяжелый шаг по влажным осенним листьям, хруст которых казался оглушительным в гробовой тишине. Я помнила обжигающий ледяной холод Воскрешающего камня, впившегося в мою ладонь. Я не сопротивлялась. Я добровольно вышла на поляну к Волдеморту, прямо навстречу своей судьбе. Я опустила руки и подставила грудь под слепящую зеленую вспышку проклятия Avada Kedavra. Я умерла ради них всех, чтобы этот кошмар, наконец, закончился.       Я отдала свой долг. Я расплатилась по всем мыслимым и немыслимым счетам кровью, болью и собственной жизнью. Так почему теперь, в этой вечно дождливой, утопающей в туманах глуши под названием Форкс, неумолимая судьба снова накидывает на мою шею удушливую петлю?!       Теперь моя кровь — это, видите ли, какой-то личный сорт героина для столетнего телепата Эдварда Каллена. Одно только мое присутствие сводит его с ума, пробуждая в нем дикого, неконтролируемого монстра, жаждущего впиться мне в горло. Но и это не самое страшное испытание. Сама я, чёрт возьми, оказалась истинной парой Джаспера Хейла! Бывшего майора армии Конфедерации, эмпата и безжалостного вампира, на чьих руках чужой крови за полтора века скопилось больше, чем мутной воды в местной реке.       «Это связь. Абсолютное узнавание на уровне души. Притяжение, от которого невозможно сбежать, да и не хочется. Когда находишь свою пару — всё остальное в мире просто перестаёт иметь смысл», — эти слова Эсме, сказанные с такой нежной, почти благоговейной улыбкой, продолжали биться в моей голове бесконечным эхом.       Для них всё это было настоящим чудом. Романтикой. Божественным даром небес.       Но для меня это звучало как смертный приговор. Связь. Притяжение, от которого невозможно сбежать. Для человека, который всю жизнь боролся за право просто распоряжаться собственной судьбой, это означало лишь одно: тотальную потерю контроля. Потерю свободы воли. Моя душа, разорванная в клочья и кое-как склеенная по кусочкам, теперь на каком-то мистическом уровне привязана к душе кровососущего хищника. Меня снова лишили права выбора. Природа, магия или тот жестокий кукловод наверху — они просто взяли и приковали меня к Джасперу невидимыми, неразрушимыми цепями. И самое ужасное заключалось в том, что я действительно чувствовала это наваждение. Я чувствовала неестественное манящее тепло рядом с ним, чувствовала предательское, разъедающее изнутри желание довериться, открыться и сдаться. Мои собственные инстинкты безжалостно предавали меня, шаг за шагом переходя на сторону врага.       Весь следующий день я была абсолютно, тотально разбита. Я просто пролежала в кровати, раскинувшись на подушках поверх донельзя смятого одеяла, тупо и бездумно глядя в безупречно белый потолок. За окном привычно, раздражающе монотонно барабанил мелкий дождь. Тяжелые, ледяные капли с ожесточением хлестали по стеклу, словно невидимая армия пыталась прорваться внутрь моей хрупкой крепости, напоминая о том, что от внешнего мира и его новых, пугающих правил спрятаться не удастся. Я пропустила свою обязательную утреннюю пробежку, хотя мое тело за последние месяцы настолько привыкло к ежедневным изнуряющим физическим нагрузкам, что теперь отчаянно бунтовало. Я не пошла в спортивный центр, чтобы до седьмого пота отработать хотя бы пару сотен ударов на тяжелой боксерской груше, не размяла суставы и не позволила адреналину вымыть из крови удушающую тревогу. Мои натренированные мышцы неприятно и тягуче ныли от непривычного бездействия, посылая в мозг сигналы недовольства, но у меня банально не было сил даже для того, чтобы просто поднять руку. Мне нужно было время. Мне нужно было абсолютно всё детально обдумать, разобрать каждую деталь на атомы. Разложить по невидимым полочкам в чертогах разума, выстроив ментальные щиты окклюменции. Вернуть себе ту ледяную, расчетливую ясность ума, присущую закаленному в боях боевому магу, а не той испуганной, сломленной девчонке, которой я чувствовала себя сейчас.       Сделав несколько глубоких вдохов, я заставила себя абстрагироваться от захлестывающих с головой эмоций и переключиться на холодный, беспристрастный тактический анализ текущего положения.       С одной стороны, если смотреть на вещи объективно, ситуация с местным кланом Калленов кардинально изменилась в мою пользу. Прямой угрозы как таковой они мне больше не представляют, и это неоспоримый факт. Карлайл слишком сильно ценит свою семью и их хрупкий мирный уклад жизни. Раз я имею такую критически важную, чуть ли не священную для каждого вампира связь с полноправным членом их ковена, раз я — истинная пара Джаспера Хейла, то меня они не тронут. Даже этому читающему мысли Эдварду, чей взгляд периодически темнеет от жажды при виде меня, придется засунуть свои гастрономические порывы куда подальше. Потому что любая попытка нападения на меня или даже малейшая угроза в мою сторону будет означать неминуемую, кровавую и смертельную схватку с Джаспером. А потери одного из самых сильных бойцов никто в их пацифистском ковене категорически не допустит. Я нахожусь под их абсолютной, пусть и весьма специфической, защитой.       Но что насчёт других? Что насчет того огромного, скрытого во мраке мира, о котором я не знаю ровным счетом ничего?       Во время нашего напряженного разговора они вскользь упомянули Вольтури. И одно только это незнакомое, звучное итальянское имя заставило моего внутреннего параноика болезненно напрячься.       Вампирская королевская семья. Абсолютные монархи. Непререкаемые законотворцы и безжалостные палачи в одном лице. Они правят этим скрытым миром тысячелетиями. Несколько человеческих веков для них — это ничто, краткий миг, легкое дуновение ветра. Карлайл говорил о них с подчеркнутым, тщательно выверенным уважением, но сквозь эту вежливую маску даже без эмпатии Джаспера отчетливо сквозил настоящий, липкий животный страх.       Живут более тысячи лет… Я нахмурилась, медленно перекатываясь на бок и инстинктивно подтягивая колени к груди, принимая защитную позу эмбриона. Это тебе не свихнувшийся на почве раскола собственной души и мании величия Волдеморт. Том Реддл был невероятно сильным, гениальным Тёмным магом, да. Но в самой своей глубине, под всеми этими змеиными чертами и пафосными речами, он оставался всего лишь смертным человеком. Человеком, изуродованным собственными комплексами и паническим, сводящим с ума страхом неизбежной смерти. Он трусливо прятался за своими крестражами, вел подлые партизанские войны из тени и опирался на кучку таких же закомплексованных фанатиков-аристократов.       