Часть 20

      Урок испанского медленно, почти мучительно тянулся к своему логическому завершению. Казалось, стрелки настенных часов двигались исключительно назло нам всем, намертво застряв где-то в лимбе между «ещё пять долгих минут» и «спасительный звонок». Сеньора Гофф, женщина с пугающе неиссякаемым энтузиазмом и слабостью к свитерам настолько ядерных расцветок, что они вполне могли бы служить маяками для заблудившихся кораблей, вновь и вновь пыталась вдохновенно объяснить разницу между Pretérito Indefinido и Pretérito Imperfecto. Но её голос, тягучий и монотонный, безжалостно сливался с шумом затяжного ливня за окном, превращаясь в убаюкивающий, почти гипнотический белый шум.       Даже самые усердные ученики из тех, кто обычно с религиозным фанатизмом конспектировал каждое её слово, теперь откровенно сдались. Класс напоминал выставку зомби: кто-то с тоской гипнотизировал залитое дождем окно, кто-то пускал слюни на парту, а кто-то бездумно вырисовывал кривые каракули на полях тетради.       Я же сидела рядом с Джаспером, который, в отличие от всех остальных смертных в этом кабинете, выглядел так, словно действительно ловил каждое слово Гофф. Его осанка была безупречна — ни единого намека на сутулость, свойственную обычным подросткам. Взгляд золотистых глаз был прикован к доске, и в этом внешнем, почти неестественном спокойствии чувствовалось то привычное, железобетонное самообладание, которое отделяло его от всех остальных, как невидимая стеклянная стена. Он сидел неподвижно, как античная статуя, но я слишком хорошо его знала. Под этой гладкой, холодной поверхностью всегда бурлило что-то дикое, неуловимое: древняя дисциплина, хищное напряжение и — если подобраться достаточно близко, чтобы обжечься — легкая, дразнящая тень иронии.       От него исходил едва уловимый аромат озона и чего-то пряного, и каждый раз, когда он делал вдох, я ловила себя на том, что задерживаю свой. Пространство между нашими плечами, казалось, вибрировало от невысказанных слов.       — Ты действительно слушаешь эту лекцию, или просто мысленно сочиняешь предсмертную записку от скуки? — прошептала я, едва заметно наклонившись в его сторону, так что мое плечо почти коснулось его ледяной руки. От этого фантомного прикосновения по коже пробежали мурашки. Мой голос, пропитанный ехидством, удачно затерялся в шелесте страниц и сонном сопении соседа спереди.       Уголок его идеальных губ дрогнул в невесомой, но такой порочной усмешке, от которой у меня внутри что-то предательски ухнуло вниз. Он даже не повернул головы, но я чувствовала, как его внимание полностью сфокусировалось на мне.       — После стольких лет в Техасе и Мексике, Белла, — произнес он чуть слышно; его южный акцент вдруг стал густым, как патока, — было бы крайне странно не знать испанский в совершенстве. Не находите, мэм?       Я закатила глаза, изо всех сил стараясь не выдать того, как сильно на меня действует эта его бархатная интонация.       — Тогда зачем вообще ходить на эти уроки? — фыркнула я, придвигаясь еще на миллиметр ближе. — Мог бы просто сказать директору «Hola», и тебе бы выдали диплом досрочно. Или тебе просто нравится страдать? Знаешь, это многое бы объяснило.       — Исключительно поддержание легенды, — ответил он мягко, почти лениво. В его голосе зазвучала та самая дразнящая насмешка, предназначавшаяся только мне. Он скосил на меня глаза, и в его золотом взгляде вспыхнули смешинки. — Хотя, признаюсь честно, её акцент… весьма своеобразный. Это отличная тренировка выдержки.       Я едва сдержала смешок, прикусив губу, особенно когда сеньора Гофф, с донельзя серьезным видом указывая указкой на доску, в очередной раз выдала свое коронное «gracias». В её исполнении это звучало как хрипловатое американское «гра-а-а-си-и-ас», словно она пыталась растянуть бедное слово на три лишних слога и попутно прожевать кусок картона. Джаспер чуть приподнял левую бровь — жест настолько микроскопический и изящный, что никто в классе, кроме меня, не смог бы оценить этот уровень молчаливого сарказма.       Наша собственная, изолированная от всего мира гравитация сработала снова: мы сидели в эпицентре невыносимой школьной тоски, но между нами искрило так, что, казалось, воздух вот-вот воспламенится.       — И как давно ты выучил язык? — спросила я, старательно делая вид, что очень внимательно конспектирую урок. На деле же мои ручки выводили в тетради бессмысленные спирали и периодически пытались нарисовать профиль парня, сидящего рядом. — До изобретения интернета? Или еще до того, как придумали электричество?       Шутка сорвалась с губ легко, но Джаспер вдруг изменился. Он на мгновение задумался, и его взгляд стал рассеянным, темным. Улыбка стерлась, уступив место чему-то далекому и бесконечно древнему. Он смотрел куда-то сквозь меловую доску, за пределы этого удушливого класса, за пределы самого времени. Атмосфера вокруг нас мгновенно потяжелела, пропитавшись внезапным холодом.       — Это было… — произнес он наконец, медленно, с легкой хрипотцой, будто отмеряя вес каждой буквы на невидимых весах, — в 1861 году. Когда я впервые встретил Марию.       Имя сорвалось с его губ на удивление мягко, но я, настроенная на него, как радиоприемник на единственную частоту, уловила в этом звуке что-то темное, свинцово-тяжелое. Тугую, пульсирующую ноту застарелой боли, намертво спрятанную под его безупречным фасадом. Его длинные бледные пальцы машинально скользнули к противоположному запястью — туда, где под манжетом рубашки пряталась густая сеть тонких, серебристых шрамов в форме полумесяцев. Я видела их раньше. И я знала, что каждый из этих следов был не просто физической отметиной, а клеймом. Напоминанием о жизнях, которые он отнял, и о той, что отняла у него право на выбор.       Мои колкости мгновенно испарились. Я задержала дыхание, чувствуя, как сердце сжалось от внезапного сочуствия к этому смертельно опасному, но такому изломанному парню. Я медленно положила свою теплую ладонь поверх его пальцев, останавливая их нервное движение по шрамам. Его кожа была холодной как лед, но он не отстранился. Наоборот, его рука едва заметно перевернулась, переплетаясь с моими пальцами.       — Расскажешь? — спросила я очень тихо, осторожно, едва шевеля губами, чтобы не разрушить этот хрупкий момент доверия.       Он не ответил сразу. Только бросил быстрый, сканирующий взгляд на учительницу. Та, свято веря в собственную миссию и погруженная в восторг от неправильных глаголов, с воодушевлением лупила мелом по доске, произнося слова с таким революционным пылом, словно собиралась лично воскресить Сервантеса из мертвых. Класс спал с открытыми глазами. В этом маленьком, дождливом мире существовали только мы двое. Никто нас не слушал.       Джаспер слегка наклонился ко мне, и на мгновение я почувствовала легкое движение воздуха — почти касание, от которого по коже пробежал колкий, но странно приятный холодок. Нас разделяли жалкие миллиметры, и это пространство между нами гудело от напряжения, словно оголенный провод. Если бы за нарушение личного пространства давали медали, этот парень определенно собрал бы все золото мира.       — Мария была… сложной личностью, — начал он после короткой паузы, словно примеряя слова на вкус, будто каждое из них всё ещё обжигало его ледяной язык. Его голос стал низким, мягким, но с той приглушенной стальной ноткой, что появляется у человека, пережившего слишком многое. — Харизматичной, властной, безжалостной. Она обладала редким даром — умением внушать страх и восхищение одновременно. Люди — а позже и вампиры — следовали за ней не из верности, а потому что не могли иначе.       «Сложной? — мысленно фыркнула я. — Это как назвать Волдеморта просто «недопонятым интровертом со странными хобби».       Он говорил спокойно, но я чувствовала, как каждое слово будто рвало из него крошечный кусочек прошлого. Я придвинулась еще на долю дюйма, позволяя теплу моего тела хотя бы немного согреть этот мертвый холод, исходящий от него.       — Она создала меня для своей армии новорожденных, — продолжил он. — В те времена на юге шли настоящие войны за территории. Целые кланы сражались за контроль над новообращенными, потому что каждый из них был оружием, сильным, яростным и абсолютно непредсказуемым.       — Армии новорожденных? — тихо переспросила я, не удержавшись от мрачной иронии. — То есть она буквально использовала вас как одноразовые стаканчики для кофе? Попользовалась, смяла и выбросила? Очаровательная женщина. Просто мечта поэта.       — Да, — он чуть кивнул, и уголок его губ дрогнул, оценив мою метафору. — Новообращенные вампиры сильнее всего в первый год своей жизни. Мария использовала это как стратегию — она создавала армии, каждая из которых жила не дольше нескольких месяцев. После побед — новая волна обращений, новые солдаты. — Его взгляд стал стеклянным, отрешенным, как будто перед глазами снова вставали пыльные равнины, запах крови и дыма, крики, сливающиеся с южным ветром. — Я быстро стал её правой рукой. Моя способность чувствовать и контролировать эмоции оказалась… полезной. Без нее я бы не выжил.       Он замолчал, и я заметила, как его длинные бледные пальцы снова коснулись одного из шрамов — жест, ставший почти бессознательным. Эти отметины, серебристые и едва заметные под светом дешевых школьных ламп, были картой его личного ада.       Я вдруг остро осознала: для него каждый след — не просто память, а кричащее напоминание о чужой боли, взглядах, смерти. Мы были похожи куда больше, чем я могла себе представить в своих самых смелых фантазиях. На теле Гарретт Поттер тоже было предостаточно шрамов. Одного знаменитого росчерка на лбу и вырезанных слов на руке мне вполне хватало, чтобы понимать, каково это — носить свою историю прямо на коже. У нас обоих душа напоминала лоскутное одеяло, сшитое суровыми нитками.       В этот момент сеньора Гофф резко повернулась к классу. Мы синхронно опустили глаза в тетради, с таким усердием делая вид, что записываем примеры, будто от этого зависела судьба свободного мира.       — ¿Señor Hale, puede usted explicar la diferencia? — внезапно обратилась она к Джасперу, торжествующе прищурив глаза поверх очков.       Он выпрямился с такой нечеловеческой грацией, будто его осанку выточили из лучшего итальянского мрамора.       — Claro, señora, — ответил он на безупречном испанском.       Его голос прозвучал мягко, раскатисто и убийственно уверенно, с легким, тягучим техасским акцентом, в котором было что-то до неприличия притягательное. Я с трудом сдержала смешок, когда три девчонки с передних парт синхронно свернули шеи, зачарованно пялясь на него с таким видом, словно он только что предложил им путевку на Багамы.       Он говорил плавно, мелодично, с той естественной властностью, которая заставляла людей затыкаться и слушать. К концу его объяснения сеньора Гофф выглядела так, будто готова была прямо сейчас переписать на него свою ипотеку.       — Прекрасно, мистер Хейл, просто блестяще, — выдохнула она, довольно кивая и возвращаясь к доске, явно забыв, о чем вообще вела урок до этого.       Я чуть наклонилась к нему, обдав его ухо теплым дыханием, и прошептала:       — Показушник. Еще пара таких фраз, и половина класса начнет бросать в тебя свое нижнее белье.       Джаспер едва заметно усмехнулся, не отрывая взгляда от доски:       — Просто поддерживаю репутацию отличника, мэм.       — И давно ты добавил этот убийственный техасский акцент? — не удержалась я, язвительно щурясь. — Звучишь так, будто сейчас предложишь мне оседлать мустанга и поехать пить бурбон на закате.       — А кто сказал, что я его добавил? — его голос стал чуть ниже, превратившись в интимный, бархатный шепот, от которого у меня вдоль позвоночника пробежала стайка мурашек. В его янтарных глазах заплясали откровенно дьявольские искорки. — Может, это мой настоящий акцент. Просто обычно я его прячу, чтобы не сводить людей с ума.       — Ах, вот оно как, — протянула я с преувеличенно серьезным видом, еле сдерживая улыбку. — Значит, вы жалеете нашу хрупкую психику. Какое благородство. Майор Джаспер Уитлок: гроза испанской грамматики, истребитель новорожденных и главный похититель сердец старшей школы Форкса.       — Вообще-то, — сказал он с преувеличенно гордым видом, чуть наклонив голову, так что наши носы почти соприкоснулись, и всё с тем же невыносимым южным акцентом добавил: — Я был самым молодым майором в Техасской кавалерии. Попрошу немного уважения к званию.       Я приподняла бровь, всем своим видом демонстрируя крайнюю степень потрясения, которая, впрочем, больше походила на откровенную издевку.       — Да-да, я помню эту байку. Семнадцатилетний мальчишка-герой, который накинул себе пару лет, чтобы сбежать из дома прямиком в мясорубку Гражданской войны. Очаровательная история. Просто готовый сценарий для слезливого исторического фильма. Тебе бы еще белого коня, драматично развевающийся плащ и парочку обморочных барышень на заднем фоне для полноты картины.       — И весьма поучительная история, смею заметить, — произнес он сухо, но в уголках его губ притаилась легкая, едва уловимая тень улыбки. — Именно там я впервые понял, что харизма и непоколебимая уверенность могут быть оружием ничуть не хуже кавалерийской сабли. Иногда достаточно просто посмотреть на человека так, чтобы он сам захотел отдать тебе свою жизнь.       Он замолчал на мгновение. Атмосфера между нами внезапно изменилась — легкий, игривый флирт испарился, уступив место тяжелой, почти осязаемой плотности чужого прошлого. Его взгляд снова стал задумчивым и темным, словно янтарь, в котором застыли древние тени.       — А потом появилась Мария, — добавил он уже совершенно другим тоном. Медленным, глухим, лишенным малейшего намека на тепло. — Она увидела во мне потенциал. И использовала его сполна. Военная выучка, лидерство, умение управлять людьми и ломать их волю — всё это сделало меня идеальным инструментом в ее руках. А после обращения… — он чуть покачал головой, словно отгоняя наваждение, — всё стало только сильнее. Я стал не просто солдатом, я стал ее личным цепным псом.       — Каково это было? — спросила я тихо, почти шепотом, чувствуя, как внутри сжимается сердце.       В классе стояла сонная, вязкая тишина, прерываемая лишь монотонным бормотанием учительницы да стуком тяжелых капель дождя по стеклу. Я чуть подалась вперед, не в силах разорвать наш зрительный контакт. От Джаспера пахло морозным лесом, старыми книгами и чем-то неуловимо опасным, от чего у меня по спине пробегал электрический ток.       Он задумался, глядя на меня так пристально, будто читал мои мысли.       — Представь себе ураган. Прекрасный, завораживающий и смертельно опасный. Ты стоишь прямо перед ним, прекрасно знаешь, что он уничтожит всё на своём пути, разорвет тебя на куски, но ты просто не можешь отвести взгляд. — Его голос понизился до бархатного шепота, пробирающегося прямо под кожу. — Мария была именно такой. Притягательной катастрофой.       Я прикусила губу, чувствуя, как слова отзываются во мне горьким эхом.       — Звучит… до тошноты знакомо, — пробормотала я, неосознанно вспоминая имена и лица из своей прошлой жизни. Тех, кто тоже обладал этой опасной, манипулятивной притягательностью, кто строил планы ради всеобщего блага, играя чужими жизнями, как шахматными фигурами. — У меня тоже был опыт общения с… харизматичными психопатами с манией величия. Правда, без шикарных южных платьев.       Джаспер бросил на меня очень внимательный, пронзительный взгляд. Его способность чувствовать эмоции сейчас явно работала на полную катушку: он чуть прищурился, уловив мой мрачный настрой, но, к моему огромному облегчению, не стал лезть в душу с расспросами. Вместо этого он плавно сменил тему, возвращая нас в безопасное русло.       — В каком-то смысле, — продолжил он, и напряжение в его плечах немного спало, — я даже благодарен ей. Без её вмешательства я бы не стал тем, кто я есть сейчас. Не встретил бы Элис, не нашёл бы семью Калленов… — он слегка улыбнулся, и в этой улыбке мелькнула такая искренняя, пронзительная теплота, что у меня перехватило дыхание. — И, что самое главное, я, вероятно, не сидел бы сейчас за этой партой в дождливом Вашингтоне, обсуждая с тобой нюансы испанской грамматики.       — О да, — фыркнула я, мгновенно цепляясь за возможность съязвить. — И не мучился бы, слушая этот воистину ужасный акцент.       Я выразительно кивнула в сторону сеньоры Гофф, которая как раз в этот момент с невероятным энтузиазмом и жутким американским прононсом протянула «mañana» как «маньянаа».       — О, это настоящая пытка, — согласился он с мрачной, гротескной серьезностью, хотя в его глазах снова заплясали золотистые смешинки. — Поверь мне, это гораздо хуже, чем все территориальные войны новорождённых вместе взятые. Мой внутренний техасец рыдает кровавыми слезами каждый раз, когда она открывает рот.       Я не выдержала и тихо рассмеялась, прикрыв рот ладонью, чтобы не привлекать внимание.       — А я-то, наивная душа, думала, что высшие хищники и бессмертные создания не способны страдать физически. Оказывается, вашу неуязвимость можно пробить плохим произношением. Запишу в блокнотик на случай самообороны.       Он плавно приподнял бровь и театрально, с надрывом вздохнул:       — Поверь, nena, есть вещи, способные причинить невыносимую агонию даже такому бессмертному существу, как я, — произнёс он с преувеличенным драматизмом, склонившись ко мне так близко, что наши плечи соприкоснулись. От этого легкого контакта по моему телу разлилась волна приятного жара. — Например, когда кто-то с таким энтузиазмом произносит «Barcelona» как «Барселона», игнорируя межзубный звук. Это удар прямо в мертвое сердце.       — Ты абсолютно невыносим, — прошептала я, качая головой. Я изо всех сил пыталась изобразить строгий вид, но губы предательски растягивались в глупой улыбке.       — Я знаю, — ответил он.       На его лице появилось то особенное выражение, которое в последнее время я замечала всё чаще — удивительно теплое, расслабленное и спокойное. Рядом со мной он будто скидывал свою вечную броню напряженного солдата и позволял себе быть просто… живым.       — Но, несмотря на мою невыносимость, ты всё равно продолжаешь со мной дружить.       — Исключительно из-за временного помутнения рассудка, — парировала я. Я усердно сделала вид, что возвращаюсь к конспекту, уставившись в пустую страницу тетради. Ручка в моих пальцах слегка подрагивала — то ли от сдерживаемого смеха, то ли от бешеного стука моего собственного сердца, которое реагировало на его близость слишком бурно. — Никакого другого логичного объяснения этому феномену нет.       — О, так вот как это теперь называется в медицинских справочниках? «Временное помутнение рассудка»? — Джаспер наклонился еще ближе. Расстояние между нами сократилось до критического минимума. Его голос стал совсем тихим, глубоким, вибрирующим бархатом, от которого у меня пересохло в горле. — А я-то, самонадеянный дурак, думал, что это всё моя легендарная вампирская харизма так на тебя действует.       Я закатила глаза, но спрятать счастливую улыбку так и не смогла. И судя по самодовольному блеску в его глазах, он прекрасно чувствовал каждую эмоцию, бурлящую сейчас в моей крови.       Мы вышли из душного класса, плечом к плечу шагая по коридору, залитому тусклым, почти больничным светом люминесцентных ламп. Шум сотен подростковых голосов, хлопанье шкафчиков и шарканье кроссовок отражались от безликих кафельных стен, создавая плотный гул, но рядом с Джаспером всё это казалось лишь белым шумом. Несколько человек, мимо которых мы проходили, буквально свернули шеи. Я почти физически ощущала их шок, повисший в воздухе тяжелой, липкой паузой. Еще бы: один из неприступных, пугающе идеальных Калленов, которые обычно передвигались по школе с лицами греческих статуй в глубокой депрессии, шел рядом со мной. И что самое возмутительное — он открыто, искренне смеялся.       — Привыкай, — тихо пробормотала я, склонившись к нему чуть ближе, чем того требовали приличия. — Завтра в местной газете выйдет экстренный выпуск с аршинным заголовком: «Сенсация века! Джаспер Хейл умеет улыбаться и не питается исключительно скорбью старшеклассников!». Форкс этого не переживет.       — Непоправимый ущерб репутации, — отозвался он сухим, бархатным тоном. В его словах звучала убийственная ирония, но от того, как низко вибрировал его голос, у меня внутри всё предательски потеплело. — Столько лет кропотливой работы над образом загадочного, страдающего социопата коту под хвост. Видимо, придется исчезнуть на пару десятков лет, пока этот позор не сотрётся из памяти человечества.       — О, только не смей бросать меня на растерзание Майку Ньютону, — фыркнула я, закатив глаза. — Если ты сбежишь в Гималаи, я поеду за тобой и буду мстить, громко распевая кантри под твоей пещерой.       Я усмехнулась, бросив на него лукавый взгляд, но Джаспер внезапно остановился. Легко, текуче, словно хищник, почуявший перемену ветра. Он слегка наклонил голову, и его глаза потемнели, сфокусировавшись на чем-то, чего я не могла ни увидеть, ни услышать. Воздух между нами мгновенно наэлектризовался.       — Кстати, — произнес он наконец, плавно сокращая расстояние между нами так, что мне пришлось чуть запрокинуть голову, чтобы смотреть ему в глаза. — Ты так ни разу и не упомянула, где научилась настолько мастерски владеть своим даром.       Я споткнулась буквально на ровном месте. Мой кроссовок предательски скрипнул по линолеуму, и я бы точно впечаталась носом в ближайший шкафчик, если бы Джаспер не перехватил меня за локоть. Его пальцы были прохладными и твердыми, а реакция — быстрее скорости света. Сердце в груди споткнулось следом за ногами и рухнуло куда-то в район желудка.       — Что? — выдохнула я, судорожно пытаясь собрать разбегающиеся в панике мысли.       Он смотрел на меня сверху вниз, не отпуская мой локоть. В его взгляде не было угрозы — только та мягкая, гипнотическая внимательность, от которой мурашки бежали по спине. От этого взгляда хотелось одновременно забиться в самый темный угол и выложить все свои секреты как на духу.       — Твой ментальный щит, — спокойно пояснил он, поглаживая большим пальцем ткань моей кофты — жест неосознанный, но отвлекающий до одурения. — Я чувствую его… как тонкую, упругую завесу вокруг твоих эмоций. Это не полная, глухая блокада, как описывает Эдвард. Скорее, это похоже на высокочастотную вибрацию, которая не дает мне проникнуть глубже первого слоя. Это абсолютно точно не обычная человеческая защита. Иногда, особенно когда ты напряжена или пытаешься что-то скрыть, щит становится почти осязаемым — словно ты захлопываешь стальную дверь перед моим носом.       Я замерла. Пульс колотился в горле с такой силой, что, казалось, его стук эхом разносится по всему коридору. Мозг лихорадочно перебирал варианты оправданий: «я просто стрессую из-за алгебры», «в детстве упала с качелей», «начиталась книжек по психологии».       — Помнишь, я говорил, что твои эмоции ощущаются ярче из-за нашей связи? — продолжил он, не давая мне ни секунды на жалкую ложь. Его голос обволакивал, гипнотизировал. — Так вот, иногда я отчетливо чувствую, как ты выстраиваешь вокруг себя стену. Словно… оберегаешь нечто очень важное.       Теперь настала моя очередь превратиться в статую. Я сглотнула пересохшим горлом.       — И… ты давно это заметил? — спросила я, изо всех сил стараясь, чтобы голос звучал непринужденно, хотя внутри всё сжалось в тугой узел.       — Практически с первой секунды, — признался Джаспер, чуть склонив голову к плечу. — Но решил, что ты сама расскажешь, когда будешь готова. — Он медленно отпустил мою руку, хотя тепло от его прикосновения, казалось, всё ещё жгло кожу через ткань. — Я не собираюсь лезть туда, где меня быть не должно. У каждого есть право на своих скелетов в шкафу.       Паника внутри достигла пика, пронзив грудную клетку ледяными иглами, и… внезапно отступила, оставив после себя лишь пьянящий, обжигающий вены адреналин. Страх испарился, сменившись диким, почти безрассудным азартом.       Ах, значит, он чувствует мою «защиту»?       Я медленно выдохнула, чувствуя, как кислород с легким покалыванием возвращается в легкие. Расправила плечи, физически ощущая, как напряжение покидает мышцы, и посмотрела ему прямо в эти невозможные, золотистые глаза, которые сейчас казались темнее обычного. На моих губах медленно расцвела дерзкая, откровенно издевательская ухмылка в стиле Сириуса Блэка — та, которая обычно предвещала грандиозные неприятности и заставляла учителей инстинктивно тянуться к Умиротворяющему бальзаму.       — Ого. Ментальный щит? Стальные двери? Завесы? — протянула я, намеренно растягивая гласные.       Я сделала шаг к нему, хладнокровно сокращая ту крошечную, безопасную дистанцию, которую он только что галантно восстановил. Воздух между нами мгновенно натянулся, заискрил, как высоковольтный провод. Я притворно-сочувственно поцокала языком, мысленно наслаждаясь тем, как едва заметно напряглась его челюсть.       — Джаспер, друг мой, боюсь тебя разочаровать, но ты всё катастрофически усложняешь, — мой голос звучал обманчиво мягко, с ноткой снисходительности, которую обычно приберегают для детей, верящих в Санта-Клауса. — Нет там никакой защиты. Ни магической, ни телепатической, ни выписанной по почте из сказочного мира.       Он удивленно приподнял бровь, явно сбитый с толку моим внезапным весельем. Его идеальное, похожее на скульптуру лицо дрогнуло, выдавая легкую растерянность. Для парня, который буквально читал чужие эмоции, как открытую книгу, моя реакция явно не вписывалась в привычные шаблоны.       — Тогда что это, по-твоему? — в его голосе проскользнула искренняя заинтригованность, смешанная с легким раздражением идеалиста, чья стройная теория только что с треском провалилась.       — Очевидно же, — я сделала еще один крошечный полшага вперед. Теперь нас разделяли считанные сантиметры. Я понизила голос до интимного, насмешливого шепота, намеренно опустив взгляд на его губы — бледные, четко очерченные и сейчас чуть приоткрытые от удивления. Выдержав театральную паузу, я медленно, из-под ресниц, снова подняла взгляд к его глазам. — Это я изо всех сил пытаюсь заблокировать тебя, чтобы ты не почувствовал, насколько неприличные мысли лезут мне в голову, когда ты стоишь так близко и используешь этот свой хриплый «техасский» тон. Серьезно, Хейл, если бы я не ставила этот свой воображаемый «щит», ты бы уже покраснел. Ну, или как вы там, вампиры, выражаете крайнюю степень смущения? Искритесь на солнце? Падаете в готический обморок?       Тишина, повисшая после моих слов, была настолько плотной, что ее можно было резать ножом. На какую-то долю секунды в его глазах промелькнул абсолютно неподдельный, чистый шок. Джаспер Хейл, столетний тактик, гроза южных войн и самый сдержанный из Калленов, банально завис.       А затем шок исчез, сметенный внезапной лавиной темного, обжигающего веселья. Хищник внутри него проснулся, лениво потянулся и посмотрел на меня с нескрываемым интересом. Золото в его радужке вспыхнуло жидким огнем, зрачки расширились, поглощая свет тусклых ламп коридора. Он тихо, низко рассмеялся — звук провибрировал где-то в его груди и эхом отдался в моей.       Джаспер подался ко мне так близко, что его ледяное дыхание скользнуло по моей пылающей щеке. Шумный школьный коридор, хлопанье шкафчиков, крики школьников вдалеке — всё это исчезло, стерлось в белый шум. Остался только сводящий с ума запах кедра, мокрой земли и надвигающейся грозы, который всегда исходил от него.       — Значит, неприличные мысли? — переспросил он бархатным, тягучим шепотом, от которого у меня мгновенно подкосились колени. Его акцент стал гуще, темнее, обволакивая каждое слово, как патока.       — Исключительно они, — не моргнув глазом, нагло соврала я, хотя мое сердце сейчас билось о ребра с такой силой, что, вероятно, могло вызвать локальное землетрясение. Я с гордым и максимально независимым видом поправила лямку сползающего рюкзака, отчаянно цепляясь за остатки самообладания. — В основном рейтинговые фантазии, нарушающие пару федеральных законов. Так что считай мою ментальную стену актом чистого гуманизма. Я просто берегу твою хрупкую викторианскую психику от психологической травмы. А теперь пошли на обед, пока я не придумала, как снять эту защиту, и тебе не пришлось краснеть за нас двоих.       Я уже собиралась развернуться на пятках и гордо ретироваться в сторону столовой, празднуя свою маленькую саркастичную победу, как вдруг он перехватил инициативу.       Движением настолько быстрым, что человеческий глаз не смог бы его зафиксировать, Джаспер шагнул в мое личное пространство. Между нами не осталось даже миллиметра свободного воздуха. Его рука скользнула мимо моего плеча, опираясь о металлический шкафчик позади меня, и я оказалась в ловушке. Идеальной, холодной и пахнущей лесом ловушке.       — Милая, — прямо в губы мне шепнул он, совершенно забыв (или цинично проигнорировав) тот факт, что мы всё ещё стоим посреди переполненного старшеклассниками школьного коридора. Его голос теперь звучал как опасная, бархатная угроза, от которой по позвоночнику побежали толпы восторженных мурашек. — Я не Эдвард, можешь не беспокоиться о моей «викторианской психике». Я прошел через такое, от чего твой пресловутый рейтинг померкнет. Так что тут скорее пугаться надо твоей невинной душе.       Его взгляд скользнул по моим приоткрытым губам, задержался на пульсирующей венке на шее, и уголок его рта изогнулся в хищной, обещающей улыбке. От исходящей от него ауры опасной, дикой силы перехватило дыхание. Вся моя бравада испарилась, оставив меня абсолютно безоружной перед этой сокрушительной волной, которая искрила между нами, грозя спалить школу дотла.       — Это… — мой голос предательски дрогнул, но я упрямо вскинула подбородок, отказываясь сдаваться без боя, — …звучит как вызов, мистер Хейл. Смотри, как бы тебе не пришлось пожалеть о своей самоуверенности, когда я начну думать о тебе во время контрольной по тригонометрии.       Джаспер тихо усмехнулся, его глаза заискрились чистым триумфом. Он медленно отстранился, позволив мне снова начать дышать, и галантно указал рукой в сторону столовой.       — С нетерпением жду этого момента, мэм. А пока… позвольте сопроводить вас на обед. Ваша невинная душа нуждается в углеводах.

***

      Шины моего пикапа с тихим, привычным хрустом проехались по влажному гравию подъездной дорожки, когда я плавно свернула к дому. Первое, за что зацепился взгляд — до боли знакомый ржаво-красный форд Блэков, массивно припаркованный бок о бок с вычищенным до блеска полицейским крузером Чарли. Они стояли рядом, как два старых приятеля, отражая суть их владельцев. Вечернее солнце, медленно, но неумолимо опускающееся за зубчатую кромку вечнозеленого леса, разливало по тяжелым слоистым облакам густую, насыщенную палитру. Небо пылало медными, пепельно-розовыми и текучими золотистыми оттенками, выглядя так, словно какой-то невидимый гигантский художник случайно опрокинул банки с акварелью на влажный холст небесного свода.       В этом мягком, обволакивающем свете наш старый двухэтажный дом казался особенно уютным, почти сказочным. Теплые, медовые отблески заката мягко ложились на выцветший деревянный фасад, скрадывая облупившуюся краску. Оконные стекла вспыхивали, ловя и отражая последние, умирающие лучи уходящего дня, и даже глубокие трещины в старых перилах крыльца сейчас казались не признаком ветхости, а благородными морщинами времени. Всё вокруг дышало какой-то густой, почти мистической умиротворенностью, как будто сама природа Форкса, обычно суровая и дождливая, сегодня решила взять выходной и подыграть в спектакле тихого, идеального домашнего вечера.       Я повернула ключ зажигания, заглушая натужно ревущий двигатель своего пикапа. По кузову прокатилась последняя тяжелая дрожь, и в кабине повисла звенящая тишина, прерываемая лишь тихим тиканьем остывающего мотора. Забавно и немного иронично, что этот самый железный зверь когда-то принадлежал именно семейству Блэков. Впрочем, здесь, в Форксе, ирония давно перестала быть просто фигурой речи — она въелась в саму почву, став основой местной жизни. Каждый предмет, каждый старый дом или поросший мхом камень имел свою длинную историю, свои невидимые призраки и глубоко запрятанные воспоминания. И этот красно-ржавый пикап с его продавленными сиденьями, пахнущими бензином и старой кожей, переживший не одно поколение водителей и не одну суровую вашингтонскую зиму, был, пожалуй, самой точной метафорой для всего этого городка: он был усталым, до скрежета шумным, неповоротливым, но при этом абсолютно, железобетонно надёжным.       