Часть 19

      Декабрьское солнце, этот крайне редкий и почти неуместный визитер в вечно мрачном, пропитанном влагой климате Форкса, сегодня вело себя откровенно вызывающе. Оно сияло с такой неистовой силой, будто вознамерилось раз и навсегда доказать всему маленькому городку, что даже здесь, на самом дождливом краю мира, возможна мимолетная, но ослепительная иллюзия настоящего лета. Свет был слепящим, пронзительно холодным и совершенно беспощадным к глазам, привыкшим к вечным сумеркам. Потрескавшийся асфальт школьной парковки под этими прямыми лучами сверкал так, словно его за ночь покрыли слоем отполированного льда. Многочисленные лужи, оставшиеся после вчерашнего затяжного ливня, играли острыми солнечными бликами, заставляя щуриться. Даже сам воздух казался пугающе чистым, слишком прозрачным и ясным для этого серого, затянутого бесконечными тучами места. В воздухе отчетливо пахло озоном, влажной хвоей столетних елей и чем-то еще, неуловимым и странным — тонким обещанием грядущих перемен, в которое, впрочем, никто из местных жителей по-настоящему не верил.       Я медленно шла по школьной парковке, стараясь сосредоточиться на том, как мои тяжелые ботинки ритмично и тихо стучат по подсыхающему влажному асфальту. Краем уха я ловила привычный утренний фон, состоящий из непрекращающейся болтовни Джессики. Ее голос звучал звонко, перескакивая с темы на тему, звеня и раздражая слух, как связка дешевых металлических браслетов. Рядом звучал мягкий, вдумчивый и спокойный голос Анжелы, который, как и всегда, старательно пытался уравновесить этот словесный хаос и направить кипучую энергию Джессики в более мирное русло. Все вокруг было как обычно, школьная рутина шла своим чередом. Все казалось до тошноты предсказуемым. И все равно глубоко внутри крепло стойкое ощущение, что в этом дне что-то было катастрофически не так. Может быть, виной тому было слишком большое количество непривычного света, режущего глаза. Или, возможно, слишком много спрятанной правды, которая невольно обнажалась под этими безжалостными лучами.       Мой блуждающий взгляд невольно остановился на пустующем парковочном месте у самых ворот — именно там, где обычно, словно монумент чужому превосходству, стоял идеально чистый серебристый «Вольво». Было даже смешно и немного жалко осознавать, как физическое отсутствие всего лишь одной машины могло так ощутимо и резко менять сам воздух вокруг, делая его звеняще пустым. Каллены ожидаемо исчезли, как они делали это всегда в редкие безоблачные дни, отправившись в свои легендарные, придуманные для отвода глаз походы. По официальной версии, они просто избегали прямого света из-за чувствительности. Мол, эти странные приемные дети доктора предпочитают суровую дикую природу душным школьным стенам. Но на самом деле они просто вынужденно скрывались от слишком пристальных, любопытных человеческих глаз, способных заметить то, чего видеть не полагалось. Все они покинули город — кроме него, того, кто незримо присутствовал в каждой моей мысли.       Я тяжело вздохнула, выпуская облачко пара. Мой рациональный разум прекрасно знал и постоянно твердил, что все в абсолютном порядке, что это обычная предосторожность. Но где-то в самой недосягаемой глубине души уже прочно поселилась странная, тягучая и ноющая тоска. Это было похоже на физическое недомогание, как если бы кто-то без спроса вынул из моего привычного пейзажа ключевую деталь, несущую опору, без которой весь мой маленький мир мгновенно терял равновесие. Я уже собиралась отвернуться от пустого места и повернуть к главному зданию школы, чтобы скрыться в коридорах, когда внезапно услышала голос. Он прорезал морозный утренний воздух резко и неожиданно, как холодное острое лезвие.       — Белла!       Я инстинктивно замерла на полушаге. Мое имя прозвучало не просто громко, чтобы привлечь внимание — оно прозвучало слишком настойчиво, слишком самоуверенно и требовательно, как если бы его обладатель искренне верил, что имеет на меня и мое время какие-то неоспоримые права.       Лиам.       Он стоял у своей «Хонды», небрежно скрестив ноги и облокотившись на нагретый металл капота. Вся его поза лучилась тем самым напускным, тщательно отрепетированным равнодушием, которое парни его типа так часто и безуспешно пытаются выдать за естественную природную харизму. Яркие солнечные лучи падали на его светлые волосы, заставляя их отражать свет так сильно, что вокруг его головы образовался почти настоящий светящийся нимб. Почти. Этот эффект мог бы сработать, если бы я точно не знала, что зачастую за этим обманчивым ангельским сиянием скрывалась самая тривиальная, привычная человеческая смесь раздутого самолюбия и непробиваемого самодовольства.       — Я вас догоню, — тихо бросила я подругам, не сводя напряженного взгляда с фигуры парня.       Джессика тут же подобралась, ее спина выпрямилась, брови удивленно взлетели вверх, а глаза мгновенно блеснули нескрываемым хищным интересом. Для нее острый запах любой назревающей новой драмы действовал в разы лучше самого крепкого утреннего кофеина. Анжела, напротив, поняла всю неловкость ситуации совершенно без лишних слов. Она мягко, но настойчиво тронула замершую в ожидании шоу Джессику за локоть и, бросив на меня короткий, глубоко сочувствующий взгляд из-под очков, потянула подругу прочь. В этом мимолетном взгляде было заложено гораздо больше искреннего понимания, чем во всех непрошеных советах мира.       Я шумно выдохнула сквозь плотно сжатые губы, чувствуя холодный воздух в легких, и мысленно возвела вокруг себя защитную стену, собираясь с силами перед предстоящим разговором.       — Привет, — сказала я, останавливаясь в паре шагов от него. Я тщательно выверила это расстояние: достаточно близко, чтобы со стороны это казалось вежливой беседой старых знакомых, но ровно настолько далеко, чтобы физически не позволить ему вторгнуться в мое личное пространство. Я скрестила руки на груди, создавая дополнительный барьер.       — «Привет»? — он усмехнулся, скривив губы, но в его голосе не было ни малейшего намека на шутку или радость от встречи. Его светлые глаза сузились, сканируя мое лицо в поисках вины, которую он ожидал там увидеть. — Две недели, Белла. Две недели абсолютной тишины. Ни одного жалкого сообщения. Ни одного короткого звонка. Вообще ничего. Я, черт возьми, даже начал проверять, не сломался ли мой телефон и не отключили ли мне связь.       Он говорил слишком громко, намеренно форсируя голос, слишком эмоционально и театрально — так, чтобы его недовольство было слышно на половину парковки. Ему всегда нужны были зрители для его драм.       — Я перебрал в голове десятки причин, — продолжал он, делая резкий, агрессивный шаг ближе ко мне, вынуждая меня рефлекторно напрячься. — Подумал, может, ты серьезно заболела. Может, что-то случилось в семье или с Чарли. А потом до меня наконец-то дошло: ты просто решила, что я тебе больше не нужен. Что меня можно просто вычеркнуть.       Резкий порыв ледяного ветра ударил мне в лицо, разметав волосы и донеся до меня запах его дорогого парфюма. Это был свежий, чуть резковатый аромат с цитрусовыми нотками — тот самый, что еще пару месяцев назад казался мне приятным и легким. Теперь же, смешавшись с его агрессией и моим раздражением, он ощущался как удушливо навязчивый, химический и плоский.       — Лиам, — начала я предельно спокойным, ровным тоном, пытаясь погасить этот разгорающийся костер истерики, — что ты нес…       — Не надо, — резко перебил он, выставив вперед руку с растопыренными пальцами, словно защищаясь от моих слов. — Не надо этих нелепых оправданий. Я просто хочу понять логику. После того вечера в Сиэтле… ты ведь помнишь его? Конечно, ты помнишь. Мы сидели в том кафе и говорили обо всем на свете — о книгах, которые ты читаешь, о музыке, о жизни. Ты смотрела на меня и смеялась моим шуткам. Я думал… — он запнулся, тяжело и шумно глотая морозный воздух, его кадык дернулся. — Я правда думал, что это все что-то значит.       Он говорил это искренне. Но, глядя на его напряженное лицо, я четко осознавала: это была специфическая искренность человека, с пеленок привыкшего, что мир безоговорочно вращается исключительно вокруг него. В его глазах читалась не глубокая сердечная боль от потери близкого человека, а лишь горькое, кровоточащее, уязвленное самолюбие. Как кто-то посмел отказаться от него, от Лиама?       — Все резко изменилось ровно в тот момент, когда ты связалась с ними, — сквозь зубы процедил он, и в его голосе зазвенела уже не скрываемая, откровенная злость. — Каллены. И особенно он.       Он дергано кивнул куда-то в сторону выезда со школы, и я, совершенно не желая поддаваться на его провокации, все же непроизвольно перевела взгляд. Там, через дорогу, у самой кромки темного хвойного леса, в густой тени деревьев неподвижно стоял матово-черный спорткар. Прислонившись к его капоту с обманчивой, кошачьей расслабленностью, за нами наблюдал Джаспер. Его лицо казалось высеченным из мрамора, взгляд был абсолютно спокоен и непроницаем, но я почти кожей чувствовала исходящее от него напряжение. Воздух между нами на другом конце парковки будто вибрировал от сдерживаемой силы.       — Майк еще тогда говорил мне, что они ненормальные, — продолжал нагнетать Лиам, возвращая мое внимание к себе. — Что с ними всеми что-то фундаментально не так. Они слишком красивые, словно с обложки, слишком холодные, слишком… неестественно идеальные. Он говорил, что они каким-то странным образом влияют на людей, подавляют их. Я тогда смеялся ему в лицо. А теперь я смотрю на тебя, на то, как ты себя ведешь — и понимаю, что, может быть, этот идиот Ньютон был прав от первого до последнего слова.       — Ты вообще ничего не понимаешь, — мой голос прозвучал тихо и ровно, но в нем отчетливо прорезался металл и колкий лед. — И ты сейчас несешь какую-то откровенную ахинею, собранную из школьных сплетен.       — Так объясни мне! — вдруг сорвавшись, выкрикнул он. Несколько учеников, проходивших мимо к своим машинам, удивленно обернулись, сбавив шаг. Лиама это ничуть не смутило, казалось, публика его только раззадоривала. — Объясни, почему ты сейчас смотришь на него так, будто я — просто пустое место, просто серый фон? Почему ты стоишь здесь, разговариваешь со мной, но все твои мысли находятся где-то там, за моей спиной? Что с тобой происходит, Белла? Он что, сделал тебе что-то? Припугнул? Они…       — Хватит, — резко и жестко оборвала я, шагнув вперед, сокращая дистанцию, чтобы он заткнулся.       Но он был слишком погружен в свою обиду и не услышал предупреждения в моем голосе.       — Ты изменилась, — его тон стал ниже, приобретая неприятные, обвиняющие нотки. — С тех самых пор, как эти фрики появились в твоей жизни, ты стала… другой. Холоднее. Замкнутее. Ты постоянно витаешь в облаках. Как будто ты — это уже не ты.       Я медленно прищурилась, чувствуя, как внутри закипает глухое раздражение, вытесняя остатки вежливости.       — Как интересно, — очень тихо произнесла я, глядя ему прямо в глаза. — Значит, ты только сейчас это заметил? А в твою голову не приходила мысль, что, может быть, я всегда была именно такой, просто лично тебе очень нравилась другая, удобная версия меня?       Он растерянно моргнул, его гневная тирада сбилась. На секунду на его лице отразилось искреннее непонимание.       — Что ты несешь?       — То, что, возможно, все это время ты видел перед собой не живого человека, а лишь удобное отражение своих собственных фантазий, — я снова скрестила руки на груди, чувствуя себя абсолютно спокойной. Иллюзии рушились, и это было прекрасно. — Тебе безумно нравилась сама идея Беллы — тихой, скромной, всегда внимательной девочки, которая молча слушает твои россказни, послушно кивает и со всем соглашается. Девушки, которую, как ты думал, можно легко впечатлить парой заученных шуток и билетами на посредственный хоккейный матч. Но вот беда, Лиам — настоящая Белла не нуждается в твоем или чьем-либо еще одобрении.       Он недоверчиво хмыкнул, а затем усмехнулся — холодно, криво, пытаясь сохранить лицо.       — Ну конечно, как же иначе, — процедил он с ядовитым сарказмом. — Теперь я, значит, просто «не подхожу» вашему высочеству. Ты ведь у нас теперь слишком умна, слишком загадочна и слишком «особенная» для местных. А я всего лишь парень из Сиэтла, да? Слишком обычный для тебя.       — Нет, — я медленно покачала головой, не отрывая от него тяжелого взгляда. — Дело не в том, что ты обычный. Ты просто до смешного самоуверенный, бесконечно самовлюбленный и с детства привык, что любая девчонка в этом штате считает за невероятную честь просто оказаться с тобой рядом. И когда кто-то вдруг осмеливается выйти за рамки твоего идеального сценария, где ты главный герой, ты не можешь этого принять и начинаешь злиться.       Он сделал еще один, резкий шаг вперед, агрессивно сокращая дистанцию, и я физически ощутила, как тяжелеет воздух между нами. Я не отстранилась, лишь чуть вздернула подбородок, внимательно наблюдая за тем, как что-то темное и тяжелое меняется в его взгляде. Это уже была не просто ярость или уязвленное самолюбие. Нет, это было нечто куда более едкое и неприятное. Глубокое, ядовитое разочарование, густо перемешанное с откровенным презрением, исказило его красивые, правильные черты лица, делая их жесткими и чужими.       — Ты просто боишься, — процедил он, и его голос обрел ту снисходительную, псевдо-психологическую интонацию, которой люди обычно пытаются прикрыть собственную уязвимость. Он словно ставил мне диагноз. — Боишься нормальных, здоровых отношений. Боишься настоящей близости, где нужно открываться и быть уязвимой. Потому и прячешься за этими загадочными, отмороженными типами, с которыми у тебя никогда не будет ничего реального. Тебе так безопаснее, да?       Я едва заметно усмехнулась, чувствуя, как внутри вместо гнева разливается лишь холодная, кристальная ясность.       — Смешно, — мой голос прозвучал тихо, но каждое слово падало между нами, как тяжелый камень. — Ты называешь «близостью» то, что изначально существует исключительно в твоей голове. Мы перекинулись парой фраз, выпили кофе — и ты уже в красках написал целый роман. Роман, в котором ты, разумеется, благородный главный герой, спасающий серую мышку, а я должна быть вечно благодарной, восторженной зрительницей, хлопающей в ладоши на каждую твою реплику.       Кровь мгновенно отхлынула от его лица. Он побледнел так резко, что на скулах проступили неровные красные пятна, но меня уже было не остановить. Плотина прорвалась.       — И, кстати, Лиам, — я слегка наклонила голову, глядя на него с почти научным интересом, — ты действительно на полном серьезе думаешь, что обычный разговор о книгах — это флирт? Что если девушка обсуждает с тобой сюжет, она автоматически набивается к тебе в постель? Боже, это действительно многое объясняет. С чего ты вообще вбил себе в голову, что между нами что-то будет или даже может быть? Да, мы какое-то время крутились в одной компании. Да, мы пару раз переписывались от скуки и обсуждали классическую литературу, но… на этом все. Точка. Это был просто треп, Лиам. Никаких скрытых смыслов.       — Значит, я для тебя просто развлечение, да? — прошипел он сквозь плотно сжатые зубы, тяжело дыша. Его ноздри раздувались. — Просто временная игрушка, чтобы скоротать время? Пока не пришел кто-то побогаче и поинтереснее, чтобы потешить твое эго?       — Нет, — ответила я абсолютно спокойно, не моргая выдерживая его полный ненависти взгляд. — Ты не развлечение. Ты — урок. И, честно говоря, далеко не самый приятный.       Он судорожно сжал кулаки, костяшки пальцев побелели от напряжения. В его перекошенном лице не осталось ни единой черты от того милого, «обаятельного» парня, любимца колледжа, которым он так отчаянно старался казаться. Маска слетела окончательно. Осталась только мертвой хваткой сжатая челюсть, лихорадочно вспыхивающий в глазах гнев и растоптанная, кровоточащая гордость.       — Знаешь, Белла, — сказал он, холодно и криво усмехнувшись, пытаясь нанести ответный удар, ударить как можно больнее. — Тебе почему-то кажется, что ты какая-то особенная. Но, может быть, ты просто виртуозно прячешь свою абсолютную внутреннюю пустоту за этими заумными словами и надменным видом. Может, никто не может быть с тобой, потому что ты сама понятия не имеешь, кто ты такая. И я думаю, ты на самом деле вообще никакая. Просто пустышка.       Я молчала, глядя на то, как он тяжело дышит после своей тирады, ожидая моей реакции. Ожидая слез, обиды, крика. Чего угодно. Но внутри меня было тихо. После изощренных, пропитанных настоящим ядом и уничтожающих оскорблений профессора Снейпа, после его уничижительного шепота в подземельях, способного препарировать душу наживую, слова этого самовлюбленного мальчишки казались мне не более чем жужжанием назойливой мухи. У Лиама просто не было того калибра, чтобы задеть меня.       — Может быть, — ответила я, и на моих губах появилась легкая, почти снисходительная полуулыбка. — Но согласись, это должно быть вдвойне унизительно для тебя: осознавать, что даже такая «никакая пустышка» не захотела иметь с тобой ничего общего.       Он поперхнулся воздухом, словно я ударила его под дых. В его глазах мелькнуло бессилие. Он грязно выругался сквозь зубы — резко, отрывисто, — круто развернулся на пятках и быстрым, дерганым шагом направился к своей машине.       — Да пошла ты нахрен, Свон! — бросил он через плечо, с такой силой захлопнув за собой дверцу, что стекло жалобно звякнуло.       Мотор его старой машины натужно взвыл. Машина агрессивно сорвалась с места, едва не зацепив соседний пикап, и с визгом вылетела с парковки, оставив после себя лишь жирный черный след жженой резины на асфальте и едкий, растворяющийся в морозном воздухе запах дешевого, бессильного гнева.       Я стояла абсолютно неподвижно, словно заледенев, и физически ощущала, как колючий морозный воздух безжалостно обжигает раскрасневшиеся щеки, забираясь под воротник куртки. Сердце всё ещё стучало чуть быстрее обычного после этой безобразной сцены, но внутри уже разливался странный, почти звенящий покой. Джаспер всё ещё был там. Он стоял на другой стороне дороги, сливаясь с серыми тенями сумеречного Форкса, неподвижный, как мраморное изваяние. Мы встретились взглядами — это длилось всего долю секунды, коротко, почти незаметно для окружающего мира. Без единого слова. Но в его потемневших глазах, в едва заметном наклоне головы было всё то, что совершенно не нуждалось в жалких человеческих объяснениях. Он чувствовал каждую эмоцию, пульсирующую вокруг меня, и его спокойствие передавалось мне невидимыми волнами. Всё произошло именно так, как должно было произойти. Гнойник вскрылся.       Знала ли я о настоящих чувствах Лиама?       Если быть до конца честной с самой собой — подозревала.       Было бы непростительно глупо и лицемерно не заметить его очевидный, нарастающий интерес. Эти слишком долгие, затянувшиеся взгляды, когда я чувствовала его глаза на своем профиле; его неловкие, но до раздражения настойчивые попытки якобы случайно прикоснуться к моему плечу или заправить прядь волос мне за ухо. Его смех в ответ на мои самые несмешные шутки, звучащий неестественно громко и на долю секунды дольше, чем нужно. А ещё — это невыносимое, постоянное давление со стороны. Вечные подколки Мэтта, многозначительные ухмылки общих знакомых… Казалось, будто весь мир сговорился и решил агрессивно напомнить мне, что я обязана соответствовать какой-то невидимой, но строго прописанной за меня роли. «Белла и Лиам» — им до одури нравилось, как это звучит. Красивая пара. Это напоминало готовый сценарий для типичного, приторного подросткового фильма, где всё всегда решается по одним и тем же незыблемым правилам: совместный кофе после занятий, долгие прогулки за ручку, неловкий первый поцелуй на крыльце и обязательное, картонное счастье в финале.       