Здесь же мощи, опыта и чистой, первобытной силы несоизмеримо больше. Вольтури — это вам не жалкая кучка Пожирателей Смерти, прячущих свои лица в серебряных масках и трусливо бегущих при виде сильного отпора. Это истинная вершина пищевой цепи. Абсолютные, совершенные хищники, чьи нестареющие тела прочнее ограненного алмаза, чья реакция и скорость передвижения многократно превышают границы человеческого восприятия. И они организованы. У них есть настоящая, дисциплинированная армия. И в этой гвардии, судя по осторожным оговоркам Калленов, явно есть одарённые вампиры — те, кто умудрился сохранить и в разы усилить свои сверхъестественные способности после болезненного обращения. Ментальные чтецы, непревзойденные иллюзионисты, те, кто может причинять боль одним взглядом… кто знает, какие еще ужасающие таланты эти итальянские владыки методично собирали и коллекционировали веками, чтобы держать в ежовых рукавицах и контролировать всех остальных бессмертных на планете?       Если информация обо мне, о простой смертной, которая знает их самую главную тайну, да еще и обладает странными, необъяснимыми с их точки зрения способностями (а магия рано или поздно обязательно проявит себя, я просто физически не смогу вечно прятаться и сдерживать ядро), дойдет до далекой Италии… Что они тогда сделают? Захотят препарировать и изучить? Захотят превентивно уничтожить, стереть в порошок, как непонятную аномалию? Или, что еще хуже, решат поработить, сломать волю и сделать ручным, послушным зверем в своей личной свите? Я не была уверена, что даже убивающее проклятие сработает на существе, чье тело мертво уже несколько сотен лет.       Я глубоко и прерывисто вздохнула, судорожно втягивая в легкие спертый воздух спальни. Закрыв глаза, я почти физически ощутила, как холодный, липкий пот выступает на висках, собираясь в тяжелые капли и медленно стекая по линии роста волос. Хрупкая иллюзия тихой, спокойной и размеренной жизни в этом вечно дождливом, укрытом густыми туманами городке рухнула окончательно, разлетевшись на мириады острых, ранящих душу осколков. Я слишком наивно полагала, что, пересекши Грань, действительно сбежала от первобытных ужасов магической войны, от запаха пролитой крови, криков умирающих друзей и бесконечной череды невосполнимых потерь. Но жестокая реальность заключалась в том, что я никуда не сбежала — я просто сменила декорации и театр боевых действий. И в этой новой, неумолимо надвигающейся, словно грозовой фронт, войне у меня пока не было ни единого надежного союзника, ни тыла, ни хотя бы базового понимания извращенных правил чужой игры. На моей стороне был только один-единственный вампир с пронзительными глазами цвета старого, потемневшего от времени золота, который искренне, с пугающей самоотдачей обещал меня «оберегать». А еще — моя собственная упрямая, покрытая невидимыми шрамами, прожженная в бесконечных битвах душа, которая всё ещё категорически отказывалась сдаваться на милость очередной, безжалостной к смертным «Судьбе».       Гнетущую, вязкую тишину моей спальни, нарушаемую лишь монотонным, гипнотическим стуком тяжелых дождевых капель по оконному стеклу, разорвал неожиданный звук. Три глухих, неуверенных удара костяшками пальцев в деревянную дверь прозвучали в обманчивой тишине комнаты подобно оглушительным пушечным выстрелам. Мое тело сработало мгновенно, подчиняясь чистым, вбитым под корку рефлексам ветерана магической войны. Мышцы, еще долю секунды назад казавшиеся налитыми свинцом, тяжелыми и непослушными, мгновенно напружинились, сократились и превратились в натянутые стальные жгуты. Я резко подобралась, бесшумно перекатываясь на смятой простыне так, чтобы оказаться лицом к потенциальной угрозе за дверью, а моя правая рука инстинктивно, судорожным фантомным жестом дернулась к правому бедру. Туда, где в прошлой жизни, в кожаной кобуре, всегда покоилась теплая, гладкая, отполированная тысячами касаний древесина волшебной палочки. От осознания этого пустого, бесполезного движения в груди мгновенно всколыхнулась горячая волна глухого раздражения на собственную укоренившуюся привычку — несмотря на все тренировки, мое тело до сих пор подсознательно не привыкло направлять магию голыми руками.       Секундное, ослепляющее помутнение рассудка спало так же быстро, как и накатило, оставляя после себя лишь легкую дрожь в пальцах. Сердце, забившееся где-то в самом горле бешеным, рваным ритмом загнанной птицы, начало медленно, неохотно замедлять свой бег, возвращаясь к физиологической норме. Я с силой зажмурилась, вдавливая ногти в ладони до появления цветных кругов перед глазами, и с огромным трудом сглотнула вязкую слюну, прогоняя параноидальное наваждение. Это не внезапная ночная атака Пожирателей Смерти, прорвавших защитные чары. Это не жестокая облава егерей в лесах Британии. Это даже не отряд карателей из итальянского клана Вольтури в черных плащах, пришедших по мою душу за нарушение их древних законов. Я нахожусь в Форксе. В дождливом, промозглом, пахнущем мокрой хвоей и до зубовного скрежета скучном штате Вашингтон. А за тонким деревом двери стоит шериф этого крошечного, затерянного в лесах городка, который по совместительству является моим отцом.       За дверью жалобно скрипнула старая половица — звук, знакомый мне за эти месяцы до мельчайших нюансов. Я почти физически ощущала сквозь преграду, как грузно, с тяжелым вздохом переминается с ноги на ногу крупный, уставший после смены мужчина, совершенно не зная, куда деть большие руки и как правильно подступиться к собственной, внезапно отдалившейся дочери.       — Беллз, все хорошо? — раздался из тускло освещенного коридора хрипловатый, глубоко обеспокоенный голос Чарли. В его интонациях отчетливо сквозила та специфическая, неловкая отцовская тревога, смешанная с беспомощностью, которая всегда заставляла мое сердце болезненно сжиматься от острого, удушающего чувства вины. Он так искренне старался быть хорошим родителем, так неуклюже пытался наладить со мной контакт, не понимая, что между нами пролегает непреодолимая, черная пропасть из пролитой крови, темной магии и чудовищных тайн. Тайн, о которых ему лучше никогда в жизни не знать — исключительно ради его же собственной, хрупкой человеческой безопасности.       