Я не спешила выходить. Мои руки всё ещё сжимали прохладный пластик руля, а взгляд бесцельно блуждал по знакомым ступеням крыльца. Я сидела в спасительной тишине кабины, отчаянно пытаясь собрать разбегающиеся мысли в кучу. После того напряженного, откровенного разговора с Джаспером о квилетах, о древних легендах, которые оказались пугающей правдой, и о старом договоре, всё изменилось. Встречи с Билли Блэком никогда не смогут быть просто привычными «дружескими визитами» старого папиного приятеля. Теперь каждое брошенное им слово, каждый долгий, оценивающий взгляд из-под кустистых бровей, даже мельчайшая интонация или пауза в разговоре — всё приобрело тяжелое двойное дно. Мир, который еще недавно казался мне понятным и до скуки простым, теперь с треском переломился пополам. Он разделился на человеческий и нечеловеческий, на безопасный дневной и таящий угрозу ночной, на кристально ясный и окутанный древней, первобытной тайной. И старый Билли Блэк, прикованный к инвалидному креслу, парадоксальным образом стоял ровно на этой невидимой, искрящей от напряжения границе.       Глубоко вдохнув прохладный вечерний воздух, я всё-таки толкнула тяжелую металлическую дверцу и спрыгнула на гравий. Но не успела я даже засунуть руку в карман джинсов за ключами, как входная дверь дома резко распахнулась.       На пороге, в ореоле теплого света из прихожей, стоял Джейкоб. И на секунду я замерла, пораженная переменами. Он был высоким — невероятно, пугающе высоким, — с кожей, покрытой глубоким ровным загаром, и густыми, блестящими черными волосами, небрежно стянутыми на затылке в растрепанный хвост. Но главное было не в его внешности. Его улыбка — широкая, искренняя, обнажающая ровные белые зубы — была настолько ослепительной и бьющей через край жизнью, что мгновенно, как карточный домик, разрушила всё то мрачное напряжение, которое я так старательно выстраивала в себе последние полчаса.       — Белла! — воскликнул он.       В его густом, чуть сломавшемся голосе звучала такая чистая, неподдельная радость, словно он действительно, всем сердцем был счастлив видеть не просто старую знакомую по детским играм в песочнице, а кого-то по-настоящему родного и близкого.       — Папа сказал, что ты вернулась в Форкс, но я даже представить не мог, что ты настолько изменилась! — он сбежал по ступеням мне навстречу, двигаясь с какой-то новой, плавной грацией.       Я искренне рассмеялась, чувствуя, как остатки тревоги тают под его взглядом, и шагнула к крыльцу. Теперь, стоя рядом, я поняла, что он был почти на целую голову выше меня. От Джейкоба буквально веяло жаром и какой-то сумасшедшей юношеской энергией — абсолютно прямой, необузданной и мощной, как бурлящий поток горной весенней реки, сметающей всё на своем пути.       — А ты, похоже, решил побить мировой рекорд по скорости роста, — с легкой улыбкой ответила я, вынужденно задирая голову и оглядывая его с ног до головы, словно видела впервые. — Сколько в тебе сейчас? Метр девяносто?       — Почти, — довольно ухмыльнулся он. В его темных глазах заплясали веселые смешинки. Он ловко развернулся на пятках, распахивая входную дверь еще шире, и сделал галантный, нарочито театральный жест рукой, приглашая меня внутрь. — Папа говорит, это наследственное. Ничего не поделаешь — гены.       — Главное, с такими генами не забывай нагибаться в дверных проемах, — парировала я с усмешкой, проходя мимо него в теплый, пахнущий жареной рыбой и крепким кофе дом, чувствуя, как тяжесть прошедшего дня наконец-то отступает.       Из слабо освещённой гостиной, где единственным ярким пятном был мерцающий экран старого телевизора, доносились надрывные звуки спортивного транслятора. Комментатор, чей голос то срывался на хрип, то взлетал до визга, возбуждённо выкрикивал что-то про невероятный хоум-ран, словно от траектории этого маленького белого мяча сейчас зависела судьба всего человечества, а не исход рядового матча. В коротких паузах между его пулеметными репликами слышался негромкий, расслабленный мужской говор и характерный, звонкий щелчок металлических ключей — это с тихим шипением вскрывались очередные ледяные банки с пивом. Воздух в комнате был густым и тяжелым; он буквально пропитался ароматами выходного дня. Острый запах пепперони, тягучего расплавленного сыра и подгоревшего теста от заказанной пиццы плотно смешивался с горьковатыми нотками хмеля, создавая ту самую неповторимую, ленивую и по-домашнему уютную атмосферу вечера, когда все заботы остаются за порогом.       Когда мы с Джейкобом, стараясь не шуметь, переступили порог гостиной, я сразу поняла — священный субботний ритуал уже в самом разгаре и прерывать его не стоит. Билли и Чарли сидели перед мерцающим ящиком, словно два преданных жреца у алтаря какого-то древнего, понятного только им божества спорта. Папа, облаченный в свою неизменную, выцветшую на локтях клетчатую фланелевую рубашку, подался вперед. Его взгляд был намертво прикован к экрану, он сосредоточенно, почти не моргая, следил за крошечной белой точкой, летящей в зеленое поле. А вот Билли, напротив, чуть откинулся на спинку своего громоздкого инвалидного кресла. Он наблюдал за игрой куда спокойнее, без фанатичного блеска в глазах, но с тем особенным, тяжелым выражением лица, с каким умудренные опытом люди оценивают не только конкретный бейсбольный матч, но и весь сложный жизненный расклад в целом.       — Белла, — произнёс он, медленно поворачивая голову в мою сторону. — Рад видеть тебя спустя столь долгое время.       Его глубокий, чуть скрипучий голос прорезал шум телевизора. Его тёмные глаза, обычно напоминавшие спокойную, гладкую поверхность лесного озера в безветренный день, сейчас вдруг показались мне пугающе бездонными, слишком цепкими и пронзительно внимательными. В них не было обычного стариковского добродушия.       — Здравствуй, Билли, — я изо всех сил постаралась, чтобы мой голос звучал максимально легко, прозрачно и буднично, хотя где-то глубоко под ребрами, в самом центре груди, уже начал скручиваться холодный, колючий узел знакомого тревожного ожидания. — Да, давно не виделись.       — Действительно, — медленно, словно пробуя слово на вкус, протянул он. И после многозначительной паузы добавил: — Ты… повзрослела.       Эта короткая фраза прозвучала в тишине комнаты не как дежурный комплимент старого знакомого, а как холодный, безошибочный медицинский диагноз. Он изучал меня. Его взгляд скользил по моему лицу, плечам, рукам, будто пытаясь сорвать невидимые покровы, разглядеть нечто тайное, что прячется глубоко под кожей, под натянутой улыбкой, под привычными вежливыми словами. И я с леденящей ясностью знала — он видит гораздо больше, чем положено обычному человеку. Его природный дар наблюдателя, старый, интуитивный, передающийся из поколения в поколение, пронизывал всё мое существо насквозь, так же легко и безжалостно, как холодный зимний ветер пронизывает ветви столетних сосен.       Я торопливо опустилась в свободное кресло рядом с диваном, вцепившись пальцами в обивку и отчаянно стараясь ни единым жестом не выдать нарастающего внутреннего беспокойства.       — Время никого не щадит, — сказала я, небрежно пожимая плечами и делая вид, что абсолютно не придаю никакого значения его давящему тону. Я попыталась перевести тему в безопасное русло: — Кто играет?       — Маринерс против Янкиз, — тут же откликнулся Чарли, даже не удосужившись оторвать завороженного взгляда от экрана. — Янкиз ведут, как всегда. Пицца на кухне в коробке, если голодна.       — Спасибо, пап, — тихо ответила я, хотя от одного запаха еды желудок сжался, и аппетита не было вовсе.       Джейкоб, словно не замечая повисшего в воздухе напряжения, плюхнулся на старый диван с присущей ему юношеской, размашистой беззаботностью. Он растянулся едва ли не на половину сиденья, закинув длинные ноги, и, широко ухмыляясь, повернулся ко мне:       — Ну что, как тебе снова оказаться в средней школе Форкса? После солнечного Финикса, должно быть, это ощущается так, словно тебя забросило прямиком в каменный век?       — Не так уж и плохо, — ответила я, вытягивая затекшие ноги и пряча за легкой улыбкой нервозность. — Зато здесь, по крайней мере, никто не сходит с ума от невыносимой жары и не плавится на асфальте. И, кстати, у меня появились довольно хорошие друзья.       Я почти физически почувствовала, как при этих простых, казалось бы, словах тяжелое, искрящее напряжение невидимой волной прошлось по маленькой комнате, словно пустили легкий, но ощутимый ток по оголенным проводам. Билли едва заметно, но резко подобрался. Он напряг широкие плечи, а его узловатые пальцы, до этого спокойно лежавшие на подлокотниках инвалидного кресла, вдруг сжались так сильно, что костяшки побелели.       — Правда? — его голос мгновенно потерял всю свою расслабленность, став невероятно осторожным, выверенным, как шаг следопыта по тонкому, трескающемуся весеннему льду. — И кто же они, эти твои новые друзья?       Я подняла голову и прямо, не мигая, выдержала его взгляд. В глубине его темных глаз сейчас читалось слишком многое — там плескалась открытая настороженность, затаенный страх и что-то еще, темное, похожее на проснувшуюся древнюю память. В этом взгляде старшины племени квилеты, казалось, всё ещё живо и отчетливо помнили металлический запах пролитой крови и едкий дым погребальных костров.       — Анжела Вебер, Майк Ньютон… — я специально сделала долгую, мучительную паузу, словно тщательно перебирая имена в уме, хотя прекрасно знала, что скажу дальше. — И Джаспер Хейл.       Это имя упало в душную комнату тяжело, хлестко и звонко, как кусок холодного металла, брошенный на каменные плиты. Воздух вокруг нас будто мгновенно уплотнился, став вязким, мешающим дышать. Чарли, полностью поглощённый бейсбольной статистикой, даже не повел ухом и не повернул головы, но боковым зрением я заметила, как Джейкоб удивленно вскинул густые черные брови.       — Один из Калленов? — громко переспросил парень. В его голосе не было страха, только искреннее удивление и чистое, незамутненное мальчишеское любопытство. — Те самые Каллены, про которых все девчонки города без умолку говорят?       — Джейкоб, — голос Билли прозвучал резко, жестко, разорвав тишину почти как ружейный выстрел.       — Что? — Джейкоб растерянно моргнул и непонимающе взглянул на помрачневшего отца. — Я же просто спросил. В резервации о них ходит целая куча всяких странных слухов — вот и всё, ничего такого.       — Этого достаточно, — ледяным тоном оборвал его Билли. Он даже не повысил голоса, но в его глухом баритоне прозвучала такая неприкрытая, звенящая сталь власти, от которой любому в комнате мгновенно захотелось бы замолчать.       Между нами повисла почти осязаемая пауза. Только телевизор продолжал радостно вопить о спортивных достижениях. Чарли, как ни странно, вообще не заметил этой внезапной вспышки странной агрессии — он либо действительно слишком глубоко ушёл в просмотр любимого матча, либо, как это часто за ним водилось, сознательно предпочитал игнорировать и не вмешиваться во всё то, что явно выходило за рамки его спокойного, обыденного мира.       Я же, глядя на побелевшие пальцы Билли и растерянное лицо Джейкоба, почувствовала, как глубоко внутри, под ребрами, медленно и неотвратимо закипает горячая, колючая волна раздражения.       — Вообще-то, — начала я нарочито небрежно, заставляя свой голос звучать легко, хотя сердце предательски колотилось о ребра, — Джаспер потрясающе разбирается в истории. Особенно в том, что касается фольклора и легенд самых разных народов.       Билли чуть прищурился. Его густые, с проседью брови сошлись на переносице, образуя глубокую складку, и на какую-то неуловимую секунду я почти физически услышала, как где-то там, за его широким смуглым лбом, с тихим, металлическим щелчком встали на место невидимые механизмы предельной настороженности. Воздух между нами уплотнился.       — Неужели? — спросил он. Его голос потерял последние нотки дружелюбия; он стал тише, глубже и зазвучал до того опасно ровным тоном, что этот звук больше напоминал низкое рычание крупного хищника, чем человеческую речь.       — Да, — я опустила глаза и сделала вид, что полностью поглощена поправлением старого вязаного пледа на своих коленях, тщательно разглаживая несуществующие складки. — Говорит, что некоторые легенды — это не просто сказки на ночь. Они передаются из поколения в поколение, свято храня древние тайны и… договоры.       Слово «договоры» повисло в воздухе, тяжелое и гулкое. Я рискнула поднять взгляд и увидела, как в темных глазах старейшины мелькнуло острое, ледяное понимание. Он безошибочно считал мой намёк. И, судя по тому, как окаменело его лицо, он понял не только сам намёк, но и то, насколько глубоко я успела погрузиться в опасный мир, от которого он отчаянно желал меня оградить.       — Истории — крайне опасная вещь, Белла, — произнёс он медленно, тяжело выделяя каждое слово, будто взвешивая его на старинных, покрытых патиной весах правосудия. — Особенно в тех случаях, когда ты не знаешь всей правды до самого конца.       — О чём это вы тут говорите? — неожиданно звонко вмешался Джейкоб. Он переводил свой по-детски ясный взгляд с меня на отца, хмурясь и выглядя совершенно сбитым с толку. Для него этот разговор был лишен двойного дна, он видел лишь непонятную словесную пикировку.       — О том, что некоторые легенды лучше навсегда оставить в прошлом, где им самое место, — сухо, словно отрезая пути к отступлению, ответил Билли. При этом он даже не повернул головы к сыну, продолжая бурить меня немигающим, тяжелым взглядом.       — Но разве не эти самые легенды делают нас теми, кто мы есть на самом деле? — возразила я, чувствуя, как внутри просыпается упрямство. Мои пальцы вцепились в края пледа. — Разве не они учат нас понимать, кто настоящий враг, а кому можно доверять?       Услышав это, Билли напрягся всем телом, словно приготовившись к броску. Секунда — и я увидела, как сквозь облик уставшего человека в инвалидном кресле проскользнуло что-то первобытное, древнее, инстинктивное. В глубине его черных глаз сейчас отражалась не его личная память. Это была память всего его рода, суровая и кровавая, передаваемая через генетический код, через пульсацию крови в венах, через тревожные сны и тихие, пугающие истории, рассказанные шепотом у ночных костров. И в этой многовековой памяти Каллены, холодные и бессмертные, уж точно не носили ореол романтических героев.       — Эй, — снова вмешался Джейкоб, чувствуя нарастающее, почти удушливое напряжение и отчаянно пытаясь разрядить атмосферу своей привычной непосредственностью. — Раз уж зашла речь, может, расскажете хоть одну? Я люблю старые истории про оборотней и духов.       Билли шумно, прерывисто выдохнул, и его широкие плечи медленно опустились, сбрасывая невидимый груз.       — В другой раз, Джейкоб, — произнёс он подчеркнуто ровно, возвращая на лицо маску безразличия. — Сейчас важный матч.       Поняв, что разговор окончен, я поднялась на ноги, изо всех сил стараясь сделать это движение максимально естественным и плавным, словно у меня просто затекли мышцы и я решила немного размяться, а не сбежать с поля боя.       — Пойду принесу пиццу из кухни, — сказала я, отворачиваясь, чтобы ловко скрыть всё ещё дрожащее напряжение в голосе. — Джейк, поможешь мне?       — Конечно! — ответил он с радостной готовностью, моментально вскочив с потертого дивана. Его искренняя, бьющая через край юношеская энергия всегда была абсолютной противоположностью той тяжёлой, густой и давящей атмосфере, что в последние минуты витала между мной и его отцом.       Мы вместе вышли из полумрака гостиной, и на каждом шагу я буквально физически ощущала, как пристальный взгляд старшего Блэка нещадно прожигает мне спину. Он не просто смотрел мне вслед — он смотрел сквозь меня, словно пытался рентгеновским зрением увидеть, что именно прячется под моим тонким слоем человеческой кожи, что нашёптывает мне моя кровь в те моменты, когда никто не слышит.       На кухне дышать стало значительно легче. Старая лампочка под потолком едва заметно мерцала, заливая крошечное помещение мягким, успокаивающим жёлтым светом. От картонных коробок, сложенных на столе, исходил густой, обволакивающий тёплый аромат расплавленного сыра моцарелла, пряных специй, чеснока и горячего теста. В это короткое мгновение я вдруг ощутила странное, щемящее, почти болезненное чувство ностальгии — тоски по абсолютной нормальности. По тем простым вечерам, когда всё в жизни предельно ясно: вот вкусная пицца, вот искренний смех, вот рядом семья, и нет никакой многовековой древней вражды, никаких клыков, холодной кожи и проклятых договоров, делящих мир на хищников и жертв.       — Что это вообще сейчас было? — нарушил уютную тишину кухни Джейкоб, небрежно откинув крышку верхней коробки. Его голос звучал почти весело, но темные глаза, внимательно изучающие мое лицо, с головой выдавали настороженность. — Какие-то странные, непонятные намёки, эти ваши многозначительные взгляды… С каких это пор ты и мой отец тайком играете в шпионов?       Я поспешно отвернулась к навесному шкафчику и начала доставать тарелки, старательно избегая его проницательного взгляда.       — Просто скучные взрослые разговоры, Джейк, — произнесла я как можно спокойнее, с легким стуком расставляя керамическую посуду на столешнице. — Правда, ничего особенного. Не бери в голову.       — Ага, конечно, так я и поверил, — громко фыркнул он, комично закатив глаза к потолку. — А я тогда просто аномально высокий для своего возраста, и генетика тут ни при чем.       Я не удержалась от короткой, искренней улыбки. Этому парню удивительным образом удавалось разряжать самую гнетущую обстановку всего одним вовремя брошенным предложением.       — Кстати, — продолжил он уже более заинтересованным тоном, аккуратно разрезая горячую пиццу ножом и умудряясь при этом не обжечь свои длинные пальцы о расплавленный сыр, — что там всё-таки за слухи ходят про этих Калленов? В школе о них много говорят?       Я неопределенно пожала плечами, вкладывая все свои актерские способности в то, чтобы это движение выглядело абсолютно беззаботным и равнодушным.       — Обычные глупые школьные сплетни. Сам знаешь, люди всегда инстинктивно боятся того, что хоть немного отличается от их привычного, скучного мира.       Джейкоб усмехнулся, но в этой, казалось бы, привычной, открытой усмешке вдруг мелькнуло нечто настороженное, словно он сам не до конца понимал вес произносимых слов. Тёплый свет кухонной лампы отбрасывал мягкие тени на его медно-красную кожу.       — Как индейские легенды о холодных, да? — произнёс он, и в его глубоком, ещё по-юношески ломающемся голосе скользнула едва уловимая тень иронии. Он покрутил в руках бумажную салфетку, словно собираясь с мыслями. — Знаешь, когда я был совсем маленьким, старейшины резервации вечно рассказывали истории о древних, кровных врагах нашего племени. Помню, как мы сидели у огромного костра на пляже, искры взлетали в чёрное небо, а старики понижали голоса до зловещего шёпота. Они говорили, что где-то там, в тёмных лесах и горах, живут «хладные». Существа вечные, безжалостные и холодные как лёд. Папа до сих пор иногда… — Джейкоб запнулся, бросив мимолётный взгляд в сторону гостиной, где сидел Билли, — намекает на что-то такое. Будто эти байки — не просто слова.       Моё сердце пропустило удар, больно ударившись о рёбра. Пальцы, сжимавшие край столешницы, побелели от напряжения, но я изо всех сил заставила себя расслабить мышцы лица и говорить ровно, без единой дрожи:       — Правда? И что это за истории? — я постаралась вложить в свой тон лишь вежливое, поверхностное любопытство.       Он беспечно пожал широкими плечами, словно ему действительно было абсолютно всё равно, и эти воспоминания не стоили выеденного яйца:       — Да так, глупости всякие. Про гигантских оборотней-защитников, кровожадных упырей и какой-то священный древний договор, который нельзя нарушать. Обычные детские сказки. Старейшины любят пугать малышню, чтобы те не бегали ночью по лесу и не искали неприятностей на свою голову.       Остаток вечера прошёл на удивление спокойно — по крайней мере, так это выглядело внешне. Мы перебрались в тесную гостиную и сидели перед мерцающим экраном старенького телевизора. Мы громко комментировали бейсбольную игру, искренне смеялись над откровенно неудачными подачами игроков, азартно спорили о несправедливых судейских решениях. Всё вокруг выглядело так, будто это просто идеальный семейный вечер — уютный, тёплый, домашний, пропахший жареным сыром и пивом, абсолютно лишённый каких-либо скрытых подтекстов.       Но под этой благостной поверхностью, в звенящей тишине между нашими громкими репликами, шевелилось что-то иное. Что-то вязкое, тёмное и густое, расползающееся по комнате, как холодный туман над штормовым морем в безлунную ночь.       Я физически чувствовала это напряжение в каждом тяжёлом, изучающем взгляде Билли. Сидя в своём инвалидном кресле, он, казалось, вообще не следил за мячом на экране — он отслеживал каждое моё движение, каждый вздох. Я замечала, как его плечи каменели, а руки крепче сжимали подлокотники коляски, стоило мне вскользь упомянуть школу или, не дай Мерлин, произнести фамилию «Каллен». В эти моменты Джейкоб, совершенно ничего не подозревая о невидимой войне в комнате, продолжал беззаботно шутить. А его отец в ответ даже не улыбался — он лишь сурово сжимал челюсть, скрипя зубами, будто титаническим усилием воли удерживал внутри слова предупреждения, которые ему было запрещено произносить вслух.       Чарли же, напротив, казался совершенно расслабленным и отстранённым от этих невидимых токов. Он, как всегда, находился в своей любимой стихии: любимый бейсбол по телевизору, горячая пицца на столе, ледяное пиво в руке и лучший друг детства рядом. Временами, когда его команда зарабатывала очки, он выглядел почти счастливым. И я поймала себя на мысли, что до щемоты в груди рада видеть отца таким — простым, довольным, на сто процентов земным. Может быть, если бы в мою жизнь не ворвалось всё остальное, я тоже могла бы просто сидеть здесь, на потёртом диване, искренне болеть за «Маринерс» и совершенно не думать о древних договорах, кровожадных монстрах и холодной, как мрамор, коже.       Когда матч наконец закончился, Билли и Чарли, потягиваясь, обменялись парой традиционных, ворчливых замечаний о потерянной форме игроков и ленивых, подслеповатых судьях. Джейкоб широко зевнул, раскинув руки, а я почувствовала, как по телу разливается лёгкое, пьянящее облегчение. Вечер подходил к концу, и удушающее напряжение в комнате постепенно рассеивалось, улетучиваясь, как сигаретный дым в открытую форточку.       Но это чувство тревоги с размаху вернулось в тот момент, когда я накинула куртку и вышла на крыльцо, чтобы проводить гостей до их пикапа. Ночной воздух Форкса ударил в лицо влажным холодом.       Джейкоб, перед тем как сесть в машину, подошёл ко мне и обнял. Он обнял меня крепко, уверенно, как обнимают самых старых и верных друзей. От его тела исходил невероятный, почти обжигающий жар, и в этом жесте было столько искреннего тепла, совершенно лишённого тени вторых смыслов или неловкости.       — Приезжай как-нибудь к нам в Ла-Пуш, Беллз, — сказал он, отстраняясь и тепло улыбаясь, глядя на меня сверху вниз. — Можно будет снова прогуляться по пляжу, по собирать ракушки, как раньше. Помнишь, когда ты была совсем мелкой, то всегда таскала с собой тот здоровенный плёночный фотоаппарат и часами пыталась сфотографировать разбивающиеся о скалы волны?       Я невольно улыбнулась, позволив воспоминаниям на секунду согреть меня.       — Помню. И у меня получались только кривые, размытые серые пятна вместо красивых пейзажей.       — Зато они были сделаны с душой! — звонко рассмеялся он, и его смех эхом разнёсся по тихой улице. — Так что обязательно приезжай. Обещаешь?       — Обязательно, Джейк, — сказала я тихо.       Билли протянул мне руку. Это был простой, на первый взгляд совершенно обыденный жест прощания, но в густом, влажном воздухе вечернего Форкса он показался мне сродни вызову. Я вложила свою ладонь в его широкую, мозолистую кисть, и по коже мгновенно пробежала дрожь от неожиданного контраста. Его пальцы были горячими, почти обжигающими — будто под этой смуглой, испещрённой мелкими шрамами и морщинами кожей, в самой его крови действительно дремала первобытная, неистовая сила, способная в любой момент разбудить ревущий огонь. Этот жар был настолько ощутимым, настолько живым и пульсирующим, что на какую-то долю секунды мне захотелось отдернуть руку. Это тепло было полной, абсолютной противоположностью тому ледяному, мраморному холоду, к которому я уже успела так отчаянно и безнадежно привязаться.       — Береги себя, Белла, — произнёс он негромко.       Его глубокий, рокочущий голос прозвучал тихо, но в этой тишине таилась тяжесть многовековых тайн. В этих словах звучало нечто неизмеримо большее, чем просто дежурная забота старшего, провожающего дочь своего лучшего друга. Это было предупреждение. Настоятельное, мрачное, пропитанное искренней тревогой.       — И… будь осторожна с выбором друзей, — добавил он, сделав едва уловимую паузу перед последним словом.       