Часть 21

      Декабрьское утро встретило Форкс безмолвной белизной, что для этого унылого, вечно плачущего городка было сродни божественному вмешательству. Мир за окном словно затаил дыхание под мягким, свежим покровом снега, милосердно скрывшим ту грязь и слякоть, которые обычно составляли здесь основу пейзажа. Всё вокруг выглядело преображённым: знакомые улицы потеряли свою приземлённую, депрессивную обыденность, став частью почти нереальной, тихой картины. Даже лес за домом — эта вечно сырая, мрачная чаща, плотно и настороженно дышащая своими замшелыми тайнами и напоминающая Запретный лес в его худшие дни, — теперь стоял безмолвным собором из серебристых стволов, густо усыпанных инеем. Казалось, каждая кривая ветвь, обычно норовившая выколоть глаз, теперь благоговейно хранила дыхание зимы, а каждый сугроб отражал утренний свет, как гранёный кристалл. Мерлин, да здесь почти можно было жить, не впадая в ежедневную меланхолию.       Я стояла у окна, прислонившись лбом к спасительно холодному стеклу, и с толикой ироничного недоверия следила, как первые робкие лучи солнца пробиваются сквозь лёгкий туман. Солнце в Форксе — это вообще отдельный вид редких, почти чудесных гостей, которых хочется сфотографировать на память, пока не исчезли. Лучи касались сугробов, превращая их в сияющее море из мельчайших искр, от которых даже немного резало глаза, отвыкшие от нормального освещения. Воздух над улицей дрожал в морозном мареве, и от этого городок казался одновременно живым и застывшим во времени — словно замершим между вдохом и выдохом. Или в ожидании очередной катастрофы, что, учитывая мою удачу, было куда более вероятным.       Решение поехать в Ла-Пуш далось мне на удивление непросто. Я долго металась между абсолютно рациональным, взлелеянным годами выживания желанием «остаться дома, запереть дверь и никуда не лезть» и каким-то совершенно необъяснимым, гриффиндорским внутренним зовом, который не доводил ни до чего хорошего ещё с одиннадцати лет. Словно сама зима, с её обманчивой ясностью и кристальной чистотой, насмешливо шептала мне: «Иди. Ты ведь всё равно не усидишь на месте». Несколько дней я малодушно откладывала эту затею, выискивая самые жалкие поводы — бесконечный ледяной дождь, фантомную усталость, внезапно проснувшуюся тягу разобраться с дурацкой домашкой по биологии… Но каждое утро назойливая мысль возвращалась, как бумеранг: поезжай. И сегодня, когда я проснулась и увидела это белоснежное, слепящее чудо за окном, остатки сомнений рассеялись.       Может быть, я просто по-человечески соскучилась по «теплым людям». В буквальном смысле теплым, с температурой под сорок два градуса и полным отсутствием инстинкта самосохранения. А может, моя паранойя, взращенная в боях, просто требовала убедиться, что те древние силы, подозрительно шевелившиеся на границах резервации Ла-Пуш, пока крепко спят и не собираются откусить кому-нибудь голову к Рождеству.       На кухонном столе, прямо по центру, я обнаружила записку, оставленную Чарли. Неровные, чуть наклонённые буквы полицейского, привыкшего заполнять протоколы, а не писать поэмы, и неизменное, подчеркнутое дважды «будь осторожна». Рядом, как памятник раннему утру, стояла кружка с недопитым, отвратительно горьким кофе — остывший след его вечной спешки в участок. Я невольно фыркнула и тепло улыбнулась. Если бы ты только знал, Чарли. Даже будучи шефом полиции, суровым мужчиной с пушкой на поясе, он всё равно оставался тем же отцом, что в раннем детстве напоминал маленькой и неуклюжей Белле не забывать дурацкий колючий шарф и смотреть по сторонам, переходя улицу. Забота, выраженная в самых простых, бытовых вещах, — пожалуй, единственная форма любви, которую Чарли умел демонстрировать без лишних, пугающих его слов. И, честно говоря, после всего дерьма в моей прошлой жизни, я ценила эту неловкую искренность больше всего золота в Гринготтсе.       Уже собираясь у двери, я неожиданно поймала себя на том, что слишком уж тщательно подбираю одежду. Казалось бы, всего лишь дружеская поездка в резервацию, посиделки в гараже, грязь и запах машинного масла. Но внутри свербело странное, до боли знакомое ощущение — будто я готовилась к встрече, которая может оказаться куда важнее и опаснее, чем кажется на первый взгляд.       Я с тяжелым вздохом натянула толстый свитер крупной вязки, сверху — бесформенную куртку, замоталась в ещё один шарф и натянула перчатки. Для Чарли, Блэков и всех остальных я выглядела просто типичным, до смешного хрупким человеком, катастрофически чувствительным к малейшему холоду. Но на самом деле мне было абсолютно, тотально всё равно — приятное там тепло или арктический мороз. Согревающие чары, наложенные небрежным, безмолвным усилием воли, давно стали такой же частью привычки, как дыхание. Мне было жарко даже в футболке.       Но привычка сохранять человеческую маску — вот что по-настоящему въелось в подкорку, став куда более устойчивым рефлексом, чем сама магия. В конце концов, вся моя долгая, изломанная жизнь теперь состояла из таких вот тщательно выверенных масок. Новых имён. Новых, порой абсурдных ролей вроде «неуклюжей дочери шерифа». И, надо признать, роль Изабеллы Свон была далеко не самой худшей… пока в ней не появились кровососы и гигантские блохастые псы. Я поправила воротник куртки, мысленно послав к черту все пророчества на свете, и шагнула за порог, навстречу слепящему снегу.       Когда я вышла на крыльцо, звенящая тишина ударила по ушам с такой силой, словно кто-то наложил на весь городок заклятие Muffliato. Морозный воздух обжёг лицо, прокравшись под шарф, и с первым же глубоким вдохом лёгкие свело от колючей боли. Будто я глотнула не кислорода, а битого стекла. Но, Мерлин меня подери, в этой режущей холодности было больше подлинной, вибрирующей жизни, чем во всех душных коридорах местной школы вместе взятых. Форкс сегодня пах иначе. Исчезла вечная вонь гниющей древесины и мокрого асфальта; вместо неё в нос ударил резкий, кристально чистый аромат сосновой хвои, густо замешанный на горьковатом привкусе океанской соли. Сочетание странное, почти сбивающее с толку, словно кто-то варил Зелье Памяти и переборщил с ингредиентами. Этот запах настырно лез в голову, напоминая о том, как тесно в этом проклятом месте всё переплетено: вековые деревья, стылый воздух, люди, нелюди и их бесконечные, отдающие пафосом тайны.       Мой старый красный пикап покоился у обочины, наполовину погребённый под свежим снегом. Сейчас эта ржавая колымага, способная развалиться от чиха, выглядела почти величественно — тихий, неповоротливый зверь, слившийся с зимним пейзажем. Снег милосердно скрыл вмятины и царапины, укрыв капот пухлой белой периной, а на лобовом стекле мороз вывел такие тонкие, изящные кружева, что сама Макгонагалл одобрительно поджала бы губы. Я стянула перчатку и голой рукой провела по ледяному металлу крыла. На секунду мне почудилось, что под ладонью прошла едва заметная вибрация — словно этот кусок шевроле тяжело вздохнул, признавая во мне товарища по несчастью. Честное слово, если однажды он взлетит, как фордик Артура Уизли, я даже не удивлюсь.       Сев за руль, я повернула ключ. Двигатель поперхнулся, кашлянул и, наконец, выдал свой коронный рык, больше напоминающий предсмертные хрипы Венгерской Хвостороги с ангиной. Клубы сизого пара вырвались из выхлопной трубы, растворяясь в морозном мареве. Бросив взгляд в зеркало заднего вида, я уставилась на дом Чарли. Маленький, с вечно влажными, потемневшими стенами, он никогда не претендовал на звание дворца, но в нём не было той удушающей стерильности Тисовой улицы. Сейчас дом смотрел на меня своими тёмными окнами с немым, почти родительским укором, будто спрашивал: «Ты хоть понимаешь, куда лезешь, идиотка гриффиндорская?»       Я криво усмехнулась и кивнула своему бледному отражению. Уверена ли я? Ха. Да я в жизни ни в чём не была уверена, но когда это меня останавливало?       Всю прошедшую неделю я старательно, с упорством маньяка, избегала внимательного взгляда Джаспера Хейла. Это превратилось в какую-то абсурдную детскую игру на выдержку — кто первый моргнёт или отведёт глаза. Вот только играть в гляделки с вампиром, который технически не моргает с девятнадцатого века, — затея изначально провальная. Тем более с Джаспером. Моя хваленая Окклюменция, прекрасно защищавшая мозги от Эдварда, давала сбой, когда дело касалось эмоций. Хейл читал их с той же легкостью, с какой хищник чует каплю крови в воде. Моя паранойя, нервозность, глухое раздражение — всё это фонило, и он чувствовал это почти физически.       Каждый раз, сталкиваясь с ним в школьных коридорах, я ловила на себе его цепкий взгляд. Уголок его губ неизменно полз вверх в этой его фирменной, слегка снисходительной полуулыбке. Ни капли осуждения — только мягкое, почти раздражающее понимание, от которого хотелось одновременно нервно рассмеяться и пульнуть в него жалящим заклятием, просто чтобы стереть это всезнающее выражение с лица. Он ни о чём не спрашивал. Никаких допросов с пристрастием. Но я кожей чувствовала: этот эмпат-переросток прекрасно знает, что я готовлю какую-то грандиозную глупость.       Иногда на переменах, когда мы случайно (или благодаря его вампирским радарам — абсолютно намеренно) пересекались взглядами, я видела, как в его золотистых радужках мелькает напряжённая настороженность. В такие моменты мне казалось, что он смотрит сквозь оболочку Беллы Свон. Джаспер, чуткий к малейшим колебаниям фона, наверняка чувствовал то, что дремало внутри меня. Он чуял ту древнюю, темную и упрямую силу, что не раз спасала мне шкуру. И, вероятно, догадывался, что мой план включает в себя нечто такое, от чего у нормального человека волосы встали бы дыбом.       И всё же, несмотря на всю мою мысленную браваду, его слова, брошенные мне в спину в пятницу после тоскливого урока испанского, задели какую-то струну внутри.       — Будь осторожна, Белла, — его тихий южный акцент прозвучал прямо над моим ухом, заставив вздрогнуть. — Некоторые границы существуют не просто так.       Границы. Надо же. Я тогда лишь молча кивнула и ускорила шаг, не оборачиваясь. Внутри всё неприятно кольнуло, а потом захлестнуло саркастичным весельем. Расскажи о границах девушке, которая в семнадцать лет угнала дракона из Гринготтса и сражалась с Темнейшим волшебником. Границы существуют для того, чтобы их нарушать, Хейл. Иначе как, чёрт возьми, вообще выжить в этом мире?       Теперь, когда мой доисторический пикап, кряхтя и содрогаясь от каждого порыва ветра, полз по извилистой дороге в Ла-Пуш, напутственные слова Джаспера застряли в моей голове, как заезженная пластинка. Будь осторожна. Какая глубокая, поистине новаторская мысль, Хейл. Можно подумать, я собиралась устроить пикник на обочине с завязанными глазами, предварительно обмазавшись соусом барбекю.       