Я молчала, судорожно втягивая воздух носом, пытаясь выровнять сбившееся дыхание и натянуть на лицо привычную, безопасную маску неуклюжей, замкнутой в себе, немного странной девочки-подростка. Но Чарли, не дождавшись ответа, истолковал мое долгое молчание по-своему, и его следующий вопрос прозвучал уже совсем иначе. В нем исчезла отцовская нерешительность, и отчетливо лязгнул холодный металл, присущий начальнику полиции, привыкшему каждый день иметь дело с опасными правонарушителями.       — Ты весь день не выходишь из комнаты, Белла. Даже не спускалась позавтракать, — его голос стал заметно жестче, приобретая командные нотки, хотя где-то на самом дне в нем по-прежнему дрожала неуверенность. — Что-то случилось… вчера? Этот Джаспер… он тебя как-то обидел? Напугал? Сказал что-то не то? Ты же знаешь, я могу с ним поговорить. Да что там поговорить, я могу его…       Он не закончил фразу, осекшись на полуслове, но мне и не нужно было слов, чтобы кристально ясно понять, что именно он имел в виду под этим многозначительным «могу его». В моем воображении мгновенно, с пугающей, тошнотворной яркостью вспыхнула сюрреалистичная и бесконечно жуткая картина: мой отец, обычный, смертный и уязвимый человек с табельным револьвером тридцать восьмого калибра в руках, неуклюже пытается угрожать Джасперу Хейлу — древнему, бессмертному хищнику. Существу, чье бледное тело прочнее алмаза, чьи инстинкты отточены десятилетиями вампирских войн, а скорость реакции настолько превосходит человеческое понимание, что пуля покажется ему застывшей в воздухе мухой. Эта картина была настолько абсурдной и одновременно фатальной, что меня пробрал ледяной озноб.       Я представила, как Чарли тянется к кобуре, а в следующее мгновение золотистые глаза вампира чернеют от инстинктов, и мой отец оседает на землю со сломанной шеей, даже не успев осознать, что именно его убило. От этой реалистичной фантазии меня пробрал ледяной, пробирающий до самых костей озноб.       Этого нельзя было допустить. Ни в коем случае. Чарли ни при каких обстоятельствах не должен лезть в этот скрытый от смертных глаз мир. Его полицейский значок и пистолет — жалкие, смехотворные игрушки против того, с чем столкнулась я.       Рывком, проигнорировав жалобный, почти старческий стон затекших суставов этой генетической катастрофы, гордо именуемой телом Беллы Свон, я подскочила с кровати. Босые ступни тут же обожгло ледяным приветствием не застеленного коврами деревянного пола. Серьезно, Чарли, ковры в Форксе — это не признак зажравшейся буржуазии, а базовое условие для выживания! Но возмущаться было некогда. В три широких, абсолютно бесшумных шага я преодолела расстояние до двери. Пальцы мертвой хваткой вцепились в холодный металл защелки. Щелчок замка прозвучал в тишине неестественно громко, словно выстрел стартового пистолета.       Я распахнула дверь, мысленно нажимая гипотетическую кнопку «Активировать режим: Измученный подросток со сложной судьбой». Плечи — ссутулить, взгляд — сделать максимально потускневшим и безнадежным, как у флоббер-червя в период зимней спячки.       Чарли стоял прямо напротив меня. Икона стиля лесорубов: неизменная фланелевая рубашка в крупную клетку и потертые джинсы, повидавшие на своем веку больше преступников, чем местный участок. От него густо разило дешевым, но бронебойным фильтр-кофе, влажной шерстью, оружейной смазкой и той особенной, уютной надежностью, которой мне так катастрофически не хватало в прошлой жизни. Его лоб перерезала глубокая, суровая морщина тревоги, а густые усы смешно топорщились, выдавая крайнюю степень нервного напряжения. Правая рука шерифа действительно машинально покоилась на кожаном ремне рядом с кобурой, словно он уже мысленно прикидывал, в каком именно овраге будет прикапывать хладный труп Джаспера Хейла, и сейчас ждал от меня только официальной отмашки.       — Беллз? — он отступил на полшага назад, окинув меня внимательным, профессионально-сканирующим взглядом полицейского.       Наверное, я выглядела просто феерично ужасно: бледная до трупной синевы кожа, глубокие залежи темных теней под глазами (спасибо недосыпу и паранойе), растрепанные, спутанные в гнездо гиппогрифа волосы и старая, растянутая серая футболка, в которой я спала.       — Господи, детка, на тебе лица нет.       «Естественно нет, пап, я выгляжу так, будто меня пожевал и выплюнул дементор с расстройством желудка», — подумала я, но вслух ничего не сказала.       Мне нужно было остановить его немедленно. Сбить с толку. Нейтрализовать угрозу. Нанести превентивный удар самым подлым, безотказным, проверенным женским оружием массового поражения. Против этого пасовал любой, даже самый суровый и закаленный в боях мужчина, а уж одинокий отец-полицейский — и подавно. Суровые мужики с пушками боятся крови только в одном-единственном случае — если она не из огнестрельной раны. Требовалась отговорка — железобетонная, неоспоримая и настолько неловкая, чтобы Чарли мгновенно захотелось телепортироваться на другой конец страны, не задавая больше ни единого уточняющего вопроса. Выбор был очевиден. План надежен, как швейцарские часы.       Я заставила себя тяжело, мученически вздохнуть, обхватила себя руками за талию (для драматизма) и посмотрела на отца исподлобья взглядом, полным вселенской усталости и легкого раздражения.       — Все в порядке, пап, — мой голос прозвучал глухо и хрипло от долгого молчания, что, как я тут же со злорадным удовлетворением отметила, добавило словам стопроцентной, непогрешимой достоверности.       Я заставила себя сделать глубокий, прерывистый вдох, словно каждое слово давалось мне с огромным трудом, требуя мобилизации всех внутренних резервов этого слабого человеческого тела. Воздух в коридоре был пропитан привычными запахами дома Свонов: старым деревом, сыростью вечных форксовских дождей, въевшимся ароматом хвои и терпкими нотками мужского лосьона после бритья, которым Чарли пользовался, кажется, еще со времен старшей школы. Я немного ссутулилась, обхватив себя руками за плечи, словно пытаясь согреться, хотя на самом деле это был лишь выверенный жест для усиления образа хрупкой, уязвимой девы в беде.       — Никто меня не обижал, и Джаспер тут абсолютно ни при чем. Правда, пап, — я постаралась вложить в свой тон нотки легкой, снисходительной усталости, чтобы пресечь любые дальнейшие подозрения на корню. — Он вел себя как настоящий джентльмен. Проводил, был вежлив, даже дверь машины открыл. Никаких драм, никаких ссор, никакого криминала, который требовал бы немедленного вмешательства доблестной полиции Форкса. У меня просто…       Я сделала театральную, многозначительную паузу.       