Воздух между нами словно сгустился, превратившись в невидимую, но осязаемую преграду. Глаза Билли, темные, глубокие, как лесные омуты в резервации, смотрели на меня в упор. В них не было враждебности ко мне лично, но в них плескался древний, инстинктивный страх, смешанный с готовностью защищать свою территорию. Он знал. Может быть, не видел своими глазами, может быть, не имел прямых доказательств, но кровь его предков, древние легенды квилетов, которые он хранил в своей памяти, безошибочно подсказывали ему правду. Он чувствовал присутствие тех, чье имя было запрещено произносить вслух на землях резервации. Тех, кого они называли «хладными демонами».       Я задержала его руку в своей чуть дольше, чем того требовал обычный этикет. Мне нужно было показать ему, что я не слепая, не глупая и не нуждаюсь в спасении, о котором не просила. Мои пальцы, бледные и тонкие на фоне его широкой ладони, чуть сжались.       — Я всегда осторожна, Билли, — ответила я, заставляя свой голос звучать ровно и спокойно, глядя ему прямо в глаза, не отводя взгляда.       Он не удивился моей непокорности. Только кивнул — медленно, с тяжелым, глубоким пониманием. Его хватка чуть ослабла, и он неохотно выпустил мою руку. Его взгляд стал мягче, черты лица немного расслабились, но в глубине зрачков всё ещё оставался отблеск старого, первобытного страха. Или, может быть, это было нечто иное. Возможно, это было невольное уважение к тому неведомому, чего он не мог контролировать. Уважение к силе, которая была неподвластна человеческому разумению, и к моему упрямству, с которым я шагнула прямо в пасть к этой силе.       Джейкоб, уже сидевший за рулем, помахал мне через открытое окно, его белоснежная улыбка ярко блеснула в полумраке. Билли развернул свое инвалидное кресло и с помощью сына забрался на пассажирское сиденье. Хлопнули тяжелые металлические дверцы. Двигатель старого красного пикапа Блэков чихнул, закашлялся, а затем заурчал с характерным, знакомым дребезжанием. Машина медленно сдала назад, развернулась на мокрой от недавнего дождя подъездной дорожке и тронулась с места.       Я стояла на крыльце, обхватив себя руками за плечи, и смотрела, как тусклые красные огни габаритных фар растворяются в надвигающихся сумерках. Вскоре пикап скрылся за поворотом, и тишина повисла над домом, тяжелая и звенящая, как воздух после сильной грозы, когда озон обжигает легкие, а небо всё ещё кажется угрожающим.       Форкс погружался в ночь. Влажный туман начал ползти от опушки леса, обвивая стволы вековых елей тонкими, призрачными щупальцами. Только монотонный стрекот невидимых цикад в высокой траве у забора да отдалённый, хриплый лай соседской собаки напоминали о том, что жизнь продолжается, что ночь ещё не окончательно вступила в свои права и не успокоилась. Лес вокруг нашего дома казался живым, дышащим существом, наблюдающим за мной тысячами невидимых глаз. Я знала, что где-то там, за этой непроницаемой стеной зелени и мрака, скрывается другой мир. Мир, который теперь стал моим.       Я вздохнула, втягивая носом прохладный воздух, пахнущий мокрой хвоей и прелой землей, и медленно повернулась к двери.       В гостиной горел теплый желтый свет. Чарли потянулся на своем любимом продавленном диване, громко хрустнув плечами, и потянулся за пультом. Экран старенького телевизора моргнул и погас, оставив комнату в приятном полумраке торшера. Отец выглядел расслабленным, уютным в своей фланелевой рубашке. От него пахло жареной картошкой, крепким черным кофе и едва уловимым ароматом оружейной смазки — запахом безопасности, запахом моего детства.       — Хороший был вечер, — сказал он с явно довольным видом, откидываясь на спинку дивана и закладывая руки за голову. — Давно Билли к нам не приезжал. Всё собирался, обещал заглянуть, да у него со спиной опять что-то не ладится. Возраст берет свое, да и старые травмы дают о себе знать в эту сырость. Но ничего, сегодня он вроде повеселел. Приятно было посидеть, поболтать по душам, как в старые добрые времена.       Он улыбнулся своим мыслям, совершенно не замечая того колоссального, наэлектризованного напряжения, которое буквально висело в воздухе еще пару минут назад. Для отца этот мир был простым и понятным. Есть плохие парни, которых нужно ловить, есть хорошие люди, которых нужно защищать, есть рыбалка, бейсбол по телевизору и холодное пиво в холодильнике. Монстры, оборотни, вампиры, древние договоры — всё это не существовало в его реальности. И в этот момент я почувствовала острый, почти болезненный укол вины за то, что принесла в его тихую, размеренную жизнь секреты, которые могли разрушить этот хрупкий покой.       — Да, — рассеянно откликнулась я, переступая порог и прикрывая за собой входную дверь. Замок сухо щелкнул, отрезая нас от надвигающейся ночи. — Хороший вечер.       Я прошла на кухню, чтобы убрать оставшиеся после ужина пустые чашки и смятые салфетки. Механические действия помогали успокоиться, но я всё ещё думала о взгляде Билли. В тех темных глазах отразилось слишком многое, чтобы я могла позволить себе просто отмахнуться от этого и забыть. Он видел во мне угрозу для Чарли, угрозу для племени, угрозу для самой себя. И самое страшное заключалось в том, что он, возможно, был прав.       Вода с шумом полилась в раковину, смывая остатки еды с тарелок. Я чувствовала на себе взгляд отца. Он молча наблюдал за мной из гостиной, и в его молчании читалась типичная отцовская неловкость. Чарли никогда не умел вести долгие, задушевные разговоры, предпочитая выражать свою любовь через поступки: новые шины для моего пикапа, молчаливое присутствие рядом, попытки приготовить ужин. Но сейчас он явно собирался с духом, чтобы задать вопрос.       — Как дела в школе? — наконец нарушил он тишину, его голос прозвучал чуть громче, чем обычно, пытаясь перекрыть шум льющейся воды. — Никто не обижает?       Я замерла, опустив руки в теплую мыльную воду. Вопрос был настолько нормальным, настолько обычным для отца подростка-старшеклассника, что на мгновение показался мне абсурдным. Школа. Место, где главной проблемой должно было быть эссе по литературе или то, кто с кем пойдет на весенний бал. Чарли беспокоился о том, не смеются ли надо мной из-за моей нелюдимости, не пристают ли ко мне местные хулиганы, не тяжело ли мне вливаться в коллектив после переезда из солнечного Финикса.       Если бы он только знал. Если бы он знал, что каждый день на уроке испанского я сижу рядом с существом, чья сила превосходит человеческую в сотни раз, чья жажда крови может проснуться от малейшей царапины. Если бы он знал, что главная опасность исходит не от школьных задир, а от грациозных, нечеловечески красивых хищников, которые ходят по тем же коридорам, деля с нами пространство. Моя жизнь висела на волоске каждый божий день, но угроза была совершенно иного порядка.       Я медленно закрыла кран. Шум воды стих, уступив место гулкой тишине дома. Я вытерла руки о кухонное полотенце, стараясь скрыть дрожь в пальцах, повернулась к отцу и облокотилась о столешницу. На моих губах появилась легкая, чуть кривоватая улыбка.       — Па, я дочь копа, — сказала я с наигранной уверенностью, стараясь придать голосу беззаботный тон. — Если кто-то решит меня обидеть, у него это вряд ли получится.       Чарли тихо усмехнулся, его глаза потеплели. Эта фраза была нашей старой шуткой, нашим щитом от неловкости.       — Это точно, — кивнул он, с гордостью похлопав по подлокотнику дивана. — У шерифа Свона не забалуешь. Все в этом городе знают: тронешь мою девочку — будешь иметь дело со всем полицейским управлением Форкса. И с моим табельным револьвером в придачу.       Он рассмеялся своей шутке, искренне веря в то, что его полицейский значок и пистолет 38-го калибра способны защитить меня от любых бед этого мира. Я смотрела на него, на его доброе, немного уставшее лицо с преждевременными морщинами, на его седеющие усы, и мое сердце сжалось от невыносимой нежности и одновременно от щемящей тоски.       Никакой пистолет, никакая полицейская сирена не смогут остановить то, что прячется в тенях леса. Обычные человеческие законы там не действуют. Но я никогда, ни при каких обстоятельствах не скажу ему об этом. Я позволю ему верить, что я в безопасности.       — Спокойной ночи, пап, — мягко сказала я, отрываясь от столешницы и направляясь к лестнице, ведущей на второй этаж, в мою спальню.       — Спокойной ночи, Беллз, — ответил он, уже снова поворачиваясь к выключенному телевизору, словно собираясь включить его снова или просто погружаясь в свои мысли.