Лес вокруг застыл в пафосном, театральном ожидании, словно приготовился наблюдать за моей неминуемой аварией и уже делал ставки. Снег навалился на ветви с такой свинцовой тяжестью, что могучие многовековые ели согнулись в три погибели, напоминая толпу депрессивных троллей. Сама дорога извивалась между этих мрачных стволов отвратительной серой лентой, и я могла поклясться, что она делает это специально, чисто из садистских побуждений. Почти лысая резина моего многострадального шевроле скользила по тончайшей ледяной корке с грацией подвыпившего гиппогрифа. Я вцепилась в руль так, что побелели костяшки, с благоговением, достойным молитвы перед котлом с нестабильным зельем. Одно неверное движение, один лишний градус поворота — и этот кусок ржавого металла радостно обнимется с ближайшей сосной, избавив местную популяцию кровососов от моей скромной персоны.       Спустя вечность впереди маякнул океан. Свинцово-серый, пронзительно холодный и выглядящий так, словно вобрал в себя всю мировую скорбь и парочку дементоров в придачу. Я вдавила педаль тормоза, заставив пикап жалобно взвизгнуть, и остановилась у обочины — исключительно ради того, чтобы насладиться этим торжеством природной безысходности. Ветер с моря с остервенением лупил в лобовое стекло, пытаясь то ли сдуть машину в кювет, то ли окончательно вытрясти из меня остатки инстинкта самосохранения. Он срывал с ветвей комья снега и швырял их на дорогу, как бы ненавязчиво намекая: не лезь, девочка, тут своя атмосфера, и тебе в ней не выжить.       Огромные, тяжелые волны с маниакальной яростью обрушивались на берег, будто пытались проломить череп самой земле. Они разбивались в пыль, выплевывая в воздух фонтаны агрессивной белой пены, а над всем этим гидродинамическим хаосом висел мутный, густой зимний свет. Солнцем тут, разумеется, и не пахло. Казалось, эта серая, стылая вода сама излучает какое-то внутреннее сияние, словно кто-то растворил в океане тонну радиоактивных отходов.       Все это великолепие выглядело пугающе живым. В каждом истеричном вое ветра и в каждом грохоте прибоя отчетливо фонило чем-то древним, диким и абсолютно недружелюбным к хрупким человеческим тушкам. Наверное, именно поэтому Ла-Пуш всегда казался мне эдаким местным Запретным лесом без деревьев — местом, где земля, вода и воздух хранят в разы больше тайн, чем способны осознать или пересказать местные обитатели в своих замшелых легендах.       И, раз уж речь зашла о легендах, мой академический интерес просто вопил от нетерпения. Мне до зуда в ладонях хотелось выяснить, насколько здешние оборотни отличаются от бедняги Люпина. Если учесть, что вампиры в этой свихнувшейся реальности больше напоминают ходячие диско-шары Сваровски, чем жутких носферату, то кто знает, как тут работают ликантропы? Может, они плевать хотели на лунные циклы и превращаются в гигантских блохастых псов просто от того, что кто-то неудачно пошутил про их семью? Да, по официальным данным местной разведки — Калленов, в резервации пока никто не обзавелся пушистым хвостом и не начал выть на лужайке, но это лишь вопрос времени. И я собиралась быть в первых рядах с ведром попкорна, когда этот зоопарк наконец-то откроет свои двери.       Джейкоб ждал меня у своего гаража. Ну, по крайней мере, он сам с неподдельной гордостью именовал это покосившееся строение «мастерской». На деле же это был небольшой деревянный сарайчик, чей хлипкий вид скорее подходил под определение «укромное убежище для ржавых отверток и безграничных подростковых амбиций». Доски, потемневшие от вечной сырости, казалось, держались вместе исключительно на честном слове и энтузиазме своего хозяина. На просевшей крыше ослепительно блестел свежий снег, сбиваясь в плотные, тяжелые сугробы, грозившие в любой момент обрушить всю эту архитектурную композицию прямо на голову юного механика. Из приоткрытой, жалобно скрипящей на ветру двери густо веяло терпким запахом машинного масла, старого железа, бензина и чем-то неуловимо искренним, вибрирующим. Будто сама юность, неугомонная и бурлящая, поселилась здесь, в этих обшарпанных стенах, среди хаоса запчастей и звона раскиданного по полу инструмента.       Он стоял у самых ворот, безостановочно подпрыгивая на месте и переминаясь с ноги на ногу. То ли от пронизывающего холода, который здесь, у океана, пробирал до самых костей, то ли от переполняющего его нетерпения. Это безостановочное движение делало его до смешного похожим на огромного, неуклюжего щенка — того самого, что ещё совершенно не осознает, до каких пугающих размеров он вымахал, и по старой памяти всё равно норовит с разбегу прыгнуть тебе прямо на плечи, сбивая с ног. Его длинные густые черные волосы, небрежно стянутые на затылке в растрепанный хвост, мягко поблескивали в робком солнечном свете. Солнце вообще было крайне редким, почти мифическим гостем в этих краях, но сейчас оно решило выглянуть сквозь рваные тучи. И стоило Джейкобу расплыться в широкой, искренней улыбке, как она, казалось, озарила всё вокруг с такой интенсивностью, что даже монументальные сугробы рядом стали выглядеть чуть менее холодными и враждебными.       — Белла! — радостно, во всю мощь своих легких выкрикнул он, едва завидев, как мой многострадальный пикап с кряхтением вкатывается на подъездную дорожку. — Честно говоря, я до последнего думал, что ты передумаешь! Особенно в такую-то погоду.       — Я всегда держу свои обещания, — с достоинством ответила я, с трудом отдирая окоченевшие пальцы от руля и выбираясь из уютной кабины. Обогреватель в машине последние полчаса отчаянно, на пределе своих возможностей боролся с суровой январской реальностью, и теперь ледяной ветер ударил мне в лицо наотмашь. — И потом, как можно пропустить такой чудесный, поистине сказочный зимний день?       — Чудесный? — Джейкоб громко фыркнул, театрально закатывая глаза к небу. — Белла, очнись, ты сейчас в Форксе и его окрестностях. Здесь «чудесные дни» случаются раз в столетие, в високосный год, и обычно они всё равно заканчиваются затяжным ливнем и отключением электричества.       Я усмехнулась, запахивая куртку поплотнее:       — Ну, по местным меркам, если с неба не падают камни, а ветер не уносит коров в соседний штат — это уже вполне себе курортная погода. Надо уметь радоваться малому, Джейк.       — Ребята уже собираются у костра на пляже, — сказал он, когда я с усилием захлопнула непокорную дверцу пикапа, издавшую звук падающего мусорного бака. — Там, внизу, немного теплее, потому что скалы прикрывают, и ветер с океана не такой злой. Квил притащил огромный армейский термос с горячим какао — и, кажется, под шумок вынес половину стратегических запасов из кладовой своей мамы.       — Горячее какао? — я скептически приподняла бровь, хотя внутри всё радостно встрепенулось. — Серьёзный аргумент. Пожалуй, ради такого гастрономического изыска я действительно готова рискнуть обморозить свой выдающийся нос.       — Отлично, — хитро ухмыльнулся он, блеснув белыми зубами, — потому что если ты всё-таки обморозишь нос, я его потом просто отогрею. Какими-нибудь народными индейскими методами.       — Джейкоб, из твоих уст это звучит как-то пугающе и даже слегка угрожающе, — заметила я, притворно нахмурившись и отступая на полшага назад.       Он картинно хлопнул себя ладонью по широкой груди:       — Эй, не обижай меня! Я просто чистой воды альтруист. Миссия по спасению замерзших носов бледнолицых девиц — моё истинное призвание.       — Конечно, верю безоговорочно, — саркастично поддакнула я. — Это будет твоим призванием ровно до тех пор, пока не понадобится спасать мои отмороженные мозги. С этим уже сложнее.       — Вот именно поэтому я и не хожу в вашу школу, — мгновенно, без заминки парировал он. — Исключительно для того, чтобы избежать лишнего, неоправданного геройства и риска для собственного рассудка.       Мы бок о бок направились по тропинке, ведущей к пляжу. Свежий, нетронутый снег весело и звонко поскрипывал под нашими сапогами. Мороз немедленно принялся безжалостно щипать открытые щёки, а каждое наше дыхание вырывалось изо рта и клубилось в морозном воздухе густыми белыми облаками пара. Джейкоб шагал рядом, широко размахивая руками, ничуть не ежась от холода. Он с горящими глазами и невероятным воодушевлением рассказывал о своих последних технических прорывах в «мастерской»: о том, как после трех недель мучений он наконец-то заставил старый, наглухо заржавевший мотор от чьего-то «Cherokee» издать победный рык, как он скрупулезно выбирает цвет, чтобы перекрасить кузов, и как, в конечном итоге, мечтает однажды собрать собственную машину абсолютно с нуля, до последнего винтика. И в этот момент, слушая его увлеченную трескотню под аккомпанемент ревущего вдалеке океана, зима казалась не такой уж и мрачной.       — Мотор? — переспросила я, скептически приподняв бровь и глядя на него так, словно он только что заявил о намерении полететь на Луну в картонной коробке. — Я думала, этот кусок ржавого железа был окончательно и бесповоротно мёртв ещё задолго до твоего рождения. Разве он не гнил на заднем дворе старика Клируотера последние лет двадцать?       — Вот именно! — гордо заявил Джейкоб, и его темные глаза буквально вспыхнули неподдельным торжеством. Он даже выпятил грудь, словно ожидая вручения медали. — Я вдохнул в него жизнь! Ну, почти. Он пока кашляет, как дедушка Эмбри по утрам, и издает звуки, похожие на предсмертные хрипы, но поршни двигаются! И это уже колоссальный прогресс для куска металлолома.       — Значит, ты теперь авто-реаниматор? — я не смогла сдержать улыбку, глядя на его сияющее от холода и гордости лицо.       — Ха! Именно! — он вскинул обе руки к серому небу в театральном жесте абсолютного победителя. — Доктор Джейкоб Блэк, дипломированный специалист по коматозным двигателям и безнадежным карбюраторам.       Я фыркнула, плотнее запахивая куртку и стараясь не рассмеяться слишком громко:       — Думаю, у тебя даже эмблема для мастерской уже в голове готова. Какой-нибудь мрачный человечек с огромным гаечным ключом вместо косы и кричащая надпись: «Мы чиним даже тех, кто давно не хочет жить».       — Отлично! — с энтузиазмом поддержал он идею, звонко щелкнув пальцами. — Только внизу мелким шрифтом обязательно добавим: «И абсолютно бесплатно для друзей Беллы Свон».       — Ага, — усмехнулась я, убирая выбившуюся на ветру прядь волос. — Главное, чтобы ты со временем не начал брать плату эмоциями. А то знаю я вас, творческих механиков.       — Это грозит только в том случае, если ты будешь платить исключительно своим фирменным сарказмом.       — Тогда ты очень скоро станешь неприлично богатым человеком, — ответила я, и мы оба вновь рассмеялись, пока наши голоса растворялись в шуме ветра.       