Это было сродни тому моменту перед грозой, когда воздух становится настолько тяжелым и наэлектризованным, что его, кажется, можно резать ножом. Секунда тишины растянулась до размеров маленькой вечности. В доме было абсолютно тихо, лишь за окном монотонно, как заевшая пластинка, барабанил по стеклу мелкий, нудный дождь. Я почти физически слышала, как со скрипом и лязгом проворачиваются тяжелые, ржавые шестеренки в голове шерифа Свона. Его мозг профессионального копа, заточенный на поиск угроз и решение проблем силовым путем, сейчас лихорадочно перебирал варианты. Чарли явно готовился к худшему. В его расширившихся глазах читался целый калейдоскоп возможных подростковых катастроф: от разбитого сердца и тайной беременности до сектантских жертвоприношений и наркотиков. Его правая рука, все еще машинально покоящаяся на ремне рядом с кобурой, напряглась, словно он был готов выхватить табельное оружие и начать отстреливать невидимых врагов, посмевших расстроить его маленькую девочку.       Его усы снова смешно дернулись. Он приоткрыл рот, чтобы задать тот самый, решающий вопрос, который должен был распутать этот клубок, но я нанесла удар первой. Беспощадный и неотвратимый.       — У меня просто начались месячные, пап, — произнесла я это ровным, будничным тоном, глядя ему прямо в глаза с той степенью легкой, интимной неловкости, которая не оставляла ни малейшего пространства для сомнений. Для пущего эффекта я чуть сильнее сжала руки на животе и слегка поморщилась, изображая спазм. — Живот тянет просто невыносимо, спина отваливается. Я выпила таблетку обезболивающего, как только проснулась, и просто хотела отлежаться в темноте под теплым одеялом, пока она не подействует. Вот и весь мой страшный секрет.       Эффект от моих слов превзошел все, даже самые смелые и оптимистичные ожидания. Если бы у меня в руках сейчас была волшебная палочка, я бы не смогла добиться лучшего результата. Это было сродни прямому, бескомпромиссному попаданию заклятия Confundus максимальной, непростительной мощности прямо в лоб.       Лицо шерифа Свона, еще какую-то долю секунды назад суровое, решительное, высеченное из гранита и готовое вершить суровое правосудие во имя луны, закона и отцовского долга, на глазах начало стремительно менять свою геометрию и цвет. Это было поистине завораживающее зрелище. Легкий, почти незаметный румянец, изначально вызванный тревогой, за мгновение перерос в насыщенный, пульсирующий, пунцовый оттенок переспелого помидора-мутанта, который вот-вот взорвется от переизбытка сока. Краснота залила не только его щеки, но и распространилась на шею, уши и даже, кажется, скрылась где-то под воротником фланелевой рубашки.       Его густые, кустистые брови, до этого сурово сдвинутые к переносице, комично поползли вверх, взлетев чуть ли не к самой линии роста волос. Челюсть слегка отвисла. А глаза… О, эти глаза! В них плескалась такая абсолютная, первобытная, ничем не замутненная паника, какую редко увидишь даже у загнанного в угол преступника. Они безумно забегали по коридору, скача с узора на обоях на дверную ручку, затем на пыльную лампочку под потолком, старательно и отчаянно избегая смотреть на меня ниже шеи. Казалось, посмотри он сейчас на мой живот — и его поразит молнией.       Вся его воинственность, вся эта аура защитника и блюстителя порядка испарилась, словно капля воды, упавшая на раскаленную чугунную сковороду. Пш-ш-ш — и ничего не осталось. Опасный, закаленный ветрами и преступностью рейнджер, способный в одиночку скрутить пьяного браконьера или выйти навстречу медведю, в одно мгновение превратился в застенчивого, нелепого школьника, которого застукали за чем-то крайне постыдным. Женская физиология оказалась тем криптонитом, против которого у Чарли Свона не было ни иммунитета, ни инструкций в полицейском уставе.       — О… э-э… ну… эм… — он начал издавать нечленораздельные звуки, напоминая сломанный радиоприемник, пытающийся поймать волну. — Да, природа, мать ее… то есть, все такое, организмы… — заикаясь, глотая окончания слов и отчаянно стушевавшись, выдавил из себя взрослый, состоявшийся мужчина.       Он попятился назад, делая неуклюжие шаги, словно я внезапно стала радиоактивной, источая альфа-частицы чистого, концентрированного женского недомогания. Его руки, до этого уверенно покоившиеся на поясе, теперь неловко повисли вдоль тела, не зная, куда себя деть.       — Я… это… я пиццу заказал, вот, — он ухватился за эту мысль, как утопающий за спасательный круг, надеясь сменить тему на что-то безопасное, понятное и съедобное. — С пепперони. И сырную еще. Может, ты хочешь чего? Колы принести? Или… или чай какой-нибудь травяной? Я читал, что ромашка там… в общем, если что-то надо, ты скажи.       Шах и мат. Идеальная, бескровная победа. Угроза разоблачения моего эмоционального состояния была устранена с хирургической точностью.       — Нет, спасибо, пап, — я позволила себе слабую, но абсолютно искреннюю улыбку.       Где-то в глубине души мне стало даже немного стыдно за то, как легко я им манипулирую, играя на его отцовской неловкости. Но это было необходимо для нашего общего спокойствия. Я наблюдала за его тактическим отступлением, отмечая, как постепенно расслабляются его плечи по мере того, как он увеличивает дистанцию между нами.       — Пиццу пока не хочу, тошнит немного. Ты поешь сам, ладно? Мне просто нужно еще немного поспать. Полегчает, и я спущусь нам нормальный ужин приготовить. А то не дело одними доставками и полуфабрикатами питаться, — я добавила в голос немного дочерней заботы, закрепляя свой успех. — Гастрит заработаем быстрее, чем раскроем хоть одно дело в этом сыром городе. Иди, пап. Со мной все будет хорошо.       Чарли судорожно кивнул, явно обрадованный тем, что разговор подошел к концу и ему не придется обсуждать грелки, таблетки и физиологический цикл своей приемной дочери. Он пробормотал что-то утвердительное про то, что оставит мне кусок пирога на кухне, и, развернувшись на пятках с ловкостью, которой позавидовал бы любой военный на плацу, почти бегом скрылся в направлении лестницы. Я услышала, как торопливо скрипят деревянные ступени под его тяжелыми шагами.       