Проблема заключалась лишь в том, что я никогда не умела жить по этим правилам.       Я абсолютно ничего к нему не чувствовала. И именно это — это пугающее, мёртвое спокойствие — было самой большой проблемой. Я смотрела на него, когда он улыбался, и кристально ясно понимала: он — объективно хороший парень. Да, немного самовлюблённый, местами эгоистичный, избалованный женским вниманием, но не злой. Однако внутри меня ничто не отзывалось на его присутствие. Ни единой искры, ни капли тепла. Только звенящая, вакуумная пустота. Это не был обжигающий холод, нет. Это было скорее глухое отчуждение, как если бы между мной и всеми остальными нормальными людьми возвели толстую, непробиваемую стеклянную стену. Я могла видеть их лица, могла слышать их смех, могла даже весьма убедительно поддерживать разговор — но я больше не могла чувствовать их мир по-настоящему.       Я слишком давно жила на грани — балансируя над пропастью между мирами, между прошлыми и будущими жизнями, между той наивной девочкой, которой я когда-то была, и той, кем неотвратимо должна была стать. После всего того мрака и чуда, что я видела, после всей пережитой боли, обычная, размеренная человеческая жизнь казалась мне невозможной, непозволительной роскошью. Я слишком крепко привыкла быть ненормальной. Привыкла к тяжести смертельных тайн, к постоянному ожиданию боли, к тому пугающему факту, что любое сильное чувство — это всегда риск, всегда с густой примесью смертельной опасности. Мир Лиама, где всё было до тошноты просто, где любовь — это просто красивое слово из поп-песен, а не древнее заклинание с разрушительным побочным эффектом, был для меня бесконечно чужим.       И как, спрашивается, я должна была закончить всё с Лиамом, не разбивая его хрупкое, мальчишеское сердце? Я не знала. У меня не было инструкции. Поэтому я выбрала самый трусливый, самый жалкий, но, как мне тогда искренне казалось, самый безболезненный путь — абсолютное молчание. Тотальное игнорирование. Я создала искусственную паузу, бесконечно растянутую во времени, наивно надеясь, как будто сама тишина сможет однажды объяснить ему то, чего я физически не могла выразить словами.       Да, это было по-детски безответственно. Да, это было невероятно глупо.       Но я не умею резко разрывать связи, рубить сплеча — я умею только позволять им медленно растворяться, исчезать, как туман поутру. Он, конечно же, заслуживал честности. Заслуживал того, чтобы я села напротив и всё объяснила. Но ведь правда — голая, уродливая правда — всегда ранит куда больнее, чем мягкая, уклончивая ложь умалчивания.       А я… я просто не была готова снова становиться причиной чужой боли. И вовсе не потому, что я до дрожи боялась его реакции, его криков или обвинений — а потому, что в каждом подобном болезненном разрыве мне неизбежно приходилось смотреть в метафорическое зеркало.       И видеть там — исключительно саму себя.       Видеть ту, кто виртуозно умеет разрушать всё, к чему прикасается. Ту, кто неизменно, словно проклятие, приносит хаос и разруху в чужие, спокойные жизни, просто существуя с ними рядом.       И всё же, несмотря на всю свою желчь сегодня, Лиам был прав хотя бы в одном. Угодил в самую точку. Я действительно не знала, кто я такая. Я потеряла нить, не знала, где именно заканчивается неуклюжая, человеческая Белла Свон — и начинается всё то пугающее остальное, что пустило во мне корни.       Может быть, именно поэтому я так отчаянно, с таким упорством искала ответы в глазах тех, кто сам уже очень давно перестал быть людьми. Потому что только рядом с ними, в их холодной, бессмертной тени, моя собственная сломанность и странность хотя бы обретала смысл. Там я не была аномалией.       А у Лиама — этого смысла не было и быть не могло.       Он жил потрясающе просто. Пил свой карамельный макиато, плоско шутил на тусовках, азартно играл в хоккей по выходным. Он чётко знал, кем он был в этой иерархии, чего хотел от будущего года, к чему шёл. И именно в этой кристальной ясности заключалась его величайшая сила — и его же абсолютная слепота.       Лиам просто не мог понять (и слава Мерлину), что за невидимой гранью его залитого солнцем, понятного мира существует ещё один — мой мир. Мир теней, крови и вечности. И уж точно не ему, мальчишке с уязвленным эго, судить меня за то, что я больше не вписываюсь в их простую, уютную и такую безопасную схему бытия.       Вздохнув так тяжело, что облачко пара на мгновение скрыло обзор, я глубже засунула замерзшие руки в карманы плотной куртки и заставила себя сделать первый шаг. Снег, выпавший ночью, громко и предательски хрустел под подошвами моих старых ботинок, нарушая звенящую тишину зимнего леса. Каждый шаг навстречу Джасперу давался мне с изматывающим, разрывающим изнутри двойственным чувством. Часть меня — та логичная, осторожная часть, что помогла мне пережить войну — отчаянно вопила о том, что нужно немедленно развернуться. Мне хотелось сорваться на бег, укрыться за спасительной, непроницаемой стеной вечнозеленых елей, затеряться в их колючих ветвях, где ни один сверхъестественный хищник не смог бы меня найти. Но другая, неподвластная разуму сторона моего существа, тянулась к нему с такой первобытной, непреодолимой силой, что от этого становилось до чертиков страшно. Это притяжение не поддавалось никакой логике. Оно было сродни неумолимой гравитации, мощному магнитному полю, которое с легкостью перечеркивало все известные мне законы физики и здравый смысл. Я до скрипа стискивала зубы, злясь на саму себя за эту жалкую слабость. Меня выводило из себя то, как предательски спотыкается и замирает мое сердце, стоит лишь взгляду выцепить среди деревьев его высокую, обманчиво расслабленную, но внутренне напряженную фигуру.       Он стоял неподвижно, как изваяние из идеального мрамора, и неотрывно наблюдал за моим приближением. Его золотистые глаза, обычно напоминавшие жидкий янтарь, сейчас казались пугающе темными на фоне ослепительно белых снегов Форкса. В их глубине читалась древняя, абсолютно нечеловеческая усталость ветерана бесчисленных войн, которая причудливым образом смешивалась с острой, хищной внимательностью. Я буквально чувствовала на себе этот пристальный взгляд: он скользил по моей коже, оставляя за собой мурашки, словно это было реальное, физическое прикосновение ледяных пальцев. Воздух в разделяющем нас пространстве словно сгустился и тихо потрескивал, наэлектризованный, как за секунду до удара смертоносной грозы. Даже сквозь морозный ветер до меня доносился его запах. От него веяло обжигающей морозной свежестью, терпкостью сухих осенних листьев и чем-то еще — чем-то настолько глубоким и неуловимо притягательным, от чего у меня всегда непроизвольно кружилась голова и путались мысли.       — Тебе совершенно не стоило приезжать, — произнесла я, выдавив кривую, лишенную тепла улыбку. Я намеренно остановилась в паре метров от него. Это была тщательно выверенная дистанция: достаточно близко, чтобы кожей ощущать исходящий от его тела неестественный, могильный холод, но все же достаточно далеко, чтобы сохранить для самой себя хотя бы хрупкую иллюзию личного пространства и независимости. — Я вполне способна со всем справиться сама, без нянек.       — Я ни секунды в этом не сомневаюсь, — его ответ прозвучал бархатно и тихо, почти шепотом. В его голосе скользил тот самый легкий, едва заметный южный акцент, отголосок его человеческого прошлого, который помимо моей воли всегда действовал на мои оголенные нервы как мощнейшее успокоительное. — Просто хотел увидеть тебя.       И именно эта его спокойная покорность бесила меня еще больше. Я прекрасно знала, что он сейчас делает. Он снова беззастенчиво использовал свой дар. Свои проклятые эмпатические способности, чтобы незаметно проникнуть в мой разум, сгладить мои острые углы и погасить ярость, которая только что пылала во мне ярким пламенем. Я почти физически, словно при погружении в теплую воду, ощущала, как невидимые волны искусственного, навязанного извне спокойствия мягко омывают мое сознание, заставляя сведенные судорогой мышцы плеч предательски расслабиться.       Я с трудом удержалась от того, чтобы раздраженно не закатить глаза, торопливо и мысленно воздвигая блоки против его влияния. С того самого злополучного дня, как я узнала, что являюсь чертовой истинной парой Джаспера Хейла, он начал крутиться рядом постоянно. Это было похуже школьных лет, когда Драко Малфой вечно терся поблизости, обожая вынюхивать наши с Роном и Гермионой секретные планы. Это было постоянное присутствие, ненавязчивое на первый взгляд, но абсолютно неотвратимое наблюдение. Куда бы я ни направилась, я всегда чувствовала его неподвижный силуэт на периферии своего зрения. Он стал моей неизменной тенью, моим личным, невероятно привлекательным внешне, но от того лишь более раздражающим и удушающим надзирателем.       Но как же сильно меня тянуло к нему. Во имя Мерлина, как же мучительно меня к нему тянуло. Половина моего существа кричала о том, что нужно сделать шаг вперед, сократить это жалкое, искусственное расстояние между нами. Мне до дрожи в коленях хотелось уткнуться замерзшим носом в его твердую, как камень, грудь, глубоко вдохнуть его дурманящий запах и позволить ему спрятать меня, защитить от всего этого обезумевшего мира. Мои заледеневшие руки сами по себе, словно живя отдельной жизнью, хотели вырваться из карманов и потянуться к его густым светлым волосам. Но именно эта неконтролируемая, почти животная тяга, лишающая меня рассудка, вызывала во мне самые сильные приступы жгучей, бессильной ярости. Это была не моя собственная воля. Это была не осознанная любовь, а какая-то дурацкая, примитивная вампирская магия. Древний проклятый инстинкт, который посмел нагло решать за меня, кого мне желать до потери пульса и с кем мне суждено быть до конца времен.       — Джаспер, не надо, — процедила я сквозь крепко стиснутые зубы. Я сжала кулаки в глубоких карманах куртки с такой отчаянной силой, что коротко остриженные ногти болезненно впились в нежную кожу ладоней, почти прорывая ее до крови. Эта резкая, пульсирующая физическая боль стала моим спасательным кругом: она помогла мне отрезветь, вынырнуть из теплого омута и стряхнуть липкое, дурманящее наваждение его дара. — Не навязывай мне, пожалуйста, то, к чему я абсолютно не готова. Перестань посылать мне эти свои искусственные флюиды спокойствия, словно я истеричный ребенок, которого нужно убаюкать. Я хочу злиться. Я имею полное, безоговорочное право злиться на всё происходящее!       Он сделал медленный, бесшумный шаг вперед. Всего один плавный шаг, но он мгновенно, безвозвратно изменил шаткий баланс сил между нами. Теперь расстояние сократилось настолько, что мне приходилось высоко задирать голову, чтобы прямо смотреть в его глаза. Его бледное лицо оставалось абсолютно непроницаемым, как идеально высеченная мраморная маска античного бога, но в жидком золоте его радужек плясали темные, смертельно опасные искры. Я почувствовала, как у меня болезненно перехватило дыхание, а легкие отказались втягивать морозный воздух. Мое человеческое тело предательски, инстинктивно отозвалось на его пугающую близость: пульс гулко подскочил, отбивая бешеный ритм где-то в горле, а замерзшие щеки стремительно загорелись предательским, жарким румянцем. Я всей душой ненавидела эту невидимую, но осязаемую связь между нами. Эту искрящуюся, обжигающую энергию, которая гудела в воздухе и заставляла мой мозг отключаться, забывая обо всем на свете, кроме четких контуров его бледных губ и резкой, мужественной линии челюсти.       — Почему ты так отчаянно отторгаешь сам факт того, что мы связаны? — очень тихо, почти на грани слышимости спросил он. В его глубоком голосе не было ни капли упрека, ни тени раздражения — только глубокая, искренняя и немного болезненная попытка понять меня. Он даже не пытался коснуться меня, напряженно держа руки вытянутыми вдоль туловища, словно боялся спугнуть. Но это его кажущееся, замороженное бездействие ощущалось в тысячу раз тяжелее и напряженнее любой открытой агрессии.       — Да потому что я не хочу, чтобы все снова было решено за меня! — мой голос сорвался на хриплый крик, гулким, надрывным эхом отразившись от пустых машин на школьной парковке. Я резко выдернула руки из карманов и в отчаянии всплеснула ими в воздухе, словно пытаясь отогнать невидимую паутину. — У меня просто не осталось права на элементарный выбор. Вы, Каллены, просто бесцеремонно ворвались в мою и без того сложную жизнь и перевернули ее с ног на голову, даже не спросив разрешения. Для Эдварда я, видите ли, ходячий наркотик, его персональная певица, для тебя — судьбой предначертанная, единственная и неповторимая пара. А мне, черт возьми, что со всем этим делать?! Как мне с этим жить?       Я тяжело, прерывисто дышала, моя грудь высоко и часто вздымалась, втягивая обжигающе холодный воздух. Слова вылетали из меня как пули из пулемета — зло, резко, безжалостно. Я смотрела на него снизу вверх, ожидая немедленных возражений. Я внутренне готовилась к тому, что он начнет защищаться, приводить логичные аргументы, говорить о непреодолимых инстинктах или оправдывать жестокую иронию судьбы. Но Джаспер просто неподвижно стоял и молча смотрел на меня. Я поняла, что его эмпатия сейчас работала в совершенно обратную сторону: он не посылал мне покой, жадно, как губка, впитывал каждую каплю моей боли, мою горькую растерянность, мое удушающее чувство зверька, навсегда загнанного в глухой угол. Я видела, как тяжело дернулся кадык на его горле, сглатывая этот ядовитый эмоциональный коктейль, как едва заметно, до белизны напряглись острые скулы.       Он понимал меня. И именно в этом крылась самая большая, самая неразрешимая проблема из всех. Если бы он был просто очередным высокомерным, помешанным на инстинктах вампиром, тупо требующим покорности от своей пары, мне было бы в сотни раз проще его ненавидеть и отталкивать. Но Джаспер Хейл был слишком сложным. Он был глубоко изломан своим собственным, залитым кровью темным прошлым, и он, как никто другой в этом мире, прекрасно знал, каково это — быть безвольной марионеткой в чужих жестоких руках, годами не иметь ни малейшей власти над собственной жизнью и судьбой. Он читал мои эмоции как открытую, до боли знакомую ему книгу.       Между нами повисла неестественно густая тишина, казавшаяся почти осязаемой. Она давила на плечи невидимым свинцовым грузом, заполняя собой каждую молекулу влажного воздуха школьной парковки. Ледяной порывистый ветер Форкса, несущий в себе вечный запах мокрой хвои, прелой земли и надвигающегося шторма, безжалостно трепал полы моей куртки, бесцеремонно забираясь под шерстяной свитер. Он колол кожу тысячами невидимых ледяных игл, но парадокс заключался в том, что я совершенно не чувствовала этого пронизывающего холода. Внутри меня бушевал настоящий пожар. Этот всепоглощающий жар, исходящий от моего собственного яростного возмущения, от выброшенного в кровь адреналина и от странной, пульсирующей, не поддающейся никакому логическому объяснению связи с Джаспером, согревал меня сейчас лучше любого полыхающего камина. Моя кровь кипела, стуча в висках оглушительным набатом.       Я до боли закусила нижнюю губу, чувствуя на языке слабый солоноватый привкус. Мой гнев, выплеснувшийся наружу таким бурным, неконтролируемым потоком, начал стремительно остывать, оставляя после себя лишь горький осадок растерянности. Я с замиранием сердца понимала, что, возможно, сказала слишком много, была слишком резкой, слишком жестокой по отношению к тому, кто сам был соткан из незаживающих шрамов. Но я не могла, да и не хотела брать свои слова обратно. Каждое брошенное в этот холодный воздух слово было моей выстраданной правдой, моим криком о помощи. В глубине души я отчаянно, до слез хотела быть просто обычной девушкой. Я хотела переживать о не сданных тестах по биологии, о том, какое платье выбрать на выпускной, с кем пойти в кино на выходных — жить с обычными, понятными человеческими проблемами, а не оказываться каждый день в самом эпицентре смертоносных сверхъестественных страстей. И в то же самое время, не отрывая взгляда от его идеального, словно высеченного из самого светлого мрамора лица, на котором сейчас застыло выражение глубокого, почти человеческого страдания, я с пугающей ясностью понимала одну вещь. Обычная, тихая, размеренная жизнь больше никогда меня не устроит. Она покажется мне пресной, бесцветной и невыносимо скучной после того, как я прикоснулась к этому опасному, завораживающему миру.       Джаспер двигался так, как двигаются только хищники — плавно, тягуче и абсолютно бесшумно. Он медленно, словно давая мне драгоценное время на то, чтобы отстраниться, сделать шаг назад, спастись бегством, поднял свою руку. Я следила за этим движением завороженным взглядом кролика, смотрящего на удава. Его рука приблизилась к моему лицу, и он почти невесомо, с затаенной робостью коснулся костяшками длинных, холодных пальцев моей пылающей щеки.       От этого ледяного, убийственно осторожного прикосновения по моему хрупкому человеческому телу мгновенно пробежал миллион ослепительных электрических разрядов. Казалось, каждый нерв в моем организме вспыхнул, замыкаясь от перегрузки. Я судорожно вздрогнула, шумно втянув сквозь зубы морозный воздух, но не отстранилась. Мои ноги словно приросли к потрескавшемуся асфальту. Я просто физически не смогла заставить себя отодвинуться от этого источника обжигающего холода. В этом легком, едва ощутимом жесте было заключено столько сдерживаемой веками страсти, столько отчаянной, бережной нежности и затаенной боли, что вся моя возведенная броня, вся моя колючая злость начала стремительно таять. Она плавилась, как воск под палящим солнцем, превращаясь в нечто совершенно иное — в чувство настолько глубокое, всеобъемлющее и пугающее своей силой, что у меня перехватило дыхание. Он читал мои эмоции, я знала это. Хейл чувствовал, как мой гнев сменяется трепетом, как страх уступает место непреодолимой тяге.       Он медленно опустил руку, словно отрывая от себя часть собственной души, оставляя на моей разгоряченной коже фантомное, покалывающее ощущение льда. Джаспер слегка отстранился, делая полшага назад, возвращая мне необходимое пространство для маневра и глоток кислорода. Едва уловимая тень полуулыбки — скорее намек на нее, смягчивший суровые линии его рта — тронула его бледные губы, когда он посмотрел на меня своими невероятными глазами, в которых сейчас вместо темного золота плескалась мягкая, теплая охра.       — Прокатимся? — его голос звучал бархатно и низко. Он слегка кивнул на автомобиль, припаркованный как раз за его плечом.       Темный, идеально отполированный глянцевый кузов его шикарной иномарки отражал тусклый, болезненно-желтый свет редких уличных фонарей, словно зеркало. Машина выглядела под стать своему хозяину — хищной, быстрой, скрывающей под капотом невероятную мощь. В его тоне больше не было ни капли прежнего напряжения, ни попытки надавить или использовать свой дар. Это было открытое предложение перемирия, белый флаг, поднятый над полем нашей эмоциональной битвы.       Я часто-часто моргнула, отчаянно тряхнув головой, пытаясь сбросить с себя это сладкое, дурманящее оцепенение, вызванное близостью вампира и его прикосновением. Практичная, приземленная, чисто человеческая часть моего мозга, отчаянно цепляющаяся за остатки здравого смысла, ухватилась за первый попавшийся логичный вопрос. Это было необходимо, чтобы не дать мне окончательно потерять голову от этой убийственной, сводящей с ума химии, бушующей между нами.       — А как же пикап? — спросила я, стараясь изо всех сил, чтобы мой голос звучал ровно и повседневно, хотя он все равно предательски дрогнул на последнем слоге.       Я скосила глаза в сторону. Мой верный, старый, выкрашенный в выцветший красный цвет грузовичок, подаренный Чарли, одиноко и сиротливо оставался стоять на пустеющей парковке. Он был моим островком безопасности, моим символом независимости, и мысль о том, чтобы просто бросить его здесь без присмотра под надвигающимся дождем, казалась мне неправильной.       — Эмметт прикатит его к твоему дому к вечеру, — совершенно спокойно, с легкой долей иронии ответил Джаспер. Он грациозно обогнул капот своей машины и с тихим щелчком открыл передо мной пассажирскую дверцу, приглашающе отступая в сторону. Из салона пахнуло дорогой кожей и тем непередаваемым, свежим ароматом, который всегда исходил от самого Джаспера.       Я замерла на месте. Мой взгляд метался между его высокой, напряженной фигурой, распахнутой дверью дорогого автомобиля и силуэтом моего старого пикапа вдалеке. Выбор. У меня все еще был выбор, о котором я так кричала всего пару минут назад. Никто не держал меня силой. Я действительно могла развернуться на каблуках, гордо зашагать к своему грузовику, завести его ревущий мотор и уехать прочь, оставив его стоять под дождем. Я могла попытаться вернуться к своей иллюзии нормальности.       Но, подняв глаза и вновь встретившись с его пронзительным, выжидающим взглядом, полным надежды и затаенной тоски, я поняла одну непреложную истину. Вся моя сегодняшняя злость, все крики о независимости были лишь жалким защитным механизмом. Моей попыткой отсрочить неизбежное. Истина же заключалась в том, что, несмотря на все мои человеческие страхи, на возмущение тем, как круто изменилась моя жизнь, и на ужас перед опасностями его мира, меня неумолимо, словно магнитом, тянуло в его орбиту. Я не могла сопротивляться этой гравитации, да и не хотела больше. Я тяжело, обреченно вздохнула, признавая свое полное и безоговорочное поражение, и, не оглядываясь больше на свой пикап, сделала решительный шаг навстречу открытой двери его машины.       Я опустилась на мягкое кожаное сиденье, и дверь за мной закрылась с глухим, солидным звуком, мгновенно отсекая завывания ветра и шум школьного двора. Секундой позже Джаспер оказался на водительском месте. Он скользнул в салон с той невероятной, нечеловеческой грацией, к которой я, наверное, никогда не смогу привыкнуть до конца. Двигатель ожил с едва слышным, мощным рычанием, и автомобиль плавно выскользнул с парковки, оставляя позади здание старшей школы.       Какое-то время мы ехали в абсолютном молчании. Однако та тяжелая, удушающая тишина, что висела между нами на улице, здесь, в замкнутом пространстве машины, чудесным образом трансформировалась во что-то иное. Она стала уютной, почти умиротворяющей, давая нам обоим возможность перевести дух после эмоциональной бури.       Джаспер бросил на меня короткий взгляд своих потемневших глаз, заметив, как я невольно поежилась, обхватив себя руками. Его пальцы тотчас потянулись к приборной панели. С тихим щелчком он включил печку на максимум, и из дефлекторов тут же хлынула волна горячего воздуха. Тепло начало медленно прогонять из моих костей ледяную сырость Форкса, согревая озябшие плечи и руки. Этот простой, приземленный жест заботы тронул меня до глубины души, заставив остатки недавней обиды окончательно раствориться в теплом воздухе салона.       Затем он включил радио. Из динамиков негромко полилась музыка — какая-то меланхоличная, тягучая альтернативная композиция, в которой переплетались переборы акустической гитары и низкий голос солиста. Мелодия идеально ложилась на серый пейзаж за окном, где сквозь пелену начинающегося дождя мелькали бесконечные темные силуэты высоких деревьев. Я откинула голову на подголовник, прикрыла глаза и просто позволила себе наслаждаться этим моментом, слушая ровный гул мотора, успокаивающий ритм песни и чувствуя рядом с собой холодное, но такое притягательное присутствие Джаспера.       Музыка играла еще несколько минут, прежде чем Джаспер нарушил уютное молчание. Его голос прозвучал тихо, но сквозь бархатный тембр пробивалась едва уловимая нота разочарования и искренней растерянности.       — Я совсем не понимаю тебя, Белла, — произнес он, не отрывая взгляда от мокрой дороги. Его длинные пальцы чуть сильнее обычного сжали руль. — Ты — загадка, которую я просто не в силах разгадать.       Я открыла глаза и повернула к нему голову. В полумраке салона его профиль казался высеченным из мрамора: идеальным, бледным и напряженным.       — В твоем прошлом столько подводных камней, о которых мне абсолютно ничего не известно, — продолжил Джаспер. Я физически ощутила, как волна его эмпатии осторожно касается моего сознания, словно он пытался нащупать хоть какую-то зацепку в моих эмоциях. — Ты прячешь что-то глубоко внутри. И как бы я ни старался, я не могу понять, откуда в тебе это берется.       Его слова повисли в воздухе, смешиваясь с шумом дождя, который теперь мерно барабанил по стеклам автомобиля. Я глубоко вздохнула, чувствуя, как внутри сжимается тяжелый, холодный ком. Он был прав. Но правда была куда сложнее и опаснее, чем он мог себе вообразить.       — Ты даже не представляешь, насколько масштабна моя тайна, Джаспер, — ответила я ровным, почти бесцветным голосом, переведя взгляд на капли воды, стекающие по боковому стеклу. — И именно поэтому ты к ней совершенно не готов. Ни ты, ни кто-либо другой.       Тишина снова заполнила салон, но теперь в ней не было прежнего уюта. Она стала густой, наэлектризованной. Джаспер не ответил сразу. Его челюсть слегка напряглась, а взгляд остался прикованным к темной, блестящей от дождя ленте шоссе. Я знала, что он анализирует мои слова, пропускает их через призму эмоций, к которым так привык.        Я смотрела на него, внезапно осознавая всю абсурдность и сюрреалистичность нашей ситуации. Мы знакомы уже почти четыре месяца. Три недели назад мой мир окончательно перевернулся — я подтвердила свои безумные теории о том, что существа из ночных кошмаров и городских легенд абсолютно реальны. И одно из этих существ сейчас сидит за рулем этого насквозь промерзшего пикапа. Я знала, что он такое. Но я совершенно не знала, кто он. Мои знания ограничивались набором штампов из книг моего времени и скупыми фактами, которые мне удалось вытащить клещами.       — Джаспер, — позвала я, стараясь, чтобы голос звучал ровно, хотя внутри все сжималось от какой-то необъяснимой паники. Он чуть заметно склонил голову, не отрывая взгляда от мокрой дороги, показывая, что слушает. — Отложи на минуту все эти инстинкты. Забудь о притяжении крови, о своей эмпатии, о концепции истинной пары… если эта вся романтическая чушь вообще имеет к нам хоть какое-то отношение.       Я сделала короткую паузу, собираясь с духом. Мое сердце забилось чаще, отбивая рваный ритм о ребра, и я была абсолютно уверена, что он слышит этот предательский стук, как грохот барабанов на параде.       — Что ты чувствуешь ко мне? — тихо, но прямо спросила я, поворачиваясь к нему и глядя в его идеальный профиль. — Не как столетний вампир, нашедший кого-то особенного по запаху или по велению левой пятки судьбы, а просто как Джаспер. Мы общаемся четвертый месяц, несколько недель из которых мы не играем в прятки с реальностью. Но, если честно, я совсем тебя не знаю. А ты, как сам только что признал, не знаешь меня. Так что именно заставляет тебя быть рядом? Явно же не моя потрясающая способность молчать в тряпочку.       Автомобиль плавно сбавил скорость. Джаспер включил поворотник, съехал на пустую, раскисшую от дождя обочину и заглушил двигатель. Фары погасли, и нас мгновенно окутал плотный полумрак, разрываемый лишь редкими, смазанными бликами проезжающих мимо редких машин. В салоне повисла тяжелая тишина, нарушаемая лишь барабанной дробью ледяного дождя со снегом по крыше.       Он медленно повернулся ко мне. В его золотистых глазах сейчас не было ни привычной скрытой жажды, ни холодного тактического расчета — только глубокая, почти человеческая задумчивость. Я физически почувствовала, как волна его дара отступает, втягивается обратно, оставляя меня наедине с моими собственными, никем не сглаженными эмоциями. Он словно убрал невидимый бархатный щит, позволяя мне увидеть его настоящего, без анестезии.       — Просто Джаспер… — эхом повторил он, и на его бледных губах мелькнула едва заметная, горькая усмешка. — Я уже очень давно не думал о себе в таком ключе, Белла. Наверное, с тысяча восемьсот шестьдесят третьего года.       — О, так ты у нас антиквариат, — не удержалась я от сарказма, нервно теребя край куртки. — Надо было захватить с собой средство для полировки старинной мебели, а то вдруг начнешь скрипеть.       Он не обиделся. Наоборот, его плечи, напряженные под тканью одежды, чуть расслабились. Джаспер опустил взгляд на свои руки, спокойно лежащие на руле, словно подбирал слова.       — Трудно отделить одно от другого, — наконец произнес он, не поднимая глаз. Его голос, с этим легким, тягучим южным акцентом, заполнял пространство машины. — Я был солдатом, Белла. И в человеческой жизни, и… после. Моя реальность всегда состояла из тактики, контроля и выживания. Я привык видеть в людях либо угрозу, либо ресурс, либо тех, кого нужно защищать любой ценой. А потом появилась ты.       Он повернул ко мне голову, и в тусклом свете приборной панели я увидела, как смягчились резкие черты его лица. Расстояние между нами казалось крошечным, воздух в пикапе внезапно стал густым и наэлектризованным.       — Ты спрашиваешь, что я чувствую к тебе как человек? — Он чуть подался вперед, и я уловила его запах — морозный воздух, хвоя и что-то неуловимо пряное. — Я чувствую покой. В моем мире всегда слишком громко. Чужие страхи, радости, гнев, похоть, отчаяние — все это обрушивается на меня непрекращающимся потоком. Я живу в центре чужих штормов. Твои эмоции другие. Они глубокие, но тихие. Как озеро, скрытое в лесу. С тобой мне не нужно быть щитом или оружием. Но дело не только в этом. Меня поражает твоя смелость. Твоя готовность смотреть в глаза кошмарам и не отводить взгляд.       Я не смогла сдержать нервного, почти истеричного смешка, чувствуя, как краска приливает к щекам.       — Смелость? Серьезно? Джаспер, боюсь, твой радар сбоит. Ты путаешь смелость с полным, тотальным отсутствием инстинкта самосохранения и капелькой хронического идиотизма, — я слабо улыбнулась, качая головой. — Если бы эволюция опиралась на таких, как я, человечество вымерло бы еще на стадии попыток разжечь огонь. Я ведь нередко могу глубоко задуматься о смысле бытия, споткнуться о собственный шнурок и получить сотрясение мозга. Какая уж тут смелость? Я просто слишком ленива, чтобы убегать с криками.       Уголки его губ дрогнули, и на лице появилась настоящая, пусть и сдержанная улыбка. Это преобразило его настолько, стерло маску вековой усталости, что я на секунду забыла, как дышать. Он выглядел молодым. Просто парнем, с которым я сижу в машине.       — Твоя координация действительно оставляет желать лучшего, — мягко согласился он, и в его глазах заплясали теплые искры. — Но я говорю о внутреннем стержне. О том, как ты защищаешь то, что тебе дорого. О твоем упрямстве, которое может посоперничать с упрямством целого кавалерийского полка. И все же… ты права. Я совсем тебя не знаю. За пределами твоего запаха и того факта, что ты притягиваешь неприятности, как магнит, ты для меня загадка. Давай исправим это. Прямо сейчас.       — Играем в вопросы? — предложила я.       Чтобы немного сбросить внезапно возникшее напряжение от его слишком пронзительного взгляда, я с ногами забралась на сиденье, подтягивая колени к груди и обхватывая их руками. Замкнутое пространство автомобиля внезапно показалось слишком тесным, а температура в салоне, несмотря на заглушенный двигатель, словно подскочила на пару градусов.       Я повернула голову, встречая его взгляд. Полумрак салона казался густым, почти осязаемым, и в этой тесноте его глаза светились жидким золотом, гипнотизируя и сбивая с толку. За окном монотонно барабанил ледяной дождь, типичный для Форкса, но внутри машины царила совершенно иная атмосфера — смесь напряженного ожидания и электрических разрядов, покалывающих кожу.       — Чур, я первая, — произнесла я, стараясь, чтобы голос звучал непринужденно, хотя сердце колотилось где-то в горле. — Что ты делаешь, когда тебе скучно? Только ради всего святого, не говори, что стоишь в углу и мрачно смотришь в стену, как типичный вампир из готических романов. Или, может, висишь вниз головой в шкафу? Полируешь клыки перед зеркалом, в котором не отражаешься? Скажи мне, что у тебя есть хоть какое-то хобби, кроме экзистенциального кризиса.       Джаспер тихо рассмеялся. Этот звук был глубоким, бархатистым и совершенно обезоруживающим. Он вибрировал где-то на границе слышимости, отзываясь приятной, почти болезненной дрожью в моей груди. Его плечи, до этого напряженные, как натянутая тетива лука, чуть опустились. Он медленно повернул ко мне голову, и в тусклом свете приборной панели его глаза блеснули теплой, почти человеческой иронией, стирая с лица маску вековой усталости.       — Разочарую тебя, но у меня нет плаща с красной подкладкой, и спать в гробу чертовски неудобно для спины, — парировал он, и его голос обволакивал, заставляя инстинктивно податься чуть ближе. — К тому же, я много читаю. В основном исторические труды, мемуары, архивы. Знаешь, невероятно забавно сравнивать то, что с серьезным видом пишут современные историки, с тем, как все происходило на самом деле. Иногда они так ошибаются в деталях, что это даже смешно.       — О, я так и знала, — фыркнула я, не в силах сдержать ехидную улыбку. — Ты тот самый парень, который сидит в интернете под ником «Майор_1863» и строчит гневные комментарии в Википедии. «На самом деле пуговицы на мундире генерала были латунными, а не медными, я сам их видел». Признавайся, сколько профессоров истории ты довел до нервного тика своими анонимными письмами?       Джаспер снова усмехнулся, и эта улыбка преобразила его, сделав невыносимо красивым.       — Ни одного. Я предпочитаю снисходительно молчать. Но помимо истории, я изучаю философию. Пытаюсь понять природу человеческой души… и того, что от нее остается после неизбежного конца.       Он сделал короткую паузу. Его взгляд скользнул по моему лицу, словно он пытался прочесть между строк не только мои эмоции, но и самые сокровенные мысли. В его голосе промелькнула такая пронзительная, древняя грусть, что мне на секунду стало трудно дышать. Эта уязвимость, внезапно открывшаяся за бронированным фасадом идеального солдата, притягивала с непреодолимой силой, словно магнит. Но я не хотела позволять ему тонуть в этих меланхоличных мыслях, поэтому поспешила перевести тему, вложив в голос максимум легкой насмешки:       — Значит, ты этакий столетний заучка? Потрясающе. Это многое объясняет. Буду знать, к кому обращаться перед тестами по истории. Надеюсь, ты берешь плату не кровью девственниц, а хотя бы кофе? Хотя, постой, кофе тебе тоже без надобности. Придется расплачиваться с тобой сборниками кроссвордов для пенсионеров.       Уголок его губ дрогнул в полуулыбке. Он чуть наклонился в мою сторону, сокращая и без того крошечную дистанцию. Пространство между нами словно наэлектризовалось. Воздух стал тяжелым, пахнущим морозом, хвоей и грозой.       — Обращайся. Мои консультации стоят недорого — всего лишь твоего общества, — кивнул он, не сводя с меня внимательного, гипнотического взгляда. От того, как он смотрел — не моргая, фокусируясь только на мне, словно я была единственным источником тепла и света в его холодном мире, — по спине табуном пробежали мурашки. — Моя очередь. Что ты любишь больше всего на свете, Белла? Не из людей. Из вещей, занятий, ощущений. Что делает тебя тобой?       Вопрос повис в прохладном воздухе. Я задумалась, опустив подбородок на колени и крепче обхватив ноги руками.       Раньше, ещё будучи Гарретт, в той прошлой, казавшейся теперь нереальной жизни, я бы, не задумываясь, сказала: «Квиддич». Свист ледяного ветра в ушах, тяжесть полированного древка метлы в руках, абсолютная, ни с чем не сравнимая свобода полета и чистый адреналин, кипящий в крови, когда ты пикируешь за снитчем. Но эта жизнь была спрятана так глубоко, закрыта на такое количество ментальных замков, что говорить о ней было небезопасно. Особенно с тем, кто чувствует малейшее колебание твоего настроения, как сейсмограф — землетрясение.       — Запах старых вещей, — наконец тихо ответила я, глядя на то, как бледный уличный свет играет на его идеальной коже. — Знаешь, этот специфический аромат времени, сухой пыли, старой бумаги и историй, которые уже никто никогда не вспомнит. А еще я люблю одиночество. Не в смысле изоляции, от которой хочется выть на луну. А то редкое чувство, когда тебе просто абсолютно комфортно наедине с собой. Когда не нужно притворяться, не нужно держать лицо, улыбаться шуткам, которые тебе не смешны, и делать вид, что ты нормальный подросток с нормальными проблемами.       Джаспер слушал так внимательно, словно я раскрывала ему величайшие тайны вселенной или формулу философского камня. Я физически ощущала, как его дар мягко, словно бархатной перчаткой, касается моего сознания, осторожно считывая искренность моих слов. Это не было вторжением; скорее, это напоминало легкое прикосновение теплого бриза.       — Это многое объясняет. В частности то, почему твои эмоции такие структурированные и закрытые, — задумчиво произнес он. Его голос стал тише, почти превратившись в хрипловатый шепот, от которого у меня перехватило дыхание. Он медленно поднял руку, словно хотел коснуться моей щеки, убрать выбившуюся прядь волос, но в последний момент остановился, плавно положив ладонь на спинку сиденья позади меня. Этот незаконченный жест, это сдерживание собственных инстинктов заставили мое сердце сбиться с ритма и пуститься вскачь. — Ты живешь глубоко внутри себя. У тебя внутри целая крепость, Белла. С высокими стенами и рвом.       — Ага, и драконом на привязи, — нервно усмехнулась я, чувствуя, как краснеют щеки от его пронзительного взгляда. — Просто я предпочитаю не пускать туристов в свою голову. Там слишком много табличек «Осторожно, сарказм» и «Ведутся ремонтные работы».       — Меня не пугают драконы, — его голос понизился еще на октаву.       Его проницательность пугала и завораживала одновременно. Воздух между нами стал таким плотным, что казалось, от одного неосторожного вздоха, от одного лишнего движения вспыхнет искра, способная спалить этот спорткар дотла.       — Моя очередь, — резко выпалила я, обрубая его психоанализ на корню. Не было никакого желания позволять ему и дальше препарировать мои спрятанные тайны, словно лягушку на уроке биологии. Я заставила себя усмехнуться, бросая ему откровенный вызов. — Какие фильмы тебе нравятся? Только умоляю, ради всего святого, не говори, что документалки или исторические эпопеи о Гражданской войне. Если ты заставишь меня смотреть три часа на бородатых парней в шерстяных мундирах, которые картинно умирают от дизентерии, попутно рассуждая о правах штатов, я клянусь, я найду способ заколоть тебя насмерть черствым французским багетом.       Джаспер снова рассмеялся, и на этот раз звук был гораздо более раскованным, почти мальчишеским. Этот искренний смех создавал невероятный, сбивающий с толку контраст с его аристократичной, хищной грацией. Я физически ощутила, как разливается волна теплого, искрящегося веселья — его дар работал на нас обоих, превращая атмосферу в густой, пьянящий коктейль, от которого слегка кружилась голова.       — Черно-белый нуар, — ответил он отсмеявшись, и его голос скользнул на полтона ниже, приобретая хрипловатые, обволакивающие нотки. — Хамфри Богарт, Лорен Бэколл. Запутанные детективные истории, где все курят в полумраке, носят шляпы с широкими полями и скрывают свои истинные мотивы за циничными фразами. В этом есть своя непревзойденная эстетика.       — О, ну конечно! — я театрально всплеснула руками, не отрывая взгляда от его лица. — Циничные герои с темным прошлым, которые глушат дешевый бурбон и страдают из-за роковых женщин? Почему-то я совершенно не удивлена. Спорим, ты иногда запираешься в ванной, надеваешь пальто и репетируешь этот фирменный прищур перед зеркалом? Признавайся, Майор, у тебя ведь припрятана фетровая шляпа для особых случаев депрессии?       Он не ответил сразу, позволив тишине стать третьим пассажиром в этом замкнутом пространстве. Тишина эта не была пустой — она пульсировала, гудела, словно натянутая до предела струна. Вместо слов его рука, до этого неподвижно покоившаяся на спинке моего сиденья, едва заметно сдвинулась. Это было движение, лишенное человеческой неуклюжести, пугающе плавное и текучее. Его длинные, смертельно холодные пальцы почти касались моих волос, и от этого невидимого, но почти осязаемого контакта по коже пробежал мощный электрический разряд.       Воздух настолько густым, вязким и тяжелым, что каждый вдох требовал осознанных физических усилий. Шум проливного дождя, яростно барабанящего по металлической крыше, казалось, отодвинулся куда-то на задний план, стих и поблек, уступая место оглушительному, ритмичному стуку моего собственного сердца. И я абсолютно точно знала, что он слышит каждый его удар, каждую судорожную пульсацию горячей крови в моих венах.       — А почему ты не боишься, Белла? — вдруг спросил он. Вопрос был задан тихим, почти гипнотическим шепотом, в котором явно проскользнули мягкие, тягучие нотки старого южного акцента.       Джаспер медленно, словно хищник высшего порядка, подбирающийся к завороженной, парализованной ужасом добыче, подался вперед. Дистанция между нами начала стремительно таять, и с каждым сокращающимся миллиметром пространство вокруг словно сжималось, выкачивая остатки кислорода.       — Я чувствую всё, что происходит внутри тебя, — продолжил он, почти касаясь дыханием моей щеки. Его золотистые глаза потемнели, приобретая глубокий, опасный оттенок расплавленного янтаря, почти переходящего в непроглядный черный. В этой темной глубине плясали отблески желтых уличных фонарей, искаженные стекающими каплями дождя на холодном стекле. — Каждую эмоцию. Твое острое любопытство. Твою непоколебимую уверенность. Твой зашкаливающий адреналин. Но там нет страха. Ни единой капли. Ты сидишь в замкнутом пространстве совсем рядом с монстром. Поздним вечером, вдали от людей, там, где никто не услышит крика… и единственное, что я от тебя чувствую — это вызов. Как такое возможно?       «Ты чувствуешь ровно то, что я добровольно позволяю тебе чувствовать, специально опустив свои окклюментивные щиты», — мысленно хмыкнула я, не дрогнув под его пронзительным взглядом.       Если бы этот столетний эмпат только знал, сколько колоссальных усилий мне стоило разрушить эти ментальные барьеры, выстроенные из метафорического обсидиана, паранойи и многолетнего опыта магической войны. Я впустила его щупальца в свое сознание лишь на самый верхний уровень, скрывая за фальшивой беспечностью того самого дракона, о котором мы шутили минутой ранее.       Его лицо оказалось так близко, что я могла разглядеть каждую нечеловечески идеальную, словно высеченную безумным скульптором черту. В тусклом свете приборной панели его точеные скулы отбрасывали резкие тени, изгиб плотно сжатых губ казался безжалостным, а мраморная бледность кожи почти светилась во мраке. Я всем телом, каждой нервной клеткой чувствовала исходящий от него морозный, пробирающий до самых костей холод — он накатывал невидимыми волнами, как от распахнутой двери морозильной камеры. Этот холод странным образом смешивался с его личным ароматом: густым запахом дикого, влажного хвойного леса, резким озоном, предвещающим сокрушительную грозу, и чем-то еще. Чем-то невероятно притягательным, дурманящим разум, от чего во рту пересыхало, а инстинкты сбивались с ритма.       Эта хищная, подавляющая близость бессмертного существа должна была пугать до оцепенения. Любой нормальный подросток на моем месте уже вжался бы в дверцу, заставляя свой инстинкт самосохранения вопить об опасности на самых высоких частотах. Но моя кровь, давно закаленная совершенно другими битвами, потерями и зелеными вспышками смертельных заклятий в прошлой жизни, лишь закипала от мрачного, почти забытого азарта. Для человека, пережившего полномасштабную магическую войну, видевшего разрушенные замки и горы трупов, этот вампир с его жаждой был не абсолютным кошмаром, а лишь интригующей, смертельно опасной загадкой.       Между нами в замкнутом пространстве возникла почти осязаемая, искрящаяся магия, древняя и дикая. Это было похоже на физическое натяжение высоковольтных проводов за долю секунды до того, как с оглушительным треском вспыхнет смертоносная дуга. Его эмпатический дар создавал замкнутую, бесконечную петлю, водоворот, затягивающий нас обоих: Джаспер чувствовал мое нарастающее возбуждение, и этот нетипичный, лишенный страха отклик будоражил его самого. Он пробивал его хваленый железный контроль, высвобождая наружу темное, голодное притяжение, жажду и первобытный инстинкт охотника. И эти чужие эмоции, переплетаясь с моими, возвращались ко мне многократно усиленными, тяжелым наркотиком оседая в легких и заставляя голову кружиться в эйфории.       Хейл наклонился еще ближе, бесцеремонно вторгаясь в мое личное пространство, стирая последние границы. Его потемневший, переполненный хаосом взгляд медленно, обжигающе скользнул от моих глаз ниже, к губам, задерживаясь на них с пугающей, голодной интенсивностью хищника, выслеживающего пульс жертвы. Я перестала дышать. Ледяное дыхание Джаспера коснулось моей кожи, вызывая целый рой колючих мурашек, стремительно сбегающих по шее к ключицам, заставляя тонкие волоски встать дыбом. Его губы были всего в одном ничтожном, иллюзорном миллиметре от моих. Воздух между нами затрещал. Казалось, пройдет еще одна бесконечно малая доля секунды — и он перейдет эту невидимую черту, окончательно поддавшись гравитации, которая неумолимо, с силой магнита тянула нас друг к другу.       Раздался тихий, натужный звук. Его длинные пальцы с тихим, угрожающим скрипом сжались на кожаной обивке моего сиденья. Ткань и поролон под ней жалобно хрустнули, сминаемые с силой промышленного пресса, выдавая ту колоссальную, разрушительную внутреннюю борьбу, которую он прямо сейчас вел с самим собой, своей жаждой и своей демонической природой.       Я позволила себе сполна насладиться этой короткой, звенящей от напряжения секундой тотального контроля над ситуацией. Медленно, не отстраняясь ни на миллиметр, не отводя взгляда и не выдавая ни малейшей слабости, я посмотрела прямо в его темные, затягивающие, как водоворот, глаза. В них бушевала настоящая буря.       А затем уголки моих губ изогнулись в откровенно дерзкой, самоуверенной усмешке, которую я выдохнула прямо в его замершие, идеальные губы.       — Я не боюсь, потому что знаю: монстры, которые на досуге смотрят нуарные детективы и вдумчиво читают философию, обычно очень хорошо контролируют свои инстинкты, сеньор, — мой голос прозвучал тихо, почти шепотом, но абсолютно твердо, без единой предательской дрожи, разрезая густую атмосферу, как лезвие клинка.       Я плавно подняла руку и легко, почти небрежно коснулась указательным пальцем его плеча. Оно ощущалось под тканью как кусок ледяного гранита. Я чуть надавила, отталкивая его назад, физически и психологически обозначая свои границы.       — Игра окончена. Тебе пора везти меня домой. Чарли скоро вернётся с дежурства, и мне совершенно не нужны лишние вопросы о том, почему от меня пахнет грозой и чужими тайнами.       Джаспер замер, словно с размаху наткнувшись на невидимую бетонную стену. Эмпатическая петля дрогнула и разорвалась. На долю секунды в его золотисто-черных глазах вспыхнуло самое искреннее, совершенно человеческое и уязвимое замешательство. Оно тут же, прямо на моих глазах, сменилось глубоким, потрясенным восхищением, которое я ясно ощутила не только по его лицу, но и по изменившемуся фону вокруг. Он медленно, прерывисто выдохнул, напряженные мышцы под моей рукой чуть расслабились. Джаспер отстранился, возвращая мне возможность нормально дышать, но так и не отвел своего пристального, расчетливого и теперь откровенно изучающего взгляда.       На его безупречном лице, сгоняя тени жажды, расцвела совершенно невозможная, кривоватая улыбка — острая улыбка хищника, который только что с колоссальным удивлением понял, что вместо легкой добычи встретил абсолютно равного, достойного и опасного противника.       — Как прикажете, мэм, — тихо отозвался он.       Он плавно, с той раздражающей нечеловеческой грацией, от которой у любого нормального человека должен был сработать инстинкт бегства, вернулся на свое водительское сиденье. Это движение было лишено даже малейшего намека на суету или неуклюжесть, свойственную обычным подросткам, запертым в тесном пространстве автомобиля. Казалось, законы физики, гравитации и инерции просто отказывались работать, когда дело касалось этого существа. Его тело перетекло в новое положение так мягко и бесшумно, что если бы я закрыла глаза, то даже не поняла бы, что он сдвинулся с места. Длинные бледные пальцы, больше похожие на руки аристократичного пианиста или искусного хирурга, уверенно обхватили потертый ключ зажигания, поворачивая его в скважине с тихим, почти музыкальным щелчком.       