Пляж Ла-Пуш открылся перед нами внезапно и выглядел по-настоящему завораживающе — почти нереально, будто сошёл со страницы какой-то мрачной, старинной индейской легенды. Море, сегодня особенно холодное, стального оттенка и абсолютно неумолимое, дышало тяжело и равномерно. Оно с глухим рокотом подбрасывало ледяные волны на берег, словно гигантский древний зверь, лениво ворочающийся во сне. Белые, вспененные гребни с яростью разбивались о тёмный, влажный песок. Этот песок местами причудливо сливался с островками нерастаявшего снега, создавая на земле странный, но невероятно красивый контрастный узор — будто сама природа никак не могла определиться, властвует ли здесь суровая зима или всё ещё цепляется за свои права промозглая поздняя осень. Воздух здесь был плотным, густым; он до краев был наполнен резким запахом морской соли, прелых водорослей, терпкого древесного дыма и смолы. Морозные искры сверкали в этом холодном мареве, ловя и отражая теплые оранжевые отблески пламени.       Вокруг огромного костра, предусмотрительно разведённого в глубокой, надежно защищённой от шквального ветра ложбине между скалами и нагромождением топляка, собралась шумная группа подростков. Неистово пляшущее пламя выхватывало из сумерек их лица, делая темные глаза ярче, а широкие улыбки — еще живее. Они сидели на массивных старых брёвнах, выброшенных на берег штормами, на обломках чьих-то давно сгнивших лодок и больших гладких валунах. Все были укутаны в толстые куртки, на руках — вязаные перчатки, у каждого в руках непременно дымилась кружка с обжигающим какао или крышка от старого походного термоса. И всё равно по их расслабленному, раскованному поведению безошибочно чувствовалось, что пронизывающий океанский холод их почти не трогает, словно внутри у каждого горел свой собственный очаг.       Я сразу узнала Эмбри Колла и Квила Атеара — и не только по подробным описаниям Джейкоба, но и по той лёгкой, почти неуловимой, но бьющей через край энергии, что постоянно исходила от них. Эмбри был чуть более сдержанным, он сидел, немного ссутулившись, но в его глазах моментально вспыхивала озорная живость всякий раз, когда кто-то отпускал очередную шутку. Квил же, напротив, физически не умел сидеть спокойно ни секунды: он постоянно активно жестикулировал, громко и заразительно смеялся, вечно подначивал остальных. Сейчас он, вытянув длинную ветку, пытался жарить на ней огромный кусок маршмеллоу, хотя открытый огонь для этого был слишком агрессивным и жарким.       — Эй, не жги их до состояния угля! — хохотал Эмбри, пихая друга локтем. — Опять устроишь нам химическую дымовую атаку, дышать же будет нечем!       — Это не уголь, невежда, это высокая кулинарная эстетика! — картинно возмутился Квил с важным видом великого шеф-повара, поправляя шапку. — Умение найти идеальный баланс между всепоглощающим огнём и нежным зефиром — это подлинное искусство!       — Если твое искусство пахнет горелой резиной и гарью, то ты настоящий непризнанный художник, — громко фыркнул Джаред, за что немедленно получил метко брошенный плотный снежок прямо в бок.       Чуть в стороне от этой веселой возни стоял Сэм Улей. И, несмотря на то что за всё это время он не произнес ни единого слова, его присутствие ощущалось настолько отчётливо, что, казалось, оно имеет физический вес. Высокий, пугающе широкоплечий, с пронзительными чёрными, как ночное море во время шторма, глазами, он словно губка впитывал в себя свет костра, совершенно не отражая его обратно. В каждом его, даже самом скупом движении было что-то странно выверенное, пугающе плавно-звериное, животно-уверенное. Он стоял как хищник на вершине пищевой цепи, который абсолютно точно знает, что контролирует каждый дюйм этой территории. И при этом от него исходило спокойствие — глубокое, властное и до мурашек естественное.       Я уловила, как остальные парни, даже не осознавая этого, то и дело поглядывали на него — кто-то с явным, нескрываемым уважением, кто-то с едва уловимой настороженностью и осторожностью. В нём явно, неотвратимо происходило что-то грандиозное, чего они пока не могли ни понять, ни объяснить. И, глядя на его напряженную спину, я с замиранием сердца поняла: пробуждение уже началось, древняя магия в его крови больше не спала.       С другой стороны Пол Лахот и Джаред Камерон с азартом спорили, кто бросит плоский камешек дальше в бушующие волны, — точнее, кто сумеет сквозь порывы ветра попасть в одну и ту же невидимую точку среди пенных бурунов. Их звонкий смех перекатами гремел над пляжем, работая как мощный сигнал чистой, живой энергии, и даже свирепый океанский ветер был не в силах заглушить этого звука. Но под всей этой внешней беззаботной лёгкостью я каждой клеточкой чувствовала то, что обычному, непосвященному человеку было бы совершенно неуловимо: в этих парнях уже зарождалось и двигалось что-то несравнимо большее, чем обычная подростковая горячность. Сила. Дикая, первобытная, всё ещё спящая, но уже готовая проснуться и разорвать их прежнюю жизнь в клочья.       — Эй, народ! — громко раздался знакомый, звенящий от энтузиазма голос Джейкоба. Перекрывая шум прибоя и треск сухих поленьев, он энергично замахал рукой и быстрым шагом направился ближе к ревущему костру, увлекая меня за собой. — Смотрите, кого я привёл!       Разговоры разом стихли. Несколько голов мгновенно обернулось в нашу сторону, кто-то медленно поднялся с массивного бревна, кто-то прищурился от слепящего света пламени, пытаясь разглядеть нас сквозь пляшущие искры и густые тени. Всего несколько мгновений — и десятки любопытных, темных глаз цепко впились в меня. Кто-то улыбался совершенно открыто и по-детски дружелюбно, кто-то изучал мое лицо с явной, почти звериной настороженностью. Это коллективное внимание оказалось неожиданно тяжелым, оно ощущалось почти физически — как плотная океанская волна, в которую я шагнула с головой, отчаянно пытаясь удержать хрупкое равновесие на влажном песке.       — Это Белла, — торжественно объявил Джейкоб. В его голосе зазвучала та самая гордая, почти собственническая интонация, которую обычно используют, когда представляют собравшимся кого-то невероятно особенного и важного. — Дочь шефа Свона.       — А-а-а, та самая Белла, — многозначительно протянул Квил с невероятно широкой, хитрой ухмылкой, театрально потирая озябшие руки прямо над ревущим пламенем. — Джейк только и делает, что без умолку говорит о тебе! «Белла то, Белла это…» Серьёзно, мы тут уже начали на полном серьезе думать, что ты его воображаемая подруга, придуманная от одиночества.       — Заткнись, Квил, — страдальчески простонал Джейкоб, пряча глаза и всем своим видом показывая, как сильно он сожалеет, что вообще привел меня в эту компанию болтунов. В свете костра было видно, как на его смуглых скулах проступил легкий румянец. — Или я прямо сейчас всем расскажу, как ты на прошлой неделе…       — Эй, эй! — поспешно перебил его Квил, комично подпрыгнув на месте и едва не уронив свою ветку с зефиром в огонь. — Без грязного компромата! Люди едят, имей совесть! Лучше давайте немедленно угостим Беллу горячим какао — у нас есть стратегический запас даже для тех гостей, которых мы совершенно не планировали видеть!       — Привет всем, — негромко сказала я, неловко махнув рукой в объемной перчатке. Я изо всех сил старалась выглядеть максимально непринуждённо, хотя где-то глубоко внутри всё ещё пульсировало лёгкое, колючее напряжение от такого количества направленных на меня взглядов. — Приятно наконец увидеть вас всех вживую, а не только по красочным рассказам Джейка.       — О, так он еще и рассказывал? — Эмбри скептически приподнял бровь, бросив на своего друга короткий, насмешливый взгляд. — И что же именно он говорил? Наверняка заливал, что он супергерой, единолично спасший беззащитную старушку от разрушительного урагана, локального землетрясения и наступающей армии зомби?       Я не выдержала и тихо хмыкнула, чувствуя, как ледяной панцирь неловкости начинает стремительно таять от исходящего от костра тепла:       — Нет, пока мы остановились только на урагане и землетрясении. Думаю, зомби запланированы в следующей серии его героического эпоса.       — Ну, держись, Джейк, — радостно ухмыльнулся Квил, обнажая белые зубы. — Она тебя слишком быстро раскусила. Никакой интриги.       Джейкоб в ответ лишь обреченно покачал головой, признавая поражение перед собственными друзьями, но его губы уже тронула улыбка — удивительно тёплая, искренняя и по-настоящему счастливая.       Сэм подошёл к нам неторопливо, с размеренной, пугающе плавной грацией, но в его тяжелой, уверенной походке было нечто такое, что заставляло само пространство, казалось, покорно расступаться перед ним. Это не было осознанным действием со стороны остальных, скорее сработал древний, вшитый в подкорку рефлекс подчинения. Я видела, как Квил, до этого расслабленно болтавший ногой, инстинктивно сделал полшага назад, вжимаясь в тени. Эмбри на полуслове оборвал свою шутку и незаметно, но плотно сжал челюсти. Джаред, сидевший сгорбившись, мгновенно выпрямил спину, словно невидимая, но непререкаемая команда приказала им всем почтительно расчистить место для вожака.       Воздух вокруг Сэма казался физически гуще, чем у остальных — он словно дрожал и преломлялся от мощного, почти осязаемого внутреннего жара, как марево над раскаленным асфальтом в разгар июля. Я опустила взгляд и с удивлением заметила, что даже тонкая кромка подтаявшего снега и инея под его тяжелыми ботинками исчезала гораздо быстрее, превращаясь в темные влажные пятна на песке. Я чувствовала это излучение отчётливо, и не только замерзшей кожей. Это ощущалось на каком-то глубоком, интуитивном уровне, там, где дремлют первобытные инстинкты — так ощущают присутствие другой, колоссальной силы, древней и опасной. Она была в чем-то сродни той ледяной, сокрушительной мощи, с которой я уже была знакома, но исходила из совершенно иного, пульсирующего жизнью и первозданным огнем источника.       Он остановился напротив. Сэм был пугающе высоким — почти под два метра ростом, невероятно плечистым, с литой, тяжелой мускулатурой, которая натягивала ткань его тонкой футболки так, словно та готова была затрещать по швам. В этой горе мышц не было ни капли той угловатой, ломкой юношеской неуклюжести, свойственной парням его возраста. Каждое его мимолетное движение, каждый поворот головы были абсолютно контролируемыми, но при этом ничуть не скованными. Это была пластика крупного, смертоносного хищника, который прямо сейчас спокоен, но абсолютно уверен в том, что способен броситься в сокрушительную атаку за долю секунды. Ветер с океана нещадно трепал его короткие черные волосы, но Сэм не обращал на это внимания. Его глаза — невыносимо тёмные, глубокие, как безлунная ночь над резервацией — смотрели на меня слишком прямо и слишком спокойно для обычного подростка. От этого взгляда по спине пробежал неприятный холодок узнавания. Я уже видела этот специфический, тяжелый взгляд когда-то, в другом мире: это был взгляд существа, которое доподлинно знает, что больше не принадлежит полностью миру обычных, хрупких людей.       — Добро пожаловать в Ла-Пуш, Белла, — произнёс он наконец после паузы, показавшейся мне вечностью.       Голос его прозвучал ровно, низко, почти бархатно перекрывая треск поленьев, но под этой выверенной, вежливой сдержанностью отчетливо чувствовалось натянутое, как тетива, напряжение. Это была не открытая агрессия, не враждебность, а скорее предельно внимательная, сканирующая настороженность стража, оценивающего потенциальную угрозу.       — Давно тебя здесь не было, — добавил он, и в этой простой фразе мне почудился скрытый подтекст.       — Да, — тихо, но твердо ответила я, заставив себя не отводить взгляда от его темных глаз, хотя инстинкт самосохранения буквально кричал о том, что нужно опустить голову.       — Эй, хватит этого мрачного официоза! — внезапно раздался звонкий, нарочито бодрый голос Пола, который бесцеремонно вторгся в наше напряженное поле.       Он появился из темноты с большим металлическим термосом в руках и широкой, немного дерзкой улыбкой на лице. Его щеки ярко раскраснелись от колючего морского ветра, а прерывистое дыхание вырывалось изо рта густыми, белыми облаками пара, которые тут же таяли в свете костра.       — Давайте лучше по-человечески согреемся, а то у нас тут сейчас ледники снова образуются! — Пол энергично встряхнул термос, внутри которого заплескалась жидкость. — Белла, ты же пьёшь какао?       — Если только там нет никаких секретных квилетских ингредиентов, — с притворной осторожностью пошутила я, протягивая руки в толстых перчатках, чтобы принять от него исходящую паром походную кружку.       Едва эти слова слетели с моих губ, атмосфера у костра изменилась с пугающей скоростью. Пол замер, словно наткнулся на невидимую стену. Широкая улыбка мгновенно сползла с его лица, сменившись выражением острого, почти панического замешательства — слишком резкая, слишком непредсказуемая и неестественная реакция на невинную шутку. На одно долгое, мучительное мгновение все его крупные мышцы под курткой напряглись, сжались в тугую пружину, будто он только что услышал не глупую подростковую остроту, а секретный пароль, случайно названный посторонним в обыденном разговоре. Его глаза, только что лучившиеся весельем, на секунду потемнели, стали пугающе серьёзными и дикими, а побелевшие пальцы с такой силой сжали металлический бок термоса, что, казалось, на нем вот-вот останутся вмятины.       — Ты знаешь о… — начал он хриплым, сорвавшимся голосом, но осекся. Фраза так и осталась висеть в повисшей над костром ледяной, звенящей тишине.       — О том, что вы добавляете туда корицу? — молниеносно перебил его Эмбри, вмешиваясь с такой грациозной легкостью и скоростью, которая была бы достойна самого опытного дипломата на напряженных переговорах. Он шагнул вперед, частично загораживая Пола. — Да, Белла, придется признаться — это наш страшный секретный рецепт. Никаких древних кровавых обрядов, просто чтобы быстрее согреться после серфинга.       Произнося это непринужденным, веселым тоном, Эмбри одновременно бросил на Пола короткий, жесткий и очень выразительный предупредительный взгляд. Пол вздрогнул, словно очнувшись от транса, часто-часто моргнул, поспешно отводя свои потемневшие глаза в сторону океана, и коротко, нервно усмехнулся, пытаясь скрыть смущение.       — Ну да… корица, — пробормотал он, торопливо откручивая крышку и наливая темный, густо пахнущий шоколадом напиток в свою кружку, стараясь не смотреть в мою сторону. — И немного красного перца для бодрости, — добавил он уже чуть громче и шутливее, отчаянно и неуклюже пытаясь вернуть наш разговор в прежнее, безопасное и беззаботное русло.       Я обхватила ледяными пальцами горячие металлические бока кружки, сквозь плотную ткань перчаток чувствуя спасительный жар, и сделала первый, очень осторожный глоток, опасаясь обжечь язык. Напиток оказался поистине восхитительным, превзойдя все мои ожидания: это была не просто подкрашенная сладкая вода из пакетика, а густая, бархатистая масса, щедро сваренная на жирном молоке. Насыщенный, чуть горьковатый вкус настоящего темного шоколада переплетался с терпкостью корицы и едва уловимым, дразнящим согревающим покалыванием красного перца на нёбе. Мягкое, обволакивающее послевкусие оставляло на губах сладость, а блаженное тепло тяжелой волной скользнуло вниз по пищеводу, мгновенно прогоняя въевшийся в кости прибрежный холод. Я опустила кружку и невольно, совершенно искренне улыбнулась, чувствуя, как расслабляются сведенные от мороза мышцы плеч:       — Вкусно. Пожалуй, у вас и правда настоящий кулинарный талант.       — Еще бы! Конечно! — немедленно и с комичной гордостью заявил Квил. Он картинно выпятил грудь, задирая подбородок, словно только что получил золотую медаль. — Это же секретное, фирменное какао племени Ла-Пуш. Рецепт строго охраняется старейшинами и передаётся из поколения в поколение под покровом ночи.       — Ага, в точности как и твое уникальное умение всё безбожно преувеличивать, — невозмутимо вставил Эмбри, пихая друга локтем в бок и едва сдерживая смешок.       — Заткнись, ты просто завидуешь моему ораторскому дару! — огрызнулся Квил, пытаясь сохранить серьезное лицо, но уже через секунду его губы предательски дрогнули.       Парни громко рассмеялись. Их искренний, раскатистый смех взлетел в морозный воздух, и то странное, тяжелое напряжение, что еще минуту назад сковывало нас всех невидимыми цепями, окончательно спало. Оно растворилось без остатка, унесенное ледяными порывами ветра, поглощенное монотонным, могучим шумом океанского прибоя и едким, но таким уютным запахом древесного дыма.       Лишь Сэм не разделял этого всеобщего легкого веселья. Он всё ещё стоял в нескольких шагах от нашего круга, возвышаясь над всеми, словно темная скала. Он наблюдал за нами — внешне абсолютно спокойно, скрестив могучие руки на груди, с почти пугающей отрешённостью на неподвижном лице. Но я буквально кожей, каждой нервной клеткой чувствовала, что его темный, цепкий взгляд ни на секунду не оставляет меня. Он изучал каждое мое движение, каждую реакцию, словно выискивая что-то, понятное ему одному.       Я заставила себя сделать вид, что абсолютно ничего не замечаю. Я просто пила горячий шоколад, впитывая жар от потрескивающих поленьев, слушая перепалки парней и наслаждаясь этим редким, иллюзорным чувством абсолютной нормальности. Это был простой момент из жизни обычных подростков на пляже зимой. Но где-то глубоко внутри, под этим тонким, как первый ноябрьский лед, слоем безмятежного покоя, я уже отчетливо ощущала пульсирующую дрожь надвигающихся перемен. Это чувство было сродни статическому электричеству, гуляющему под кожей перед разрушительной грозой; инстинктивное понимание того, что этот уютный мир доживает свои последние дни.       День медленно клонился к закату, словно само время решило сжалиться над нами и растянуть каждую секунду, позволяя впитать в себя эту сцену до мельчайших деталей. Я хотела запомнить всё: звонкие, еще не сломавшиеся до конца голоса мальчишек, смолистый аромат горящего плавника, мерный, гипнотический ритм холодных волн, разбивающихся о черные камни. Это была редкая, невероятно хрупкая гармония, которая возникает лишь тогда, когда у костра собираются те, кто стоит на самом пороге неизбежности, еще не осознавая, что их судьбы, тела и души вот-вот изменятся навсегда. Пламя костра жадно пожирало сухие ветки, с громким треском выстреливая в стремительно темнеющее небо снопами оранжевых искр. Огонь отбрасывал на песок длинные, пляшущие тени, а пронизывающий ветер с океана подхватывал колючую снежную пыль, закручивая ее вокруг наших ног. Весь этот вечер казался ожившей картиной, сотканной из первобытных контрастов: обжигающий огонь и кусачий лед, облачка теплого дыхания и бурлящая, ничего не подозревающая молодость.       Квил тем временем забрался на массивный ствол выброшенного штормом дерева, гладко отполированного соленой водой и временем. Опершись локтями на обтянутые джинсами колени, он с юношеским азартом и неподдельной увлеченностью рассказывал очередную историю. Это была одна из тех древних легенд, которые веками передавались от отцов к сыновьям в резервации, с каждым новым пересказом обрастая свежими красками, обретая новые, драматичные интонации у костра. Его голос, звучный и сильный, то взлетал над шумом волн, то падал до заговорщического, напряженного шепота, задавая повествованию гипнотический, почти музыкальный ритм. В его темных глазах плясали отблески костра, придавая лицу загадочное, старшее выражение.       — …и вот тогда, когда надежды почти не осталось, духи великих древних воинов спустились с заснеженных гор, чтобы защитить свой народ от неминуемой гибели, — говорил Квил, делая мастерскую, выверенную паузу, словно опытный театральный актёр на сцене, позволяя тишине повиснуть над костром. — Но магия их душ и ярость их сердец были столь велики, что человеческие тела просто не выдержали этой мощи. Чтобы спасти племя, им пришлось отринуть свой прежний облик. Плоть изменилась, кости перестроились, и прямо на глазах у врагов они превратились в…       Он замер на эффектном полуслове, театрально вскинув руку, и принялся медленно, с показной значительностью обводить нас потемневшим, мерцающим в отблесках пламени взглядом. Квил явно наслаждался произведенным эффектом, специально выдерживая тягучую, звенящую драматическую паузу. Казалось, сама природа решила подыграть его импровизированному спектаклю: даже резкий, пронизывающий ветер с океана вдруг послушно притих, перестал трепать полы наших курток и свистеть в голых ветвях прибрежных деревьев, оставляя нас в обволакивающей тишине, нарушаемой лишь треском горящих поленьев.       — …в волков, — выдохнул он хриплым, завораживающим шепотом, подавшись вперед так, что свет костра резкими тенями лег на его скулы. — В исполинских зверей, огромных, как скалистый дом, и неукротимо быстрых, как самая свирепая зимняя буря, сметающая всё на своем пути.       Эмбри, сидевший по другую сторону бревна, громко и насмешливо фыркнул, мгновенно разрушая тщательно выстроенную мистическую атмосферу.       — Классика жанра, — закатил он глаза, снисходительно качая головой. — Ты хоть раз в своей жизни можешь рассказать нормальную байку без этих ваших обязательных превращений в пушистых переростков? У тебя то духи в орлов обращаются, то воины в волков.       — Тихо ты, невежда! — злобно шикнул на него Пол. В его голосе прорезалось неожиданно резкое, почти рычащее раздражение, а широкие плечи резко подобрались. — Это священная легенда нашего народа, между прочим, а не дурацкая сказка на ночь. Прояви уважение!       — А вот есть ещё одна история, — упрямо продолжил Квил, полностью проигнорировав их перепалку. Он понизил голос еще на октаву, и теперь в его тоне не было ни капли прежней театральной игривости. — Очень древняя история о Холодных…       Стоило этому слову сорваться с его губ, как незримая атмосфера вокруг костра мгновенно изменилась. Тишина вдруг стала вязкой, тяжелой и пугающе плотной, словно ледяная вода, сковавшая легкие. Мне на миг почудилось, что само время дало сбой: даже яркие оранжевые искры, с шипением взметнувшиеся от сгоревшей смолистой ветки вверх, к черному небу, словно зависли в морозном воздухе, замерли в неестественном оцепенении, прежде чем раствориться в темноте.       — Квил.       Голос Сэма прозвучал негромко и абсолютно спокойно, но в этом единственном слове отчетливо лязгнула тяжелая, безжалостная сталь.       — Достаточно историй на сегодня.       Его тон не предполагал ни малейших споров и не терпел никаких возражений. Это не было грубым приказом или попыткой утвердить свой авторитет, произнесенной намеренно. Скорее, это был чистый, первобытный импульс истинного лидера — глубокий, подавляющий резонанс, которому окружающие подчиняются не потому, что обязаны или запуганы, а потому, что ослушаться просто физически невозможно, как невозможно спорить с гравитацией. Остальные парни даже не осознали, как молниеносно и покорно они притихли: Эмбри тут же виновато отвел взгляд, уставившись на свои ботинки; Квил смущенно пожал широкими плечами, словно стряхивая с себя наваждение; а Пол, казалось, на долю секунды весь сжался в пружину, инстинктивно противясь этому давлению. Его челюсти сжались, но он быстро взял себя в руки и нашел, куда выплеснуть внезапно вскипевшую в крови дикую энергию — он резко нагнулся, зачерпнул голыми руками огромную пригоршню плотного, мокрого снега, слепил из нее тяжелый ком и с силой запустил в зазевавшегося Джейка.       — Снежки! — дико и радостно заорал Пол, разрывая повисшее напряжение. — Команда на команду! Пленных не брать!       — Эй, придурок, только не в лицо, Пол! — возмущенно завопил Эмбри, вскакивая на ноги, но было уже слишком поздно. Увесистый снежный снаряд с глухим хлопком прилетел ему прямо в правую щёку, осыпав ледяной крошкой воротник куртки.       Спустя всего минуту весь темный, усыпанный плавником берег превратился в хаотичное поле ожесточенного сражения. Белые комья снега с пулеметной скоростью летели во все стороны, разбиваясь о деревья и спины парней. Их искренний, заливистый смех, полные азарта крики и возмущенные вопли разносились гулким эхом по всему побережью, перекрывая шум океанского прибоя. Даже Сэм, который обычно держался особняком, сохраняя хмурую сдержанность, позволил себе редкую, почти неуловимую короткую улыбку. Он стоял у костра и теплым, внимательным взглядом наблюдал, как его ребята носятся по скользким камням, с размаху сталкиваются, валят друг друга в сугробы, барахтаются и визжат. В этот миг они выглядели так, будто были самыми обычными, беззаботными подростками из резервации, а не будущими смертоносными воинами, в чьих жилах течет магия древнего рода.       Я стояла чуть поодаль, укрывшись за массивным стволом упавшего дерева, и двумя руками крепко прижимала к груди остывающую кружку с остатками какао. Моллча наблюдала за их игрой, и странная тревога снова заворочалась в груди. Вглядываясь в их силуэты на фоне темного неба, я замечала то, чего не должно было быть. Их движения казались почти неестественно, пугающе ловкими — слишком точными, слишком выверенными и стремительными для обычных неуклюжих мальчишек их возраста. Иногда они будто на долю секунды предугадывали траекторию ударов друг друга, уворачиваясь и реагируя еще до того, как снежок срывался с пальцев противника. Никто из них ни разу не поскользнулся на обледенелой гальке. В их телах, в развороте плеч и хищной грации прыжков уже отчетливо просыпалась та колоссальная, первобытная сила, которая пока не имела своего истинного имени, но уже отчаянно и неумолимо просилась наружу, готовясь разорвать их человеческие оболочки.       Когда солнце начало медленно, словно неохотно, опускаться за изломанную линию горизонта, оно залило весь мир густым розовато-золотым светом. Океан, до этого казавшийся стальным и холодным, теперь вспыхивал медными бликами на гребнях волн. По зимнему пляжу разлилось глубокое ощущение тихого, почти первобытного удовлетворения. Воздух был морозным и колючим: все тяжело дышали, выпуская изо рта густые облачка белого пара, которые тут же растворялись в вечернем ветре. Щеки горели от соленого бриза, смех не стихал ни на секунду, перекрывая шум прибоя, и никто не обращал внимания на то, что пальцы в промокших перчатках уже начинали болезненно неметь от пробирающего до костей холода.       И тогда, словно по волшебству, разрушая иллюзию дикой изоляции, из-за темной линии вечнозеленых деревьев появилась девушка.       Она шла уверенно и плавно, несмотря на коварный, покрытый ледяной коркой снег, хрустящий под её ботинками. В руках она бережно держала большую плетеную корзину, накрытую клетчатым полотенцем, из-под которого в морозный воздух поднимался густой, сладковатый пар. Лицо её было обращено к нам, подсвеченное последними лучами уходящего солнца. Даже глубокие шрамы — страшный след немыслимой трагедии, протянувшийся по её коже — не могли затмить её мягкой, обволакивающей красоты. Она носила эти отметины с невероятным, тихим достоинством. В каждом её шаге, в спокойном повороте головы, в глубоком, теплом взгляде темных глаз было то, что можно было назвать одним простым, но таким редким словом — покой. Рядом с ней буря всегда утихала.       — Все замёрзли? — спросила она, и её мягкая улыбка мгновенно согрела пространство вокруг. — У меня дома уже ждет горячий ужин, а из духовки только что достали свежую выпечку.       — Да-а-а! — в один голос, с почти комичным энтузиазмом ответили здоровенные парни, в этот момент удивительно похожие на первоклашек, которых отпустили с долгого урока физкультуры.       — Ты настоящий ангел, Эм, — громко заявил Пол. Он уже суетился, на ходу подхватывая с бревна свою тяжелую куртку и отряхивая её от налипшего песка.       — Ангел, который умеет одним взглядом заставить тебя мыть горы грязной посуды, — с усмешкой заметил Сэм. Проходя мимо Эмили, он слегка коснулся её руки. Это было мимолетное, почти незаметное для чужих глаз движение, но в том, как дрогнули его пальцы, как он склонил к ней голову, читалась вся нежность этого мира, вся его вселенная, заключенная в одной женщине.       Дом Эмили и Сэма стоял на самом краю резервации, надежно укрытый от чужих глаз кольцом высоких, заснеженных елей, чьи тяжелые лапы почти касались крыши. В сгущающихся сумерках теплый, желтоватый свет из небольших окон падал на нетронутый снег длинными золотыми полосами, обещая уют. Стоило переступить порог, как нас окутало тепло. Внутри пахло так, будто само время здесь остановилось, отказываясь пускать внутрь тревоги внешнего мира: густой аромат корицы, сладкой ванили, только что испеченного домашнего хлеба и чем-то еще — чем-то глубоко родным, напоминающим о почти забытой детской безопасности.       Я сразу же вызвалась помочь на кухне. Мне было слишком уж приятно, даже необходимо, снова почувствовать себя частью чего-то простого, понятного и реального после всех безумств последних дней. Эмили приняла мою инициативу с искренней, благодарной улыбкой. Вскоре мы вдвоём стояли у старого деревянного стола, аккуратно поддевая лопаткой горячее печенье с раскаленного противня. Воздух наполнялся уютным, тихим звоном керамических тарелок и шорохом кухонных полотенец.       — Ты не такая, как я ожидала, — произнесла она вдруг. Её голос был тихим, и она не подняла взгляда от противня, продолжая методично раскладывать выпечку.       — В каком смысле? — осторожно спросила я. Тон её голоса, лишенный привычной легкой веселости, уже прозрачно намекал, что вопрос не будет поверхностным и дежурным.       — Ты… понимаешь гораздо больше, чем показываешь остальным, — сказала она, наконец откладывая лопатку и поворачиваясь ко мне. Свет от висящей над столом лампы упал прямо на её лицо. В этом мягком освещении шрамы, вместо того чтобы искажать её черты, придавали им странную, печальную благородность. Они выглядели как отметка воина, выжившего в битве, которую никто не должен был вести. — И самое главное — ты не боишься.       — Чего именно? — спросила я, хотя сердце уже сжалось от предчувствия, ведь я прекрасно догадывалась, о чем пойдет речь.       — Их, — просто ответила Эмили, её глаза потемнели. — Того мира, который скрывается за их человеческим обликом. Непредсказуемости. Первобытной силы, которая может в любую секунду вырваться из-под контроля и разрушить всё, что им дорого.       Я медленно отложила льняное полотенце на столешницу и прямо встретила её тяжелый, испытывающий взгляд:       — А ты? Как ты справляешься со всем этим? Со знанием того, кто они, с этой постоянной угрозой?       Она замерла, её руки на мгновение повисли в воздухе, а затем она очень аккуратно, словно боясь разбить, переложила последнюю партию горячего печенья на фаянсовую тарелку. На кухне повисла плотная тишина, в которой отчетливо слышалось только тихое, мерное потрескивание остывающей духовки да приглушенный смех парней из гостиной.       — Иногда это невыносимо тяжело, — наконец ответила она, и в её голосе скользнула застарелая боль. — Видеть, как они мучительно меняются. Как несут на своих плечах бремя, которое никогда не выбирали и о котором не просили. Как в минуты слабости они теряют контроль над зверем внутри, а потом бесконечно, съедающе винят себя за это… Но потом я смотрю на Сэма. На то, каким мужчиной он стал, пройдя через этот ад. Каким он, должно быть, и должен был стать с самого начала. И тогда я понимаю одну вещь: некоторые судьбы — это вовсе не проклятие и не наказание. Они просто слишком велики и значимы, чтобы быть лёгкими.       Я ничего не смогла ответить на это откровение, лишь молча, с глубоким уважением кивнула. В её тихом голосе звучала неподдельная, выстраданная мудрость, которую людям не приносят просто прожитые годы — она дается только через преодоление жестоких испытаний.       Когда мы, наконец, вышли из кухни к остальным, неся подносы с едой, ужин уже шел полным ходом. Волки — эти огромные, вечно голодные парни с горячей кровью — поглощали еду с тем пугающим, первобытным энтузиазмом, который уже вряд ли можно было назвать человеческим. Казалось, они могут съесть всё, что стоит на столе, вместе с тарелками. Энергия в тесной комнате буквально гудела, вибрировала в воздухе. Смех взрывался громкими, раскатистыми волнами, перекрывая друг друга: кто-то с набитым ртом рассказывал нелепую байку, кто-то яростно спорил. Пол, едва не опрокинув стакан с соком, размахивал мускулистыми руками, отчаянно и эмоционально доказывая свою, единственно верную версию спорного момента из вчерашнего футбольного матча. Жизнь здесь, в этом маленьком доме на краю леса, била ключом, яркая, громкая и невероятно настоящая.       Когда синий вечер стал окончательно спадать на резервацию, окутывая дома густыми тенями, я вдруг почувствовала характерную, тягучую усталость. Это была приятная тяжесть в теле, которая всегда накатывает после долгого, шумного дня, до краев наполненного живыми лицами, громким смехом, запахами домашней еды и бесконечными разговорами. Снаружи уже стремительно темнело, небо над верхушками деревьев посеребрилось первой россыпью острых, холодных звезд, а мороз стал заметно плотнее, пробираясь сквозь щели старых оконных рам.       — Пора мне, — тихо сказала я, поднимаясь с нагретого места и с неохотой натягивая свою куртку. Ткань казалась жесткой и ледяной после домашнего тепла.       — Я тебя провожу, — тут же, словно только и ждал этих слов, вызвался Джейк. Он резко поднялся со стула, возвышаясь надо мной. — Ночью в лесу может быть слишком опасно, Беллз. Мало ли что.       Я лишь усмехнулась, непослушными от легкого озноба пальцами застегивая тугую металлическую молнию до самого подбородка:       — Со мной всё будет в полном порядке. Я, знаешь ли, дочь шефа полиции. У меня иммунитет к неприятностям.       — Даже шеф полиции не сможет защитить тебя от… — Джейк вдруг резко осекся, его глаза на мгновение расширились, словно он осознал, что едва не перешел какую-то невидимую черту и сказал лишнее. Он нервно сглотнул и поспешно, немного неуклюже добавил: — …от льда на дороге. Твоя резина никуда не годится.       Я мягко улыбнулась, оценив его неумелую попытку выкрутиться из ситуации.       — Спасибо за заботу, Джейк. Но я справлюсь, обещаю вести очень осторожно.       Он шагнул ближе, сокращая расстояние между нами, и порывисто обнял меня. В ту же секунду я пораженно замерла: сквозь слои моей одежды я почувствовала, как его тело излучает невероятный, обжигающий жар. Это было почти нереально, это было животное тепло, будто глубоко внутри него уже начала пульсировать и просыпаться нечто совершенно новое, мощное и пугающее.       — Приезжай ещё, слышишь? — сказал он, медленно отступая на шаг, но его темные глаза ни на секунду не отрывались от моего лица. В его взгляде читалась странная смесь мольбы и уверенности. — Ты словно… ну, ты как часть нашей банды, Беллз. Нам тебя не хватает.       Я усмехнулась — с легкой, почти незаметной иронией, но вместе с тем с глубокой, искренней нежностью, которая всегда просыпалась во мне рядом с ним.       — Обязательно, Джейк. Ещё увидимся, никуда вы от меня не денетесь.       Когда я шла по двору к своей припаркованной машине, каждый шаг отдавался гулким звуком: промерзший снег под подошвами ботинок скрипел удивительно ритмично, точно в такт моему бьющемуся сердцу. Звезды в вышине горели невыносимо ярко, прокалывая чернильный бархат неба. Воздух был кристально чист, он обжигал легкие при каждом вдохе, а откуда-то издалека, из-за стены деревьев, всё ещё доносился раскатистый смех парней. Он был живой, невероятно юный, переполненный бьющей через край энергией жизни. Но теперь, вслушиваясь в него в ночной тишине, я отчетливо улавливала в нем новую, волчью ноту: низкую, гортанную, зовущую и невероятно древнюю.       Старый красный пикап, натужно рыча двигателем, медленно полз по извилистой, обледенелой дороге, ведущей из Ла-Пуш обратно в Форкс. Тусклые желтоватые фары выхватывали из непроглядной темноты мощные стволы вековых елей. Их ветви были тяжело увешаны шапками снега, словно сама природа намеренно построила эти величественные колонны в память о той первозданной тишине, что царила здесь веками, задолго до появления людей. Небо, несмотря на звезды, казалось низким, давящим, отливающим свинцом, и в его матовой глубине лениво, словно нехотя, кружились редкие снежинки. Каждая из них падала отдельно, плавно и размеренно, как строго отмеренная мысль. Снег кружился так медленно, будто само время здесь замедлило свой привычный шаг, давая мне драгоценную возможность подумать в тишине, прожить этот странный день заново и попытаться осмыслить всё то, что я сегодня увидела и почувствовала.       В тесной кабине пикапа пахло холодным металлом, сырым морозом, пробивающимся сквозь уплотнители дверей, и едва уловимым ароматом далекого, неспокойного моря. Старая печка надсадно гудела у моих ног, изо всех сил стараясь согреть стылую кабину, а радио на приборной панели лишь тихо и монотонно шипело. Оно изредка улавливало обрывки слабого сигнала — случайные, искаженные помехами голоса из невидимого эфира, не имеющие здесь, среди леса, никакого смысла. Дорога впереди была абсолютно пуста. В этом мире не осталось ничего, кроме редких пляшущих пятен света — отражения моих собственных фар на укатанном снегу, да моего тихого, размеренного дыхания, оставляющего на промерзшем боковом стекле быстро исчезающий тонкий след тумана.       Именно в этот момент впереди, в густой пелене кружащегося снега, перед самым капотом машины метнулась непроглядно-чёрная тень. Настолько внезапно, что я не успела даже испугаться — мозг просто отключился, уступив место первобытным инстинктам, и я со всей силы рефлекторно вдавила педаль тормоза в пол. Старый пикап предсказуемо повело. Шины жалобно, почти по-человечески заскрежетали по коварному льду, машину развернуло под опасным углом, а я, вцепившись побелевшими пальцами в ледяной руль, ощутила резкий, обжигающий укол адреналина, прошивший тело от затылка до пят.       — Чёрт… — хрипло выдохнула я, чувствуя, как сердце заполошно колотится где-то в самом горле, мешая глотать воздух.       Но прежде чем я успела перевести дыхание и осознать, что мы не улетели в кювет, пассажирская дверца пикапа дёрнулась. Внутрь вместе с ледяным порывом ночного ветра скользнул Джаспер. Быстро, пугающе бесшумно, как будто он вовсе не открывал тяжёлую металлическую дверь, а соткался из самих теней леса. Тесная кабина мгновенно наполнилась его присутствием: запахом озона, морозной ночи и чем-то неуловимо сладким, дурманящим, от чего у меня мгновенно пересохло во рту.       — Господи, Хейл! — я судорожно выдохнула, прижимая ладонь к груди, пытаясь удержать сердце в ребрах. — Ты решил подработать дорожным знаком? Или просто проверяешь, работают ли у меня тормоза? Ещё пара таких фокусов, и тебе придется делать мне искусственное дыхание.       Он даже не улыбнулся моей неудачной шутке. Он сидел на потертом сиденье, идеально неподвижный, как божество, вырезанное из бледного янтаря и мрамора. В тусклом свете приборной панели его глаза мерцали темным, почти черным золотом. Пространство между нами вдруг показалось катастрофически маленьким. Его взгляд обжигал, словно физическое прикосновение, скользя по моему лицу, задерживаясь на губах и сжимая воздух в легких.       — От тебя… воняет псиной, — произнес он хрипло. В его тоне не было привычной отстраненности — только темная, вибрирующая тревога, прорезавшая голос, как лезвие, смешанная с чем-то подозрительно похожим на звериную ревность.       Я нервно сглотнула, изо всех сил стараясь не подаваться навстречу этой магнетической грации.       — А тебе стоило бы выбрать более дипломатичное начало для светской беседы, — фыркнула я, пытаясь скрыть за сарказмом дрожь в голосе. — Прости, забыла нанести перед выездом духи с ароматом вежливых вампиров. Ты что здесь делаешь, Джаспер?       Он чуть наклонился ко мне. Дистанция сократилась до непозволительного минимума. Я чувствовала исходящий от него холод, но парадоксальным образом меня тянуло к нему, словно магнитом. Его глаза потемнели еще больше, реагируя на мой участившийся пульс — он всегда знал, что именно я чувствую, даже когда я это скрывала.       — Ищу тебя, — коротко и тяжело ответил он, и от этого низкого тембра по моей коже побежали мурашки. — Элис перестала видеть твоё будущее. Совсем.       — Как — «совсем»? — осторожно переспросила я, чувствуя, как игривый настрой мгновенно испаряется.       Он медленно провёл длинными, бледными пальцами по своим светлым волосам. Это мелкое движение — такое человеческое, нервное, почти несовместимое с его смертоносной, безупречной природой — показало мне всю пугающую глубину его беспокойства. Мой взгляд невольно задержался на линии его шеи, на напряженной челюсти. В тесной машине воздух между нами сгустился до такой степени, что, казалось, поднеси спичку — и он вспыхнет.       — Никаких подобий прошлых образов, никаких линий вероятности, — сказал он тихо, не отрывая взгляда от моих глаз. — Просто абсолютная пустота. Словно ты исчезла. Исчезла из времени, Белла.       Я медленно, судорожно выдохнула, заставляя себя мыслить рационально, хотя мозг упрямо концентрировался на том, как близко находятся его губы.       — Думаю, это из-за волков. Я ведь была в резервации. Их сущность… она вполне может мешать её видениям, создавать слепые зоны. Как помехи на радио.       — Да, — кивнул он, и его взгляд скользнул к моему горлу, где отчаянно билась жилка. — Но раньше хотя бы контуры оставались. Призрачные тени. А сегодня — ничего. Только тьма. Я чувствовал… — он вдруг осёкся. Его голос стал ещё ниже, тише, превратившись в почти исповедальный шепот, от которого у меня перехватило дыхание. — Я чувствовал, что теряю тебя.       Я запнулась, не зная, как реагировать на такое шокирующее откровение. Мои руки на руле ослабли. Я хотела ответить шуткой, сказать что-то вроде «не так-то легко от меня избавиться», но слова застряли в горле. Его эмпатия сейчас, должно быть, захлебывалась от коктейля моих эмоций: страха, нежности и совершенно неуместного, тягучего вожделения.       — Сэм уже обратился? — спросил он вдруг, резко меняя тему, словно пытаясь выстроить между нами хоть какую-то стену, пока мы оба не перешли черту.       Я молча кивнула, благодарная за возможность перевести дух.       — Да. Его энергия изменилась. Он больше не просто парень из Ла-Пуш. И остальные… они на подходе. Я чувствовала этот жар.       — Это начинается снова, — произнёс Джаспер почти неслышно, глядя куда-то сквозь лобовое стекло, в кружащийся снег.       — Какая-то волчья лихорадка? — спросила я, пытаясь вернуть голосу прежнюю твердость.       — Пробуждение, — поправил он, вновь поворачиваясь ко мне. В его глазах отражалась многовековая усталость. — Наше присутствие — это катализатор. Мы как магнит для их древней крови. Чем дольше мы находимся здесь, на этой земле, тем быстрее и агрессивнее срабатывает их ген. Это… баланс, Белла. Природа не терпит диссонанса. Где появляются мы — неизбежно должны появиться и они.       Машина катилась по извилистой лесной дороге в абсолютной, звенящей тишине, которую нарушало лишь монотонное гудение старой печки да хруст шипованных шин по обледенелому асфальту. Только снег ложился мягкими, гипнотическими хлопьями на капот моего дребезжащего пикапа, а за окном казалось — мир распадается на замедленные кадры, погружаясь в белую, непроглядную кому.       Но внутри тесной кабины никакого спокойствия не было и в помине. Пространство между мной и Джаспером искрило от невысказанного напряжения, сгущаясь до консистенции густого сиропа. Я чувствовала его присутствие каждой нервной клеткой. От него исходил тот самый сводящий с ума аромат морозной ночи, сухих листьев и чего-то электрического, от чего по моему позвоночнику то и дело пробегали предательские мурашки. Я вцепилась в руль так, что костяшки пальцев побелели, изо всех сил стараясь смотреть только на дорогу, хотя всё мое существо неумолимо тянулось к нему, словно стрелка компаса к магнитному полюсу. Эта гравитация была почти болезненной.       — Белла, — вдруг произнёс он после долгой паузы. — Могу я задать вопрос?       