Я тихо прикрыла дверь, повернула замок до щелчка, прислонилась к прохладному дереву спиной и, закрыв глаза, наконец-то позволила себе нормально, глубоко выдохнуть. Одной проблемой на сегодня стало меньше. Чарли — прекрасный человек, добрый и заботливый опекун, но его эмоциональный диапазон в отношении женских проблем был равен диапазону чайной ложки, как сказала бы Гермиона.       Рон… Гермиона…       Мне вдруг до такой острой, выворачивающей наизнанку физической боли, до удушливого спазма в пересохшем горле захотелось, чтобы они оказались здесь, прямо посреди этой чужой комнаты. Мне невыносимо не хватало их голосов, их привычных, иногда раздражающих, но таких родных перепалок из-за каждой мелочи, их теплой, безоговорочной поддержки, которая всегда служила мне главной жизненной опорой. Мне до слез нужны были мои друзья, чтобы по старой привычке сесть в тесный кружок прямо на пыльном полу, разложить перед собой невидимую, но осязаемую для нас троих карту боевых действий и методично составить тактику поведения с этим невозможным семейством Калленов. Я чувствовала себя абсолютно так же, словно снова оказалась напуганной девочкой на первом курсе, стоящей перед гигантской, безжалостной шахматной доской. Только в этот раз все было гораздо опаснее: фигуры были живыми, дышащими, они двигались с невероятной, смазанной скоростью и обладали смертоносными клыками.       С трудом отлипнув от гладкой поверхности деревянной двери, я на ватных, непослушных ногах проделала путь до кровати, чувствуя себя так, словно прошла несколько миль. За окном монотонно, с убаюкивающей, но безнадежной настойчивостью барабанил вечный форкский дождь, не прекращающийся даже в декабре. Тяжелые капли чертили кривые, дрожащие дорожки по холодному стеклу, размывая и искажая унылый вид на глухую стену темного хвойного леса. Я тяжело забралась с ногами на пружинящий матрас, уселась в привычную позу лотоса, с усилием выпрямила ноющую спину и крепко зажмурила глаза. Дыхание. Глубокий вдох. Медленный выдох.       «Очистите разум, мисс Поттер», — внезапно раздался в моей голове до дрожи знакомый холодный, бархатистый, тягучий голос Северуса Снейпа. Он прозвучал так ясно, четко и требовательно, словно суровый зельевар стоял прямо за моей спиной в этой самой комнате, по своей привычке скрестив руки на груди, облаченной в черное сукно, и презрительно кривя тонкие губы.       Я беспрекословно послушалась. Я слишком хорошо научилась этому искусству на собственном горьком, кровоточащем опыте, заплатив непозволительно высокую, страшную цену за свое юношеское неумение закрывать разум от чужого вторжения. Я начала методично возводить ментальные щиты. Кирпичик за тяжелым кирпичиком я выстраивала в своем сознании несокрушимую стену из гладкого серого камня. С каждым новым слоем я безжалостно отсекала от себя реальный физический мир: монотонный шум бьющего в стекло дождя, въедливый запах мокрой древесины и прелой хвои, назойливое гудение старого электрического обогревателя в темном углу комнаты. Я плавно скользнула в самую глубь собственного сознания, медленно опускаясь на самое дно, скрытое от любых чужаков. Туда, где бережно хранились мои самые светлые, самые защищенные и неприкосновенные воспоминания, которые я использовала как нерушимую основу для своих «чертогов разума».       Пространство вокруг меня начало стремительно меняться, перестраиваясь по моей воле. Промозглый холод чужой комнаты в Форксе неохотно отступил, растворился, полностью сменившись до слез знакомым, невероятно уютным, обволакивающим теплом. В нос резким, но приятным ударом проник запах, который просто невозможно было спутать ни с чем другим на свете: густой аромат сладких печеных яблок, суховатый запах старого ломкого пергамента, щекочущая нос книжная пыль, резковатая нотка оружейной смазки и совсем чуть-чуть — восхитительный аромат домашней выпечки миссис Уизли. Я медленно открыла глаза и с замиранием сердца огляделась.       Я находилась в спальне Рона, на самом верху покосившейся Норы. Над головой нависали знакомые скошенные потолки, стены украшали кричаще ярко-оранжевые обои, сплошь, без единого свободного зазора, заклеенные плакатами любимой команды «Пушек Педдл». Под ногами ощущались неровные, скрипучие половицы, а на кривом стуле в углу покоились старые, выцветшие школьные мантии, небрежно и торопливо брошенные туда хозяином. Теплый солнечный свет мягко лился сквозь крошечное, мутноватое окно, и в этих густых золотистых лучах неспешно и безмятежно танцевали мириады светящихся пылинок.       А на двух узких, застеленных выцветшими лоскутными одеялами кроватях сидели они.       Рон, невероятно долговязый, нескладный, усыпанный яркими веснушками, с нелепо торчащими во все стороны рыжими вихрами, привычно сутулился. Он хмурил брови, беззвучно шевеля губами, и безостановочно крутил в длинных пальцах изрядно потрепанную, выщербленную фигурку черного шахматного коня, словно просчитывая в уме одному ему видимую партию. На соседней кровати расположилась Гермиона. С привычной копной густых, пушащихся от влажности каштановых волос, которые она даже не пыталась усмирить, она сидела, по-домашнему поджав под себя ноги в полосатых носках. На ее коленях тяжелым грузом покоился внушительный, пахнущий старой пылью фолиант с потертым золотым тиснением на корешке. Она хмурилась, быстро водя пальцем по строчкам, и то и дело поправляла сползающую на лоб непослушную прядь.       Мое сердце отчаянно дрогнуло, болезненно сжалось и на мгновение пропустило удар. Громкий, совершенно неконтролируемый радостный всхлип, больше похожий на полузадушенный крик, вырвался из моей груди. Я бросилась к ним, спотыкаясь о неровные половицы, широко раскинув руки. Мне до безумия хотелось сгрести их обоих в одну большую охапку, крепко-крепко прижаться, уткнуться носом в угловатое, теплое плечо Рона, пахнущее метлой и мятными жабами, и почувствовать щекочущую жесткость непослушных волос Гермионы на своей мокрой от слез щеке.       — Привет, — улыбнулись они абсолютно одновременно, поднимая на меня глаза. Рон отложил шахматную фигурку на тумбочку, а Гермиона бережно, но быстро заложила страницу пальцем.       