Мощный двигатель машины хищно взревел, пробуждаясь ото сна. Вибрация от работающего мотора передалась через пол кабины к моим ботинкам, создавая иллюзию тепла и возвращения к нормальной, человеческой реальности. Но то густое, наэлектризованное напряжение между нами никуда не исчезло. Оно не растворилось в холодном воздухе, не выветрилось через щели в окнах, а лишь свернулось тугой, невидимой пружиной, затаившись в темноте и терпеливо ожидая следующего, неизбежного раза.       Я уже приготовилась к долгой, показательно молчаливой поездке до самого дома Свонов. Мысленно я начала выстраивать свои окклюментивные барьеры, кирпичик за кирпичиком возводя в сознании глухую стену из серого камня, чтобы отрезать его эмпатические щупальца от своих истинных эмоций. В прошлой жизни эта практика не раз спасала мне разум, а возможно, и саму жизнь, когда приходилось скрывать свои мысли от могущественных врагов. Сейчас же это был скорее рефлекс, попытка вернуть себе полный контроль над ситуацией. Я сосредоточилась на ритмичном стуке дворников, размазывающих потоки воды по лобовому стеклу, как вдруг атмосфера в кабине снова неуловимо изменилась. Эмпатический фон, до этого ровный и настороженный, вдруг окрасился в тона странного, почти игривого предвкушения.       — Попробую испытать судьбу и попросить еще раз, — вдруг дерзко ухмыльнулся вампир.       Его голос прозвучал неожиданно мягко, но в этой мягкости скрывалась стальная уверенность хищника. Бархатный техасский акцент растягивал гласные, обволакивая слух, словно густой сироп. Эта внезапная смена тактики, переход от напряженного противостояния к откровенному флирту, заставила меня нахмуриться. Я подозрительно прищурилась, изучая его безупречный профиль в свете приборной панели. Острые скулы, прямой нос, идеальная линия подбородка — все это казалось высеченным из мрамора.       — Дай мне шанс быть рядом, Белла, — продолжил он, чуть повернув голову в мою сторону. Золотистые глаза в полумраке казались почти черными, но в их глубине плясали странные, обжигающие искры. — Я не прошу тебя сразу прыгать в мои объятия, да и, зная тебя, ты это даже под дулом пистолета не сделаешь. Мне просто необходимо чувствовать тебя, оберегать, узнавать тебя каждый день. Я хочу понять, как работает твой разум, почему ты не боишься того, что должно приводить тебя в ужас.       Оберегать? Серьезно?       Мой внутренний барьер чуть не рухнул от абсурдности этого заявления. Я, ветеран магической войны, человек, прошедший через ад, видевший смерти друзей и врагов, человек, который мог ранить одним взмахом палочки или небрежно брошенным проклятием, нуждаюсь в защите? От кого? От местной фауны или от скуки провинциального городка?       Я показательно закатила глаза, не в силах сдержать рвущийся наружу скепсис.        — Оберегать? — фыркнула я, и мой голос буквально сочился ядом и нескрываемым сарказмом. — От чего же, позволь поинтересоваться, мистер Хейл? От агрессивных белок в местном лесу, которые могут бросить в меня шишку? Или, может быть, от некачественных углеводов в школьной столовой, которые угрожают моей фигуре? Знаешь, мой инстинкт самосохранения вполне справляется без круглосуточного готического телохранителя с клыками и склонностью к драматизму. Я выживала и в куда более сложных условиях, поверь мне на слово. А если ты, в порыве своей защитной паранойи и вампирских инстинктов, планируешь стоять под моими окнами в образе мрачной, страдающей горгульи, то предупреждаю сразу: Чарли спит с заряженным табельным оружием. Он шериф, если ты забыл. А я, к твоему сведению, стреляю не хуже него, да и рукопашным боем владею неплохо. Могу так приложить, что даже твоя гранитная физиология почувствует дискомфорт.       Джаспер тихо рассмеялся. Этот звук был лишен всякой насмешки или снисходительности. Он был странно глубоким, вибрирующим и абсолютно искренним. Моя ментальная защита дала трещину — я почувствовала волну его чистого, незамутненного веселья и восхищения, которая окатила меня с ног до головы, смывая остатки раздражения. Он не злился на мою резкость. Наоборот, она его забавляла и интриговала.       Отвернувшись к окну, чтобы скрыть предательскую дрожь уголков губ, я задумчиво постучала короткими ногтями по жесткому пластику бардачка, слегка закусив нижнюю губу. Капли дождя чертили кривые, ломаные дорожки на холодном стекле, искажая свет редких желтых фонарей, мимо которых мы проезжали. Форкс был погружен в свою привычную, промозглую меланхолию, но внутри пикапа бушевали совершенно иные энергии.       «Что мы, собственно, потеряем, Белла? — пронеслось в мыслях, пока я обращалась к той древней, циничной части своего сознания, которая повидала слишком много крови и пепла, чтобы паниковать из-за одного конкретного, пусть и очень привлекательного кровопийцы. — Давай не будем отрицать очевидное: он тебе симпатичен. И дело тут не только в этой пресловутой истинности вашей связи, которая тянет вас друг к другу на каких-то неконтролируемых, первобытных инстинктах, заставляя забыть о здравом смысле. Дело в нем самом. Это интригует. В нем есть глубина, есть сломанность, которую он так тщательно скрывает за маской южного джентльмена. К тому же, он в любом случае не отступится, упертости ему явно не занимать. Если я скажу категоричное нет, он просто сменит тактику, уйдет в тень, начнет действовать скрытно. А тебе с этими Калленами еще весь следующий год в одной крошечной школе учиться, сидеть за соседними партами и сталкиваться в коридорах. Враждовать с кланом вампиров-вегетарианцев, которые держат в страхе половину региона — не самая блестящая тактика для человека, который хочет спокойно закончить школу без применения непростительных проклятий. Лучше держать потенциальную проблему на расстоянии вытянутой руки. Желательно — своей руки, чтобы в любой момент можно было перехватить инициативу».       Взвесив все за и против, проанализировав тактическое преимущество и собственные, весьма противоречивые желания, я шумно, с театральным драматизмом выдохнула, поворачиваясь к нему. Джаспер ждал. Терпеливо, не двигаясь, словно статуя, высеченная из бледного камня. Но я чувствовала, даже без зрительного контакта, как сильно напряжено каждое волокно его совершенного тела. Он ловил каждый мой вздох, каждое изменение ритма сердца, каждую эмоцию, которая просачивалась сквозь мои ментальные щиты.       — Ладно. Твоя взяла, — протянула я медленно, с видом величайшего, королевского одолжения, словно соглашалась принять в дар совершенно ненужную мне вещь. — Но мы будем играть по моим правилам, Хейл. При одном очень жестком условии: ты оставишь все свои гипертрофированные вампирские замашки при себе. Никакого тотального контроля над тем, куда я иду и с кем говорю. Никакого сталкинга в ночи, никаких проникновений в мою спальню через открытое окно и никаких драматичных вздохов за моей спиной, когда я чихаю на ровном месте. Мы просто друзья. Понятно? Дру-зья. — Я произнесла это слово по слогам, чтобы до него точно дошел смысл. — Это такое слово, обозначающее двух независимых людей, которые иногда проводят время вместе, общаются, делятся мыслями, но при этом категорически не пытаются друг друга задушить гиперопекой и собственническими инстинктами. Если ты нарушишь это правило, я лично найду способ сделать так, чтобы твое бессмертие показалось тебе очень неприятным и болезненным опытом. Договорились?       Я смотрела прямо в его глаза, ожидая возражений, споров или попыток выторговать более выгодные условия. Но он ничуть не расстроился из-за моих колючих ограничений. И тем более он ни на секунду не поверил в эту иллюзию строгих, неприступных границ, которые я попыталась возвести. Напротив, в его золотистых глазах мелькнул торжествующий, откровенно хищный огонек победителя, который только что заставил жертву сделать первый шаг в расставленный капкан. Эмпатическая волна, ударившая в меня, была наполнена чистым, пьянящим удовлетворением.       Вместо лишних слов, клятв или заверений в своей благонадежности, Джаспер лишь медленно, абсолютно обезоруживающе и до безумия обольстительно улыбнулся. Эта улыбка изменила все его лицо, стирая налет мрачности и делая его пугающе прекрасным. Он слегка склонил голову, принимая мои условия, но всем своим видом давая понять, что статус друзей для него — это лишь первая, успешно пройденная ступень в этой долгой, сложной и невероятно увлекательной игре, исход которой, по его мнению, был уже предрешен.       Мне нестерпимо захотелось стукнуть его чем-нибудь тяжелым — желательно гаечным ключом, который наверняка валялся где-то под сиденьем, — чтобы стереть это самодовольное, торжествующее выражение с его безупречного лица. Но я лишь крепче сжала челюсть, подавляя этот мстительный порыв, и резким, почти агрессивным движением выкрутила ручку магнитолы.       Динамики хрипло кашлянули, и тесное пространство кабины мгновенно заполнили басы старого классического рока, пробивающиеся сквозь легкие радиопомехи. Громкие гитарные риффы ударили по ушам, эффективно разрушая ту интимную, наэлектризованную атмосферу, которая успела сгуститься между нами. Я откинулась на спинку сиденья, скрестила руки на груди и упрямо уставилась в окно, всем своим видом демонстрируя, что переговоры окончены.       Джаспер не произнес больше ни слова. Его улыбка лишь стала чуть мягче, превратившись в едва заметную тень на уголках губ. Он плавно вывел с обочины, идеально маневрируя по мокрой дороге.       Остаток пути мы проехали в молчании, разделенном лишь на двоих. Я пыталась убедить себя, что контролирую ситуацию. Но тепло, которое разливалось в груди каждый раз, когда наши плечи случайно соприкасались на поворотах, предательски шептало, что эта игра будет гораздо опаснее, чем я пыталась себе представить.