Его голос — низкий, бархатистый, с едва уловимыми отголосками старого южного акцента — прозвучал в тишине машины так внезапно, что я вздрогнула. Это было похоже на физическое прикосновение.       — Конечно, — отозвалась я, стараясь, чтобы голос звучал максимально безразлично, хотя сердце тут же предательски забилось о ребра, как птица в клетке.       Он молчал еще несколько секунд. Я краем глаза видела, как он повернул голову. Его янтарный взгляд буквально прожигал мой профиль.       — Что ты на самом деле такое?       Вопрос прозвучал тихо, но с такой обезоруживающей прямотой, что я на мгновение забыла, как дышать. Воздух в легких застрял. Я скосила на него глаза, пытаясь скрыть внезапную панику за привычной броней иронии.       — Человек, определенно, — я изогнула бровь и чуть наклонила голову в его сторону, игриво улыбаясь, отчаянно надеясь перевести этот опасный допрос в плоскость банального флирта. — Не слышишь стук моего сердечка? Оно сейчас колотится так громко, что, боюсь, перебудит медведей в округе. Или у вампиров со временем слух падает? Тебе следует одолжить стетоскоп у Карлайла.       Но Джаспер даже не улыбнулся. Его лицо оставалось пугающе неподвижным, словно высеченным из мрамора.       — Не играй со мной.       В его голосе не было угрозы, ни капли. Но там была такая абсолютная, сокрушительная серьёзность, что моя игривая улыбка начала медленно сползать. Пространство между нами словно сжалось еще сильнее.       — Я чувствую силу, — продолжил он, и его тембр стал еще ниже, вибрируя где-то на грани шепота. — Не волчью. Не вампирскую. Что-то иное. Глубже. Древнее. Как если бы время само в тебе задерживалось, скручивалось в спираль, отказываясь подчиняться законам природы. Твои эмоции… они звучат не как человеческие. В них есть эхо чего-то такого, чего я не встречал за все свои полтора века.       Я сглотнула пересохшим горлом. Его слова проникали под кожу, заставляя чувствовать себя абсолютно раздетой, беззащитной перед этим эмпатом, который видел меня насквозь. Но инстинкт самосохранения — и дурацкая привычка защищаться — взяли верх над благоразумием.       — Майор, — я хмыкнула, с нарочитой небрежностью поправляя прядь волос, упавшую на лицо, — если это какой-то новый, изощренный способ сказать мне о своих чувствах или попытаться затащить на свидание, то, честно говоря, слабовато. Пока твердая троечка из десяти. Рекомендую классику: цветы, конфеты, комплименты моим глазам, а не разговоры о древних аномалиях…       Я не успела договорить.       Его реакция была быстрее, чем вообще мог зафиксировать несовершенный человеческий глаз. Белая, неестественно холодная, как арктический лед, рука метнулась через разделяющее нас тесное пространство кабины и железной, безжалостной хваткой сомкнулась на руле прямо поверх моих побелевших от напряжения пальцев. От этого резкого, властного контакта меня обдало электрическим разрядом, прошившим тело до самых костей, но в следующую долю секунды Джаспер с пугающей, нечеловеческой силой рванул рулевое колесо вправо.       — Эй! Какого… — только и успела истошно вскрикнуть я, когда легкие сдавило от перегрузки.       Тяжелый пикап взвизгнул стертыми покрышками, словно раненое животное. Нас с чудовищной силой занесло на обледенелой трассе. За окном безумным, тошнотворным калейдоскопом замелькали черные стволы вековых сосен и смазанные пятна грязного снега. Гравий брызнул из-под колес, как настоящая шрапнель, барабаня по металлу. Ремни безопасности безжалостно впились в ключицы, выбивая из меня остатки воздуха, когда машина, чудом — исключительно благодаря его дьявольским рефлексам — избежав лобового столкновения с огромным деревом, жестко спрыгнула на обочину. Нас подбросило так, что я едва не ударилась головой о потолок, и пикап замер под опасным, неестественным наклоном. Мотор обиженно кашлянул, захлебнулся и заглох.       В тесной кабине мгновенно повисла оглушительная, звенящая в ушах тишина, прерываемая только моим судорожным, хриплым дыханием и бешено колотящимся о ребра сердцем. Густой запах жженой резины и морозного леса ударил в ноздри. Адреналин затопил кровь кислотой, смешиваясь с дикой, первобытной яростью и тем самым темным притяжением, которое я испытывала к нему и которое сейчас ненавидела всей душой. Джаспер находился так невыносимо близко, что его каменное плечо прижималось к моему, а его длинные пальцы всё ещё собственнически накрывали мои трясущиеся руки на руле.       Мой шок длился ровно секунду, а затем его сменило чистое, ослепляющее бешенство.       — Ты совсем рехнулся?! — взорвалась я, резко выдергивая свои руки из-под его ладони и всем корпусом разворачиваясь к нему. Мой голос дрожал, срываясь на высокие ноты от зашкаливающей злости и только что пережитого первобытного ужаса.       Наши лица оказались в катастрофически опасной близости, но страх перед хищником внутри него сейчас полностью вытеснился человеческим негодованием.       — Ты вообще соображаешь, что творишь?! — я почти кричала, впиваясь ногтями в собственные ладони, чтобы не ударить его по этому идеально спокойному, мраморному лицу. — Из нас двоих бессмертный — ты, Хейл! Ты! Если бы мы врезались в этот ствол, ты бы просто выбил дверь, отряхнул свою чертову дизайнерскую куртку и пошел дальше пешком, даже не сбив дыхание! А меня?! Меня бы пришлось собирать по кускам с лобового стекла и соскребать с приборной панели! Тебе, с высоты твоей вампирской неуязвимости, не приходило в голову, что человеческое тело имеет дурацкую привычку ломаться?! Что у меня кровь, кости и органы, которые превращаются в кашу от таких маневров?!       Я задыхалась от возмущения, грудь тяжело вздымалась. Слова вылетали изо рта горячими, прерывистыми облачками пара, оседая влагой на его ледяной коже. Меня трясло от осознания того, как легко он распоряжался моей безопасностью, как играючи принимал решения за нас обоих.       Он не отодвинулся ни на миллиметр. Его лицо оставалось непроницаемым, но глаза — эти невероятные глаза, потемневшие от нахлынувших эмоций и жажды — смотрели прямо в мои, гипнотизируя, затягивая в омут.       Но вместо слов извинений или хотя бы объяснений Джаспер сделал то, чего я никак не ожидала в тот момент.       В следующее мгновение мир вокруг просто исчез. Он подался вперед с пугающей, истинно хищной скоростью, от которой у меня перехватило дыхание. Его холодная рука скользнула от руля к моему затылку, стальной хваткой зарываясь в волосы и лишая любой возможности отстраниться, а вторая властно и тяжело легла на талию, притягивая к себе. Он одним неуловимым движением подался навстречу, безжалостно вжимая меня в спинку старого автомобильного сиденья. Пружины жалобно скрипнули, сдаваясь под его натиском, когда его губы накрыли мои.       Поцелуй был резким, отчаянным, почти грубым, словно он пытался заткнуть меня, поглотить мой гнев целиком. От его прикосновения по моим венам ударил ослепительный разряд тока. Ледяной холод его совершенной кожи контрастировал с первобытным жаром, внезапно вспыхнувшим в моей крови, заставляя кожу гореть.       На секунду — одну жалкую, предательскую секунду — я замерла, ошеломленная этим напором. Мое тело, всё ещё наэлектризованное адреналином, просто отказалось подчиняться разуму. А затем я почувствовала это. Его дар обрушился на меня невидимой, удушающей волной. Я физически ощутила, как чужая воля вторгается в мою голову, насильно стирая мой страх, разглаживая мою справедливую ярость, затапливая сознание чистым, пульсирующим желанием. Его желанием. Мой собственный гнев растворялся, заменяясь неестественной, навязанной эйфорией и жаждой ответить на поцелуй. Разум заволокло густым, сладким туманом, а руки, предав свою хозяйку, сами собой дернулись вверх, чтобы вцепиться в его каменные плечи. Это было возмутительно. Это было незаконно. И это пьянило до потери сознания.       «Очнись, идиотка!» — истошно завопил мой собственный разум, пробиваясь сквозь вязкую, одурманивающую пелену чужого влияния.       Словно сработал глубинный инстинкт самосохранения: где-то внутри меня с оглушительным лязгом захлопнулись невидимые двери, инстинктивно выставляя глухие, непроницаемые ментальные щиты против его подавляющего воздействия. Я с силой вырвала свое сознание из-под сладкого гипноза его эмпатии. Наваждение лопнуло, как мыльный пузырь, и на меня с удвоенной силой обрушилась ледяная реальность вместе с обжигающим чувством нарушенных границ.       Собрав всю свою жалкую человеческую силу в кулак, я уперлась дрожащими ладонями в его твердую, как гранит, грудь и грубо, со всей доступной мне яростью отпихнула его от себя. На удивление, он позволил это сделать, плавно отстранившись ровно настолько, чтобы я снова могла дышать морозным воздухом, а не его дурманящим ароматом. Я уставилась на него, тяжело и прерывисто хватая ртом воздух, чувствуя, как пылают покрасневшие от его жесткого поцелуя губы. Мой взгляд метал настоящие молнии.       — И вот так ты называешь свое «дай мне шанс просто быть рядом»?! — выплюнула я, и мой голос вибрировал от вернувшегося бешенства, эхом отражаясь от стекол заглохшего пикапа. — Мы договорились дружить, Хейл! Просто общаться! А ты мало того, что едва не угробил меня, так еще и наглым образом влез мне в голову и собирался засунуть свой ледяной язык мне в глотку! Это твоё понимание дружбы?!       Он даже не попытался отвести взгляд или сделать вид, что ему стыдно. Его потемневшие глаза хищно блеснули в полумраке тесной кабины, а на идеально вылепленном, мраморном лице медленно расцвела кривая, чертовски самодовольная полуулыбка, от которой у меня по спине пробежал еще один табун мурашек.       — Не сдержался, — низко, с вибрирующей хрипотцой произнес он и тихо, почти снисходительно хмыкнул, словно моя яростная вспышка его не только не задела, но и откровенно забавляла.       — Не сдержался?! — я задохнулась от возмущения, чувствуя, как от концентрированной, обжигающей злости у меня начинают мелко и противно дрожать руки. Воздуха в легких катастрофически не хватало, слова вырывались вместе с облачками пара в остывающем салоне. — Это твое единственное, жалкое оправдание? Ты же столетний вампир с хваленым, возведенным в абсолют самоконтролем, а не какой-то озабоченный, не умеющий держать себя в руках подросток на вечеринке!       Слова резали тишину, как стекло. Я резко развернулась на сиденье, чувствуя, как куртка неприятно скрипнула по обивке, и потянулась к ручке дверцы. Мной двигало лишь одно отчаянное желание — оказаться как можно дальше от этого тесного, давящего на психику пространства. Весь пикап, казалось, был насквозь пропитан его запахом: морозная хвоя, озон перед грозой и что-то неуловимо-острое, хищное, от чего волоски на затылке вставали дыбом. Пусть на улице бушует ледяная метель, бросая в стекла горсти колючего снега, пусть до ближайших огней города топать несколько миль по сугробам, проваливаясь по колено, но оставаться с ним в одной машине сейчас было физически невыносимо. Воздух между нами искрил от напряжения.       