Я с разбегу обняла их. Мои руки отчаянно сомкнулись вокруг их плеч, пытаясь притянуть как можно ближе, но… что-то было катастрофически не так. Вроде бы я явно чувствовала тепло их тел, вроде бы грубая шерстяная ткань их знаменитых свитеров с буквами «Р» и «Г» была привычно колючей и шершавой на ощупь, но сквозь это иллюзорное физическое ощущение ледяным сквозняком проступала какая-то звенящая, мертвая пустота. Они не пошевелились мне навстречу с той живой, неуклюжей порывистостью, которая всегда была им свойственна. Рон не похлопал меня ободряюще по спине своей тяжелой ладонью, а Гермиона не начала суетливо поправлять мой воротник. Их дыхание, которое должно было щекотать шею, совершенно не согревало мою кожу.       Я медленно, с нарастающим ужасом отстранилась и внимательно посмотрела в их лица. Они смотрели на меня с бесконечной любовью и глубоким беспокойством, Рон даже слегка прикусил губу, как делал всегда при нервном напряжении, но в их глазах — карих и голубых — не было той яркой искры независимой, непредсказуемой жизни, которую я так хорошо знала и любила. Это были глаза идеально нарисованных портретов. Огромный, горький ком отчаяния подкатил к горлу, перекрывая кислород.       Они не настоящие. Их здесь нет. Их не существует в этой мрачной дождливой реальности, они остались в другом мире, в другой жизни, к которой мне, возможно, больше никогда нет возврата. Это лишь фантомы, высокоуровневая, филигранная проекция моего собственного сознания. Мастерский трюк, созданный методами окклюменции для того, чтобы мой перегруженный мозг мог анализировать пугающую информацию в привычной, комфортной и безопасной форме. Это просто я сама разговариваю с собой, используя их знакомые до боли образы, чтобы задействовать свою холодную логику и энциклопедические знания (через Гермиону) и интуитивно-тактическое, звериное чутье бойца (через Рона).       Я тяжело сглотнула подступившие злые слезы, силой воли заставив себя успокоиться. Дышать. Даже если это всего лишь иллюзия, прямо сейчас она мне жизненно необходима, иначе я просто сойду с ума в этом лесу. Я бессильно опустилась на потертый, выцветший коврик прямо на полу между их кроватями, крепко обхватив колени дрожащими руками.       — Мне нужна ваша помощь, — очень тихо, почти шепотом сказала я, поочередно глядя на своих ментальных друзей. — Я влипла. Снова. По самые уши. И на этот раз это не недобитые Пожиратели смерти и не воскресший Волдеморт. В Форксе есть вампиры.       Гермиона-в-моей-голове тут же недовольно нахмурилась, с характерным громким хлопком закрывая свой фолиант и откладывая его в сторону. Ее спина мгновенно выпрямилась, принимая лекторскую позу. Рон напрягся, его рука инстинктивно дернулась к карману, где обычно лежала волшебная палочка.       — Вампиры? Ты абсолютно уверена? — голос ментальной Гермионы звучал с той самой неподражаемой интонацией строгой учительницы. — Те самые бледные создания, классифицируемые Министерством как нежить, которые боятся чеснока и сгорают на солнце? Те жестокие кровопийцы, что выступали на стороне Волдеморта во время войны и нападали на магглов?       — Нет, Гермиона, — я устало покачала головой, горько и нервно усмехнувшись. — Местные вампиры с треском сломали бы все твои хваленые энциклопедии и справочники Ньюта Саламандера. Они совершенно не боятся солнца, более того — на свету они искрятся, как чертовы бриллианты из сейфов Гринготтса! Они невероятно, нечеловечески красивы, быстры как разряд молнии, а их кожа на ощупь тверже алмаза и холодна как лед. Это семейство Калленов. И самое безумное… они называют себя «вегетарианцами», утверждая, что пьют только кровь животных, а не людей. И да, они каждый день преспокойно ходят со мной в одну обычную маггловскую школу.       Рон протяжно, с чувством присвистнул. Звук гулко разнесся по иллюзорной спальне, разбивая повисшее напряжение. Он окончательно отложил покоцанную шахматную фигурку на тумбочку, скрестил длинные руки на груди и недоуменно пожал плечами.       — И в чем, собственно, проблема? — его рыжие брови поползли вверх, а на лице отразилось искреннее непонимание. — Если они жрут исключительно местных оленей или медведей, а не нападают на магглов, то пусть себе искрятся на здоровье. Мерлинова борода, да у нас Хагрид соплохвостов разводил, и ничего! Кому какое дело до их сияющих физиономий?       — Проблема во мне, Рон, — я тяжело вздохнула и с силой потерла пульсирующие виски, чувствуя, как под кожей зарождается тупая головная боль от постоянного напряжения. — Я для них… ходячая аномалия. Сбой в их идеальной системе координат. Во-первых, Эдвард Каллен. У него есть специфический дар — он читает мысли всех вокруг. Слышит каждый шепоток, каждый грязный или глупый секрет любого школьника в радиусе мили. Всех, кроме меня. Мои природные барьеры и те ментальные щиты, которые я выстроила методами окклюменции, наглухо блокируют его дар. Он натыкается на железобетонную стену, и это сводит его с ума. Он привык всё контролировать, а я для него — слепое пятно.       Я замолчала на мгновение, собираясь с мыслями. В груди разлился липкий холодок. Произносить это вслух, даже здесь, в уютной и безопасной проекции собственной головы, было по-настоящему страшно.       — Я для Эдварда — певица, — наконец выдавила я из себя слова, которые скребли горло, словно битое стекло.       — Кто? — хором переспросили проекции. Рон подался вперед, а Гермиона замерла, не донеся руку до корешка книги.       — La tua cantante. Певица крови, — я обхватила плечи руками, словно пытаясь согреться. — Моя кровь пахнет для него так, как ничья другая в этом проклятом мире. Она не просто пахнет, она буквально поет для него, кричит, разрывая его инстинкты и призывая сорваться. Когда он впервые сел рядом со мной на биологии… Мерлин, вы бы видели это. Его глаза в ту же секунду почернели от дикой, неконтролируемой жажды. Они стали похожи на два провала в бездну. Он вцепился в край парты так, что дерево жалобно заскрипело, и весь сжался, как пружина. Он смотрел на меня так, будто я рождественский пудинг, политый огневиски, который он сейчас разорвет на куски зубами прямо посреди класса. Он утверждает, что сдерживается, и их приемный отец Карлайл это подтверждает, но… я не верю, что он сможет вечно подавлять свою инстинктивную природу хищника.       Гермиона сурово поджала губы, превратив их в тонкую белую линию. Ее глаза сузились, мгновенно анализируя входящие данные с холодностью суперкомпьютера.       — Это крайне, недопустимо опасно, — отчеканила она ледяным тоном. — Если инстинкты возьмут верх и он сорвется, весь его клан может встать на его сторону, чтобы скрыть следы преступления. Ты для них — потенциальная угроза разоблачения. Тебе нужно держаться от этого Эдварда как можно дальше, минимизировать любые контакты!       — Если бы всё было так просто, Гермиона! — я нервно и резко провела рукой по волосам, откидывая их назад. — Есть еще один фактор. Намного более сложный. Его сводный брат. Джаспер Хейл.       При одном только упоминании этого имени по моему позвоночнику, даже здесь, в эфемерном ментальном мире, пробежала крупная, обжигающая дрожь, отдаваясь мурашками на предплечьях.       — Джаспер — эмпат, — тихо продолжила я. — Он физически чувствует эмоции окружающих и может ими управлять: успокаивать толпу или сеять панику. Опять-таки, он может это делать ровно до тех пор, пока я осознанно не возведу окклюментивные щиты. Но когда мы случайно столкнулись взглядами в школьной столовой в мой самый первый день… произошло нечто не поддающееся логике. Что-то древнее, тяжелое, тягучее и абсолютно неотвратимое обрушилось на меня. Это не магия в нашем привычном понимании, не приворотное зелье и не Imperius. Это их глубинная, вампирская физиология. Я — его истинная пара.       В комнате повисла оглушительная тишина. Было слышно лишь, как за окном иллюзорной башни завывает ветер. Рон озадаченно почесал затылок, взъерошив свои и без того торчащие рыжие волосы.       — Подожди-ка, дай мне осмыслить этот бред. То есть один из этих кровососов хочет выпить твою кровь до последней капли из-за какой-то своей дикой сверхъестественной диеты, а второй искренне считает тебя своей суженой-ряженой на веки вечные?       — Именно так, — обреченно кивнула я, чувствуя себя героиней дешевого маггловского романа ужасов. — Эдвард постоянно пытается сблизиться со мной, прикрываясь какой-то странной дружбой и любопытством, но я каждую секунду чувствую его внутреннюю борьбу монстра с человеком. А Джаспер… Джаспер изо всех сил держится на расстоянии, стоит в тени, но его тянет ко мне с силой гравитации. И самое страшное — у него самый слабый самоконтроль в семье относительно человеческой крови. Он десятилетиями служил в армии новорожденных вампиров-убийц на Юге Америки, привык убивать. Но он смотрит на меня так, будто я — единственный источник света во тьме, центр его личной вселенной. И знаете, что самое ужасное? — мой голос предательски дрогнул. — Меня тоже стало заносить! Вы же прекрасно знаете, я никогда не теряла голову, не превращалась в растекающуюся лужицу даже при виде Фреда, я всегда держала эмоции в узде. А здесь… стоит мне поймать взгляд Джаспера, и весь мой хваленый самоконтроль, вся моя выдержка летят к чертям собачьим. Я просто таю.       Я подняла умоляющий взгляд на проекцию Гермионы. В этот момент я чувствовала себя не закаленной в битвах ведьмой, а потерянным первокурсником перед зельеварением у Снейпа.       — Гермиона, милая, гениальная моя Гермиона… что мне делать? — я картинно всплеснула руками. — Пожалуйста, дай мне хоть один дельный совет, потому что моя хваленая магия в глобальном смысле абсолютно бесполезна рядом с этими живыми статуями. Конечно, они ещё не знают, что я волшебница, но, учитывая мою карму, это вопрос времени. Вы же знаете, как часто приключения находят мою пятую точку — обычно им даже компас не нужен. Я не могу просто бросить в них Avada — во-первых, я не убийца, а во-вторых, от них она, чего доброго, просто отрикошетит блестками. И я понятия не имею, как сработает Oblivate на мозг, который кристаллизовался почти век назад и сейчас одержим исключительно моим кровообращением! Что мне делать? Превратить Эдварда в хорька? Хотя, признаю, белый хорек с золотистыми глазками смотрелся бы менее пугающе.       Проекция моей лучшей подруги выпрямила спину, поправила воображаемый галстук Гриффиндора и посмотрела на меня тем самым фирменным взглядом «сейчас я объясню тебе, почему ты идиотка». В этот момент я отчетливо поняла, что мой собственный мозг начал генерировать решение проблемы в фоновом режиме, облекая его в слова Гермионы.       — Давай рассуждать логически, Гарретт, — начала она менторским тоном, от которого у меня предательски защемило сердце по старым добрым временам в библиотеке Хогвартса. — Дано: Эдвард — немедленная угроза твоей жизни. Его интерес продиктован исключительно инстинктом хищника, сидящего на диете, которому под нос сунули эклер с заварным кремом. Джаспер — потенциальная защита, продиктованная инстинктом размножения и сохранения истинной пары. В дикой природе, знаешь ли, чтобы спастись от одного хищника, иногда приходится укрыться в тени другого, более крупного и смертоносного.       — Подожди-подожди, — я выставила руки перед собой, словно защищаясь от ее логики. — Ты сейчас на полном серьезе предлагаешь мне радостно пискнуть и броситься в холодные объятия Джаспера? Я похожа на пуффендуйку, обпившуюся Амортенции? Я не буду разыгрывать томную дурочку из бульварного романа!       — Никто не просит тебя бросаться в объятия, — флегматично вмешался Рон, ловко передвигая черную пешку на шахматной доске. — Тебе нужно использовать позицию. Смотри сюда. Джаспер — это ладья. Мощная, тяжелая фигура, способная снести всё на своем пути, но сейчас она заперта в углу доски собственными комплексами и жаждой крови. Эдвард — конь. Скачет зигзагами, раздражает, лезет куда не просят и пытается пробить твою защиту своими телепатическими фокусами. Тебе нужно выстроить свой пешечный строй так, чтобы они постоянно мешали друг другу.       Гермиона одобрительно кивнула Рону, подхватывая его мысль с энтузиазмом ученого:       — Именно! Джаспер — эмпат. Ты не можешь вечно блокировать его способность чувствовать твои эмоции методами окклюменции, потому что это не чтение мыслей, а вибрации твоего состояния. Значит, тебе нужно использовать этот канал связи. Когда Эдвард подходит слишком близко и начинает бурить тебя своим фирменным взглядом маньяка-страдальца, не скрывай свою настороженность. Не прячь дискомфорт. Транслируй его. Позволь Хейлу четко почувствовать, что его драгоценный братец для тебя — прямая угроза. Инстинкт защиты истинной пары — это базовая физиология, Белла. Он заставит Джаспера вмешаться, даже если для этого придется пойти против воли всей их клыкастой семейки.       — Но при этом, — Рон поднял на меня взгляд от доски, и в его глазах блеснул истинно слизеринский расчет, — ты должна показать Джасперу, что не боишься его. Если он эмпат и будет постоянно считывать твой панический ужас рядом с собой, это добьет его и без того хрупкий контроль. Он будет чувствовать себя монстром. Тебе нужно транслировать ему спокойствие, уверенность и доверие. Стань для него эмоциональным якорем. Пусть рядом с тобой он чувствует себя не мясником из Техаса, а, не знаю, плюшевым мишкой.       Я потрясенно смотрела на свои собственные галлюцинации. Мое подсознание только что с потрясающим цинизмом разложило сложнейшую психологическую и магическую задачу по полочкам, предлагая мне сыграть партию в эмоциональные шахматы с древними вампирами.       — Серьезно? Использовать их психозы друг против друга? — я нервно усмехнулась, чувствуя, как внутри закипает истерика, готовая выплеснуться наружу ядовитым сарказмом.       Я резко подскочила с кровати и принялась мерить шагами комнату.       — Слушайте, а почему я вообще должна устраивать этот цирк с конями и ладьями? — мой голос сорвался, выдавая накопившееся напряжение. Я взмахнула руками, едва не задев настольную лампу. — Почему я не могу просто послать их всех к Моргане? Собрать чемоданы, бросить пару футболок в рюкзак, свалить из этого дождливого, вечно депрессивного, пропахшего сыростью и мхом Форкса обратно в солнечный Финикс и делов-то! Зачем мне эти древние кровопийцы с их драмами вековой выдержки? Пусть искрятся тут без меня, бродят по своим лесам, играют в школьников в грозу и страдают от экзистенциального кризиса! Я хочу нормальной жизни! Я заслужила нормальную жизнь после всего, что было!       Проекция Гермионы лишь снисходительно вздохнула. Этот звук, такой знакомый, такой родной, резанул по натянутым нервам. Она медленно, с показательной аккуратностью закрыла свой толстый фолиант — фантомную книгу, сотканную из моих собственных воспоминаний, — сложила руки на коленях, разгладив невидимые складки на брюках. Затем она подняла голову и посмотрела на меня с такой безжалостной проницательностью, что мне вдруг стало физически неуютно. Казалось, ее взгляд просвечивает меня насквозь, как рентген, высвечивая все те страхи и желания, в которых я боялась признаться даже самой себе.       — Ты ведь и сама прекрасно знаешь ответ на этот вопрос, Белла, — лукаво улыбнулась Грейнджер. В тусклом свете лампы эта улыбка была подозрительно похожа на оскал — хищный, предвкушающий, лишенный всякого сочувствия. — Ты можешь обманывать Чарли, можешь водить за нос школьников Форкса, можешь даже попытаться обхитрить Эдварда с его телепатией. Но ты не можешь обмануть саму себя. Тебе уже слишком интересно, чем закончится эта партия.       Она грациозно поднялась, и иллюзия ее присутствия была настолько сильной, что я почти уловила запах старого пергамента и чернил.       — Ты Гриффиндорка до мозга костей, — продолжила Гермиона, и в ее голосе зазвучали стальные нотки. — И это не вытравить ни переселением душ, ни сменой имени, ни новым телом. Думаешь, я не вижу? Тебе до одури скучно. Жизнь обычной американской школьницы для тебя — это медленная пытка. Тебе нужен адреналин. Тебе нужна загадка. Тебе нужен враг или, по крайней мере, монстр, которого нужно переиграть. Ты смотришь на этих вампиров не как жертва, а как исследователь, наткнувшийся на неизученного магического зверя. И ты ни за что не уедешь отсюда, пока не разберешь их по винтикам и не докажешь, что ты сильнее.       Я замерла посреди комнаты, чувствуя, как краска приливает к щекам. Ее слова били точно в цель, разрушая мою хрупкую иллюзию стремления к покою.       — Ну спасибо, — буркнула я, скрестив руки на груди и отводя взгляд, словно нашкодивший ребенок. — Поддержка друзей, как всегда, на недосягаемой высоте. Спасибо, что напомнили о моих диагнозах.       В этот момент в разговор вмешался Рон. Он задумчиво вертел в руках все ту же черную пешку. Его рыжие волосы казались неестественно ярким пятном в серой полутьме комнаты.       — Ты же в курсе, что разговариваешь сама с собой? — хмыкнул он. В его голосе не было привычной теплоты или юмора; он звучал сухо, жестко, как треск ломающейся ветки.       Рон спрыгнул с кровати и сделал шаг ко мне. Его фигура на мгновение дрогнула, пошла рябью, как плохо настроенный голографический проектор, напоминая о жестокой реальности.       — Нас здесь нет, Гарретт… или как теперь тебя зовут — Белла, — произнес он, и каждое слово падало в тишину комнаты, как тяжелый камень. — Нас вообще больше нет. Мы остались в прошлой жизни. В том мире, который сгорел дотла, или в том времени, куда тебе уже никогда не найти дорогу. Мы — просто эхо в твоей травмированной голове. Защитный механизм твоего разума, который отказывается принимать одиночество.       Я открыла рот, чтобы возразить, чтобы крикнуть, что это не так, что они здесь, со мной, но из горла вырвался лишь жалкий, задушенный всхлип.       — Ты должна научиться сама со всем справляться, — продолжал Рон, стоя прямо передо мной. Его голубые глаза смотрели с печальной, взрослой мудростью, которой ему так часто не хватало при жизни. — Одна. Не полагаясь на нас. Ты больше не можешь прятаться за стенами Хогвартса или рассчитывать на мозги Гермионы. Если ты оступишься здесь — никто не прикроет твою спину заклинанием. Если Эдвард сорвется, или если Джаспер потеряет контроль — мы не выскочим из-за угла с волшебными палочками. Тебе придется принимать решения самой, нести за них ответственность самой и выживать — тоже самой. Пора повзрослеть окончательно, Белла. Отпусти нас.       Его фигура снова замерцала, становясь полупрозрачной. Рядом с ним начала таять и Гермиона. Ее лукавая улыбка сменилась выражением глубокой, бесконечной грусти. Они смотрели на меня — призраки прошлого, осколки моей разбитой души, которые я так отчаянно пыталась склеить в этом чужом, холодном мире.       Дождь за окном усилился, превращаясь в сплошную стену воды. Комната вдруг показалась невыносимо пустой, огромной и холодной. Иллюзия растаяла, оставив меня наедине с тиканьем старых часов и шумом ветра.       Я зажмурилась, до боли сжимая челюсти и изо всех сил сдерживая слезы. Грудь сдавило раскаленным обручем. Я не могла позволить себе плакать. Гриффиндорцы не сдаются. Ветераны магических войн не паникуют из-за кучки сверкающих кровопийц. Я медленно вдохнула влажный, прохладный воздух комнаты, собирая свою волю по крупицам. Я осталась одна в этой партии, но я все еще была на доске. И я не собиралась быть просто пешкой.