Однако мои замерзшие пальцы не успели даже коснуться холодного пластика дверной ручки. С пугающей, нечеловеческой скоростью, которую мой человеческий глаз просто не смог зафиксировать — лишь смазанное пятно движения, — его рука метнулась вперед. Словно стальной капкан захлопнулся. С глухим, угрожающим стуком его ладонь впечаталась в стекло прямо поверх моей головы. Дверь оказалась намертво заблокирована, а я оказалась в ловушке. Хейл плавно, как большая кошка, навис надо мной, полностью загородив собой и без того тусклый, дрожащий сквозь пелену снегопада свет одинокого уличного фонаря. От него веяло арктическим холодом.       — Ты никуда не пойдешь, — обманчиво мягко произнес он. В его глубоком баритоне не было ни крика, ни открытой угрозы, но эта каменная непреклонность пугала куда сильнее любой истерики. Звук его голоса завибрировал в моих ребрах.       — Да лучше я насмерть замерзну в этом чертовом лесу, превращусь в ледышку, чем проведу с тобой еще хоть одну лишнюю секунду! — прошипела я, инстинктивно вжимаясь в жесткую спинку водительского сиденья, отчаянно пытаясь увеличить расстояние между моим лицом и его идеальными, мраморными чертами. — Открой дверь. Сейчас же. Ты же не можешь причинить вреда своей истинной паре! Или легенды врут, и для тебя нет никаких границ?!       При упоминании нашей связи его лицо неуловимо изменилось. Золотистые радужки его глаз, секунду назад сиявшие во мраке, стремительно потемнели, заливаясь чернотою, пока почти полностью не слились со зрачком, превращая взгляд в бездонные провалы. В тесной кабине пикапа повисла тяжелая, неестественно густая тишина. Она давила на барабанные перепонки, нарушаемая лишь моим сбитым, рваным дыханием да жалобным завыванием ветра снаружи. Я кожей, каждым оголенным нервом ощущала, как его специфический дар невидимыми, тяжелыми волнами кружит вокруг моих наспех возведенных, хрупких ментальных барьеров. Он ощущался как голодный хищник, методично ищущий малейшую трещину, малейшую слабину в стене моего гнева, чтобы прорваться внутрь.       — Твой пульс стучит как безумный, — медленно, с тягучей интонацией, словно пробуя каждое слово на вкус, проговорил он. Его взгляд, обжигающий даже сквозь мрак, скользнул по моему подбородку, спустился к шее и на мгновение задержался там, где под тонкой кожей бешено, выдавая мою панику, билась вена. А затем его глаза снова поднялись к моим. В его голосе, сквозь маску отстраненности, проскользнуло неподдельное, почти детское любопытство. — Ты злишься, да. Ярость просто кипит в тебе, отравляя кровь адреналином. Но под ней… нет страха. Ни капли. Почему ты до сих пор меня не боишься? Я ведь только что доказал, что могу сломать твою волю за одну жалкую секунду.       — Потому что я слишком зла, чтобы тратить драгоценное время на страх перед тобой, — огрызнулась я, до боли сжимая челюсти и изо всех сил стараясь, чтобы предательский голос не дрогнул. — И мою волю ты не сломал. Раз я сейчас в сознании, сижу здесь и готова голыми руками выцарапать тебе твои черные глаза — значит, я все еще принадлежу себе. А теперь убери свою ледяную лапу от моей двери, придурок.       Он замер на долю секунды, а затем тихо рассмеялся. Это был глубокий, бархатный звук, вибрирующий где-то в его широкой груди, заполняющий собой все пространство салона. Этот искренний, расслабленный смех совершенно не подходил к той смертельной угрозе, что исходила от его позы, и от этого диссонанса дезориентировал меня еще больше, заставляя мысли путаться.       — Что за тайну ты хранишь, маленькая упрямица, что так яростно, так отчаянно защищаешься? — его шепот коснулся моего лица, заставляя по спине пробежать табун мурашек.       — Ты будешь последним во всей вселенной, кому я о ней расскажу, — буркнула я, резко сбрасывая оцепенение.       Пользуясь тем, что он немного отстранился, я подалась вперед. Мои руки с силой обхватили холодный руль, пальцы нащупали ключ в замке зажигания. Резкий поворот кисти — и мотор старенького пикапа надсадно чихнул, а затем ровно зарычал, оживляя приборную панель теплым оранжевым светом и пуская спасительное тепло из печки.       — Вы все, вампиры, такие неадекватные, или это у тебя индивидуальная патология? — бросила я, врубая передачу и глядя прямо в лобовое стекло, отказываясь больше встречаться с ним взглядом.       Хейл даже не подумал отодвинуться. Вместо того чтобы проявить хотя бы каплю уважения к моему личному пространству, он плавно, с пугающей хищной грацией скользнул обратно на пассажирское сиденье. Кожаная обивка даже не скрипнула под его весом. Он развернулся ко мне всем корпусом, по-кошачьи подгибая длинные ноги, и небрежно подпер голову рукой. В тусклом, зеленоватом свете приборной панели его лицо действительно казалось высеченным из холодного, безупречного античного мрамора — ни единого изъяна, ни одной лишней морщинки. Тени ложились на острые скулы, делая их еще более выразительными, а губы, которые я изо всех сил старалась не замечать, изогнулись в откровенно порочной, дразнящей полуулыбке, обещающей одновременно и катастрофу, и сладкое безумие.       — О, уверяю тебя, это исключительно моя индивидуальная особенность, — его голос понизился на октаву. Звук завибрировал в тесном пространстве машины, превратившись в бархатный, тягучий шепот. Он словно обрел физическую форму, оглаживая мою шею и заставляя крошечные волоски на затылке встать дыбом. — И, смею заметить, обостряется она только в твоем присутствии.       Я выразительно закатила глаза, вкладывая в этот жест весь сарказм, на который была способна, всем своим видом показывая, насколько меня не впечатляют его дешевые речи. Решительно выдохнув, я потянулась к рычагу переключения передач, чтобы поскорее тронуться с места. Но Хейл, как и всегда, оказался быстрее. Я даже не уловила движения — просто в следующее мгновение его длинные, пугающе ледяные пальцы мягко, но непреклонно накрыли мою ладонь. Контраст его мертвенного холода и пылающей от волнения кожи выбил у меня почву из-под ног.       — Не трогай, — процедила я сквозь зубы. Я попыталась резко выдернуть руку, но он лишь чуть крепче сжал пальцы — не причиняя боли, но давая понять, что я никуда не денусь. Его большой палец принялся медленно, гипнотически поглаживать костяшки моих пальцев. Каждое невесомое прикосновение посылало обжигающие искры электрического тока прямо вверх по предплечью, заставляя сердце биться где-то в районе горла.       — Не могу, — просто и до одури искренне ответил он. Жидкое золото в его глазах, казавшееся в темноте фосфоресцирующим, начало вытеснять привычную угольную черноту. Радужка искрилась откровенной насмешкой и чем-то еще… чем-то настолько жарким и глубоким, что мне захотелось отвести взгляд, чтобы не сгореть заживо. — Ты даже не представляешь, насколько очаровательной, невероятно живой ты становишься, когда пытаешься испепелить меня своим праведным гневом. Твои щеки так восхитительно краснеют… и я готов поклясться своей бессмертной душой, что это не от мороза.       — Это от непреодолимого желания придушить тебя голыми руками, — я гордо вздернула подбородок, категорически отказываясь отводить взгляд. Мы смотрели друг на друга как два дуэлянта перед выстрелом, хотя мое глупое сердце, предательски игнорируя инстинкт самосохранения и здравый смысл, выстукивало по ребрам совершенно неадекватный, бешеный ритм.       — М-м-м, сколько скрытой страсти, — Хейл тихо, хрипловато рассмеялся. Этот звук заполнил салон уютным, почти интимным теплом. Он подался еще ближе, так что расстояние между нами сократилось до непозволительного, опасного минимума. Я чувствовала аромат хвои, морозного ветра и чего-то пряного, исходящего от него. Его мерцающий взгляд медленно, словно пробуя на вкус, скользнул от моих широко распахнутых глаз к губам, и задержался там на секунду дольше, чем позволяли приличия. — Знаешь, большинство людей сочли бы за величайшую честь оказаться наедине с вампиром в таком романтичном заснеженном лесу. Особенно если учесть, что я, ко всему прочему, чертовски хорош собой.       Я возмущенно фыркнула, чувствуя, как тщательно возведенная мной бетонная стена праведного гнева начинает угрожающе трещать по швам под мощным напором его многовекового обаяния.       — Твоя невероятная скромность уступает только твоему хваленому самоконтролю, — парировала я, стараясь дышать ровно.       — Зачем скромничать, когда просто констатируешь неоспоримые факты? — он грациозно склонил голову набок. Густая прядь темных волос, словно живая, упала ему на бледный лоб. Осторожно, медленным, выверенным жестом, словно приручая напуганного дикого зверька, Хейл протянул свободную руку. Его пальцы бережно подхватили выбившуюся прядь моих волос и заправили ее за ухо. При этом его кожа мимолетно, словно случайно, коснулась чувствительной линии моей шеи. Этот легкий контакт вызвал целую бурю мурашек, прокатившихся по всему телу. — Признайся, маленькая упрямица. Под всеми этими шипами, колючками и ядовитыми фразами… тебе ведь до смерти нравится моя компания. Иначе ты бы уже давно вдавила педаль газа в пол и гнала отсюда прочь, а не сидела бы здесь, замирая от того, как близко я нахожусь.       Мое дыхание на мгновение полностью сбилось. Я сглотнула пересохшим горлом, физически чувствуя, как пульс испуганной птицей бьется под тонкой кожей, ровно под тем самым местом, которого только что коснулись его ледяные, сбивающие с мыслей пальцы.       — Твоя самоуверенность переходит все мыслимые и немыслимые границы, — наконец выдавила я, борясь с нехваткой кислорода. Я очень старалась, чтобы голос звучал твердо, холодно и насмешливо, но предательская, дрожащая хрипотца все-таки выдала мое волнение с головой.       Собрав в кулак жалкие остатки воли и гордости, я резко дернула руку на себя. На этот раз он позволил мне освободиться. Его длинные пальцы медленно, неохотно разжались. Напоследок они скользнули по моей ладони бархатным прикосновением, словно он с сожалением отпускал свою самую любимую, драгоценную игрушку.       — Возможно, — мягко, с легкой снисходительностью согласился вампир. Он плавно, текучим движением откинулся на спинку пассажирского сиденья. Расстояние между нами снова стало условно безопасным, позволив мне наконец сделать полноценный вдох. Но его тяжелый, мерцающий расплавленным золотом взгляд продолжал внимательно, почти осязаемо ощупывать мой профиль в темноте салона. — Но согласись, так проводить время гораздо интереснее, чем слушать неловкое, тягостное молчание.       Я резко отвернулась, уставившись прямо перед собой на заснеженную грунтовку, выхваченную из густого лесного мрака ярким желтым светом фар. Снежинки лениво кружились в световых лучах. Мои щеки пылали так, будто автомобильная печка работала на максимальной мощности прямо мне в лицо. Мертвой хваткой вцепившись обеими руками в руль, чтобы скрыть их предательское, мелкое дрожание, я наконец-то с силой перевела рычаг коробки передач, отчаянно желая оставить этот момент позади.